Человек у окна

Ему исполнилось тридцать пять. Роли стали обходить стороной. Не то чтобы вовсе не давали – давали, конечно: слугу с одной репликой или тень в массовке. Но главных – тех, где можно кричать, плакать, разбивать сердце о рампу – не было. И он начал пить даже на репетициях, тихонько, из термоса с чаем.

К вечеру он валился с ног. Худой, невысокий, с тёмными волосами, зачёсанными на старомодный пробор, и с носом – греческим, красивым, как у античного героя. Этот нос казался теперь единственным доказательством его былого величия, памятником самому себе.

У него была женщина. И от неё – дочь, девочка, с косичками и доверчивыми глазами. Он не жил с ними. Приходил, играл в куклы, слушал, рассказы о ценах в магазине, целовал дочь в пахнущую детским кремом щёчку и убирался в свою съёмную комнатушку.

Там перед окном стояло кресло – глубокое, скрипучее, с деревянными ручками, отполированными временем. Он падал в это кресло, как в пропасть, и отпускал взгляд.

А за окном была стена соседнего дома, кирпичная, красная, в трещинках. И если повернуть голову – ещё стена, и ещё. Они окружали его, эти стены, смыкались вокруг, как декорации плохой пьесы. Он всё постиг, казалось ему в эти вечера. Постиг тщету аплодисментов, мимолётность любви, хрупкость отцовства, горечь водки с солёным крекером на пустой желудок. Но ни в чём не разобрался. И ничего не нашёл для себя. Ни якоря, ни даже щепки, за которую можно ухватиться.

В тот вечер он как обычно купил бутылку. Не для компании – для тихой, приватной беседы с самим собой. Свернул крышку, хлебнул из горлышка, ощутив знакомый жгучий путь к пустоте внутри. Закурил, не вставая с кресла, прямо в комнате. Дым клубился призрачными фигурами в луче уличного фонаря – вот будто ангел, вот будто демон, вот будто лицо его дочери.

Он задремал. Сигарета выскользнула из расслабленных пальцев и упала на старый плед, подарок той самой женщины много зим назад.

Сначала был только запах – едкий, чужой, настойчивый. Потом – треск, тихий, как шёпот. Он открыл глаза и увидел: по краю пледа побежал живой, жадный огонь. Оранжевый язык лизал воздух, уже почти касаясь его руки.

Он вскочил, схватил плед, стал бить им о пол, о кресло, душить огонь руками, пока не почувствовал боль и не увидел чёрные, обугленные дыры и пепел. Потом сел на корточки среди дыма и гари, трясясь мелкой дрожью. Сердце стучало где-то в горле. Он испугался. Не за вещи, не за комнату. Он испугался этой лёгкости, с которой всё может кончиться. Просто так. По неосторожности. От одной выпавшей сигареты.

Он сел на пол спиной к стене в углу у окна, снова начал пить и не заметил, как провалился в сон. На этот раз – яркий, словно луч софиста.

Актёр стоял на пустой, огромной сцене. Не своей провинциальной, а какой-то невообразимой – из мрамора и золота, уходящей в темноту. На нём была простая, почти нищенская хламида, а в руках маска из дерева с закрытыми глазами и кротким, смиренным ртом.

Актёр поднёс маску к лицу. Дерево оказалось живым, мягким. Оно слилось с его кожей, с его большим носом, с морщинами у глаз. И когда он открыл глаза, то понял, что видит мир не глазами актёра, а каким-то иным, глубоким, принимающим зрением.

Сцена перестала быть сценой. Она стала полем. Потом берегом моря. Потом комнатой его дочери. Декорации менялись, как облака, но он оставался в центре, неподвижный, в своей маске смирения. Актёр увидел свою женщину, несущую тяжёлые пакеты, и впервые почувствовал не вину, а благодарность. Увидел режиссёра, раздающего роли молодым, и понял: его время кричать со сцены прошло. Пришло другое время.

И тогда стены – те самые, кирпичные, что были видны из его окна – раздвинулись, как занавес в начале второго акта. За ними открылся двор с голыми деревьями, снег у подъезда, окна дома напротив, где горел свет. Вокруг была просто жизнь. Место, где он есть.

Из глубины этого сна пришли чьи-то слова, тихие и ясные, как утренний воздух после дождя: когда душа научится смирению, ни уныние, ни скорбь уже не смогут не приблизиться к ней, и тогда наполнится она радостью и веселием.  Актёр почувствовал, что  освобождается от самого себя, от груза своих обид, своих претензий к миру, своего «греческого профиля», который должен был украшать афиши, а был просто частью его лица.

Он проснулся от первого луча солнца, упавшего на полкомнаты. Пахло гарью и пеплом. У ног лежал обгоревший плед.

Он поднялся, выглянул в окно. Стена была на месте: та же кирпичная кладка, те же трещинки. Но что-то изменилось. Может быть, угол падения света. Может быть, что-то внутри. Стена больше не давила. Она просто была. Кирпич, раствор и время.

Он подставил руку под тонкий, упрямый луч солнца, что заглянул в его жилище. Ему показалось, что это не солнечный луч, а рука кого-то другого, большого и тихого, легла на его ладонь.

 Нужно было смириться – не с поражением, а с тем, что ты всего лишь человек у окна. Но и этого более чем достаточно, чтобы следующий вдох был чуть легче, а стена за окном – чуть дальше.