накат

Накат

  Часть первая. Отвод

  Нас отвели недалеко и ненадолго.
  В воздухе висело что-то такое, что бывает перед грозой или перед большим парадом. Только парад этот был генеральный, а нам от него ничего хорошего не светило. Все это чувствовали, но молчали — на войне лишние разговоры ни к чему.
  Отвели прямо в лес, километров в трех от нашей бывшей позиции. Там стояла землянка, где размещалось БК. Мы зашли внутрь — тепло, сухо, пахнет порохом и деревом. И главное — можно было спокойно поесть, не ожидая, что в котелок прилетит мина.
— Красота, — сказал Чиж, разваливаясь на ящиках. — Прям санаторий.
— Санаторий, блин, — хмыкнул Химик. — Только вместо моря — миномёты.

  Обед собрали быстро. Из трофеев.
  У хохлов пайки отличались от наших. Склонность к национальной кухне чувствовалась сразу. Мне запомнился борщ в пакете — разогрел, и через пять минут у тебя суп, почти как дома. И кукурузная каша, сладкая, непривычная. Никаких тебе десертов — только это. А в наших либо шоколад, либо батончики с орехами, с начинкой — очень даже ничего.
— Слышь, — сказал Чиж, жуя кукурузную кашу и кривясь, — они что, сладкоежки? Как это есть?
— Ешь, не ной, — ответил я. — Трофейная еда — самая вкусная. Потому что бесплатная.
  Мы сидели в землянке, грелись, перебрасывались шутками. Кто-то травил байки, кто-то просто молча курил, глядя в потолок. Но все чувствовали: это затишье перед бурей.

  К вечеру подтянулся народ. Человек двенадцать, кто откуда — сборная солянка. Назначили командира, позывной Стрела. Мужик лет сорока, с глазами, которые видели много, и с голосом, который не повышал, но слушались все.
  Выдали БК. Патроны, гранаты, дымовые шашки. Всё по-взрослому.
— Готовьтесь, — сказал Стрела. — Завтра, может, уже сегодня ночью.
— Куда идём? — спросил кто-то.
— Увидите, — загадочно ответил он. И добавил: — По первой серости стартанём.
  Я посмотрел на Чижа. Тот пожал плечами. Мы уже привыкли: на войне лучше не знать, куда идёшь. Узнаешь, когда придешь. Если дойдёшь.

  Стартанули по первой серости.
  Это когда уже не ночь, но уже не вечер — самое темное время. Бежали быстро, налегке, но с полной выкладкой. Пробежали мимо нашей старой позиции, где ещё недавно сидели. Потом дальше, ещё километр, может, полтора.
  В овраге наткнулись на странное строение. Бетонная будка с дверью как в бомбоубежище — тяжёлой, герметичной. Закрыто. А вокруг лежали с десяток наших пацанов. Видно, бой здесь был не на шутку.
  Мы пробежали мимо, стараясь не смотреть. Но я успел заметить: у одного лицо было спокойное, как будто он просто спал. И снег вокруг него был красный.

  Дальше был ручей.
  Зима, всё замёрзло, но ручей, видимо, тёк подо льдом. Командир, Стрела, ступил — и провалился по колено. Выбрался, матерясь, но виду не подал. Кто ж знал, что это будет его предсмертное ранение?
— Ничего, — сказал он, отжимая штанину, — до свадьбы заживёт.

  Не зажило. Через несколько часов его не стало.
  Я потом часто думал: вот ведь как бывает — человек провалился в ручей, промочил ноги, а через день погиб. И никто не свяжет эти события, а они связаны. Потому что если б не промочил, может, по-другому бы всё сложилось. Может, не встал бы в полный рост. Может, не прилетело бы.
  Но это уже философия.

Часть вторая. Позиция

  Начался миномётный обстрел.
— Рвём! — заорал Стрела, и мы рванули, как зайцы.
  Вбегаем на свежеотбитую позицию. Там окопы, недоделанные, наспех. Команда: занять оборону.
  Я нашёл недоделанный окоп — около метра  глубиной, не больше. В него мы втроём нырнули: я, Чиж и ещё один парень, позывной Химик. Обстрел такой, что головы не поднять. К нам пыталось влезть ещё двое, но не влезли — остались снаружи, прижались к брустверу.
— Тесно, — сказал Химик.
— Зато не скучно, — ответил Чиж.
  В окопе холодно, сыро. Начинаем лихорадочно закапываться. Навыки есть: шомпол, банки — всё уже знакомо. Вспомнил про садовую пилку, которую недавно нашёл. Жалко, потерял потом.
  В перерыве обстрела осмотрелся. С одной стороны овраг, с другой метров пятьдесят лесополоса, а дальше поле. Достал гаджет, глянул карту: мы в центре, на выступе. А кругом — хохлы. Красные точки, как сыпь.
— Весело, — сказал Чиж.
— Ага, — ответил я. — Курорт. Только путёвку дали пожизненную.
  Пока бежал, меня зацепило осколком. По ягодице. Больно, крови много, штанина мокрая. Но стыдно с таким ранением идти — засмеют. Решил: справлюсь сам. Сел в сугроб, прижал рану снегом. Мысль простая: кровь замёрзнет, остановится.
  И сработало.

  Потом, когда осматривал позицию, нашёл много интересного. Вокруг валялись зарядки для раций— видно, у хохлов тут был штаб. Стоят «морковки» у дерева — это выстрелы для гранатомёта, их так за форму называли. Рядом и сам гранатомётчик лежит. С пулемётом. Я хотел пулемёт взять — наш, ручной, ПКМ, — но подумал: вдруг заминирован? Не стал.
  Хохлов, которые лежали рядом, пацаны оттащили в сторону. Чтоб не мешали.
— Куда их? — спросил кто-то.
— В кювет, — ответил Чиж. — Пусть лежат, пока свои не заберут.
  Я посмотрел на одного. Молодой совсем, лет двадцати. Лежит, глаза открыты, в небо смотрит. И снег на ресницах тает.
  Пока затихло, расползались по окопчикам и ямам. Я взял из кучи хохлацких вещей что-то мягкое — какой-то спальник, кажется, — подложил под зад, чтобы сидеть и прижимать рану. Расселись, ждём.
  Командиру пришло: занять оборону, ждать накат. Грандиозный, по всей линии.
— Готовьтесь, — сказал Стрела. — Будет весело.
— Люблю веселье, — пробормотал Химик.
— Увидим, как ты запоешь, — ответил Чиж.

  Только немного окопались — началось.
  Такой обстрел, что земля дрожала. Прилетало ежеминутно, без перерыва. Мы вжались в землю, в стенки, в грязь. Казалось, что каждая следующая мина — твоя.
  Ждём час, два, десять. Не утихает.
  Затихло только ночью.
  Я выглянул. Луна светила ярко, и в этом свете всё вокруг казалось неестественным, как на фотографии. Лес, поле, окопы — всё застыло.
— Красота, — сказал Чиж.
— Ага, — ответил я. — Прям открытка. «Привет из ада».

  Часть третья. Ночь

  Перекличка.
  У нас четверо — двести. Только познакомились с ними. Лежат теперь рядом, накрытые спальниками. Мы договорились перекликаться каждые полчаса. Чтоб знать, что живые.
Погода ясная, небо чистое. Звёзды светят, как в мирное время.
— Значит, всё хорошо, — сказал Чиж. — Раз звёзды видно.
— Ага, — ответил я. — Прям курорт. Только мёртвые рядом.
  Я посмотрел на одного из наших. Он лежал метрах в трёх, укрытый плащ-палаткой. Я даже имени его не знал. Просто познакомились перед броском, а через час его уже не стало.
  Вот так на войне. Люди появляются и исчезают, как тени. И ты ничего не можешь с этим сделать.

  Вдруг прилетело.
  Я даже не услышал — просто удар в грудь, хруст, и темнота.
  Очнулся — не могу вздохнуть. Задыхаюсь. Паника. И всё-таки с шумом, со свистом вдохнул. Думал, в груди дыра. Нет, только боль. Не пошевелиться.
  Пацаны суетятся вокруг, слышу их голоса:
— Да его!.. Вон чем!.. Броник в десяти метрах!
  Оказывается, хвостовик от мины прилетел. Броник сбило, отбросило. А я думал — бревно. Лежу, шевелиться не могу.
  Пацаны начинают смеяться:
— Будешь теперь на вечной фишке стоять! Согнуться не можешь — стой, наблюдай!
  Я и правда согнуться не мог. Только через сутки смог сесть.
  Обстрел продолжался. Я стоял, башка наружу из окопа. Когда смог сесть, сразу отключился. Очнулся — рядом командир.
— Скорей бы в накат, — говорит Стрела. — Хоть умереть по-человески. С собой хохлов прихватить. А то ноги отморозил — подохну раньше, чем повоюем.
— Ботинки сухие сними с того, — киваю я на убитого.
  Он машет рукой:
— Не могу. Чужое не ношу. Примета.
  Ушёл. Погиб через час. В последний накат не сходил.
  Я потом думал: может, если б ботинки снял, остался бы жив? Глупо, конечно. Но на войне веришь во всё. Потому что логики нет.

  Взрыв рядом. Не миномётный — другой звук, резкий, хлёсткий. Крик:
— Пацаны, помогите!
  Это сосед. Я сразу понял: что-то не так. Он подорвал себя гранатой. Ногу накрыл броником и взорвал. Ногу оторвало. Орёт от боли, сам накладываетт жгут, перевязывает.
  Самострел.
  Я знал правило: за 500 — самострел обнуляют. Если сдашь — самим плохо будет. Бог ему судья.
— Чего орёшь? — крикнул Чиж. — Сам виноват!
— Больно! — орёт тот. — Помогите!
— Сейчас поможем, — буркнул Химик. — Эвакуацию вызвали.
  Вызвали эвакуацию.
  Рядом ещё один с раздробленной кистью. Эвакуация пришла через час. Раненых трое: самострел, кисть, и я. Командир спрыгнул к нам, говорит:
— Держитесь. Сейчас вас заберут.
  Мы показываем: нас четверо ещё, боеспособных. Он кивает. Раненых грузят на носилки. Самострел лежит, стонет.
  Командир за пять минут рассказал о себе: двое детей, всё отлично, пошёл деньги зарабатывать. Уходя, встал в полный рост — махнуть нам.
  Прилёт.
  Я вижу: у него под головы нет. А он стоит и говорит. Потом только упал.
Следующий прилёт — и всю группу эвакуации вместе с самострелом накрыло. Наглухо.
  Вот такая философия. Самострел хотел жить, а люди погибли.
  Война — жёсткий судья. Не прощает.
  Я остался в окопе. Чиж и Химик рядом.
— Ну что, — сказал Чиж, — значит, нам ещё жить.
— Выходит так, — ответил я.
  Сидим, молчим. Над головой летает, земля дрожит. А мы сидим и молчим. Потому что всё уже сказано.
  Я вспомнил того парня, самострела. Как он орал, как просил помощи. И как его потом накрыло вместе со всеми. И подумал: а ведь он не хотел умирать. Он хотел жить. Так хотел, что ногу себе оторвал. А умер всё равно.
  И те, кто его спасал, умерли.
  А мы, кто остался, — живы.
  Почему? Не знаю.

Часть четвёртая. Ожидание

  Я засел в окопе. Обстрел не стихает.
  По рации сообщили: к вам подкрепление. Жду.
  Сижу, смотрю перед собой. Каска лежит рядом, оттаяла. Из неё выпал кусок черепа с волосами. А я думал — земля. Оказывается, сидел на чьей-то голове.
— Твою мать, — сказал я вслух.
  Никто не ответил.
  Я взял этот кусок, посмотрел. Волосы русые, длинные. Наверное, парень молодой был. Положил обратно, присыпал снегом.
— Лежи, — сказал. — Тут теперь твой дом.
  Под утро пришла подмога. Двенадцать человек. Молодые, необстрелянные, с глазами навыкате.
  Арта работает не переставая. К нам прибежал СМС-посыльный — их так шутя называют. Кричит:
— Стихает! Арта стихает! Пойдём в накат!
Я смотрю на него:
— У вас там стихает? У нас прилетает каждую минуту.
  Он пожал плечами, убежал.
  Через четыре часа подкрепление — всё двести ни одного живого. Пришло новое. Леса нет — всё в щепку. По перекличке нас осталось восемь.

3

   Ночью — накат.
  Двести метров до хохловских позиций. Бежим, стреляем, падаем, откатываемся. Я стреляю на огоньки от выстрелов — больше не видно ничего. Просто в ту сторону. Ствол нагрелся так, что плавится.
— Назад! — команда.
  Откатываемся. Я спускаюсь в окоп, и тут — прилёт.
  Удар в глаз. Звук такой, будто в голове что-то порвалось. Фонтанчик крови из глаза.
  Понимаю: всё. Отвоевался.
  Пацаны перевязывают. Кто-то кричит в рацию: «Эвакуация! Трёхсотый!»
  Чиж подползает, смотрит на меня:
— Всё, Гвоздь, пора лечиться. И в зад ранен, и глаза нет. Весь комплект.
  Я хочу улыбнуться, но не могу.
— Ладно, — говорю. — Вы тут держитесь.
— Держимся, — отвечает Химик.
  Приходит эвакуация. Один из раненых согласился идти со мной. Остальные трое остаются.
— Идите, — говорят. — Мы будем до конца.
  Я смотрю на них. Чиж, Химик, ещё один парень, позывной не помню. Усталые, грязные, но глаза горят.
— Вы уверены?
— Да. Мы здесь с пацанами останемся.
  И я понимаю: они знают, что это навсегда.

  Часть пятая. Дорога

  Идём по оврагу.
  Провожатый колет мне укол обезбола, даёт гранату:
— Для себя, на всякий.
  Я иду, шатаюсь. Вдоль опушки — разбитые позиции, никого. Только трупы. Наши, чужие — не разобрать.
  И вдруг вижу: сидит человек. Молодой, с нашивкой хохла.
  Я наставляю автомат:
— Руки за спину! Пошли!
  Он поднимает руки, смотрит на меня испуганно. И начинает рассказывать. Быстро, торопливо, захлёбываясь словами.
  Что он не воевал. Что забрали насильно, прямо из дома. Что мать у него одна, больная, ждёт. Что зовут Виталик, двадцать два года, из-под Винницы.
— Я не стрелял, — говорит. — Честно. Мне автомат дали, а я в небо стрелял. Боялся.
  Я слушаю вполуха. Мысли путаются. Теряю сознание на ходу, но иду. Укол действует. Понимаю: если упаду, он меня убьёт.
  И в очередной раз, когда сознание уходит, вижу: он дёрнулся ко мне.
  Я стреляю. Очередь сносит его.
  Подхожу, беру жетон. «Виталик». Фамилию не помню.
  Стою над ним, смотрю. Лицо молодое, глаза открыты. И снег падает на лицо, тает.
— Прости, Виталик, — говорю. — Может, ты и правда не хотел. Но я тоже не хочу умирать.

  Через километр я вышел к своим. Но до этого ещё ночь пришлось провести в лесу.
  Стемнело, не пойму, куда идти. Решил: дождусь рассвета.
  Пристегнулся к дереву. Ремнём, застежкой. Думаю: стоя есть шанс не замёрзнуть. А так упаду — всё.

  Ночью начался бой. Он шёл на другой стороне оврага, за дорогой. Я сквозь проблески сознания слушал: сначала шум, потом стихало, потом снова. Четыре раза подряд, накат за накатом.
  Надо мной пролетали снаряды. Много. А я стоял, пристёгнутый к дереву, и ждал.
  И думал о Виталике. О том, что он рассказал про свою жизнь. Про маму, про дом, про то, как мечтал жениться. Про то, что никогда не хотел воевать.
  И я его убил.
  А мог бы просто пройти мимо? Нет. Не мог. Потому что война.

  К утру затихло.
  Я отстегнулся и побрёл. Вышел к своим.
  Жетон Виталика отдал в штабе. Сказал: «Маме отправьте. Пусть знает, что сын погиб. Не надо говорить, как. Просто погиб».
  Потом уже в госпитале узнал: отправили. И мама получила.
  Я за него свечи ставлю. Иногда. Когда в церковь зайду. За упокой души. За Виталика, которого я убил, чтобы самому не умереть.
  Странно это. Он враг был. А я свечи ставлю.
  Но на войне всё странно.

  Я выжил. Глаз восстановили, сломал рёбра — все, какие только можно. Внутри всё было побито, как будто по мне танк проехался. А зад зашивали два месяца, потому что четыре дня с открытой раной, всё загноилось. Врачи удивлялись, как я вообще дошёл.
  А те трое, что остались... Они погибли. Чиж, Химик и тот парень, имени которого я не запомнил. Их слова «мы останемся здесь с пацанами» оказались пророческими.
  Я часто думаю о них. О Виталике. О командире, который встал в полный рост. О самостреле, который хотел жить.

Война не прощает слабости. И не даёт ответов.
Только вопросы.

И свечи.
Я ставлю свечи за всех.