Распутица

Сначала что-то мелькало, какие-то очертания, штрихи, нечто размытое, но потом она поняла, что едет в автобусе, и даже увидела поручень жёлтого цвета, и ощутила как держится за него рукой. А за окном автобуса проплывало уже знакомое — здания, дорожные знаки, деревья, заезды и развилки, вот промелькнула заводская надпись “Лесмаш”. Она знала эту улицу, и, повернув голову, посмотрела в противоположное окно, увидев, что и ожидала — “Мезринско-Петелинское кладбище”, и по его периметру каменные, покрытые пылью и грязью бледно-серые плиты забора, через которые лез кустарник, частью поломанные, или стоящие вповалку, или совсем выломленные, а в зияющие провалы проглядывали кресты, памятники, оградки, накрытые тенью деревьев.
Странно, но, кроме неё, больше в автобусе никого не было. Затем она подумала, и удивилась, почему она не вышла на той остановке, где обычно выходила, когда приезжала навещать сына Володю, а проехала дальше по Производственной? Но вот автобус начал сбавлять ход, затем остановился, и в открытые двери она увидела, что уже проехала две лишние остановки. Она тут же вышла и пошла влево, по тротуару, вдоль пыльного газона и небольшого стального заборчика (ограждения), покрашенного серой краской, к светофору. Почему-то автобус не обогнал её, и когда она оглянулась назад, позади простиралась лишь пустая серая дорога, да и вокруг было тихо, так тихо, что это могло испугать — нигде ни одного человека. Светофор тоже не работал: три выпуклых круга чернели в отдалении, словно были тут лишними. Она перешла дорогу. Чуть левее стояла пустая остановка, усеянная рекламными объявлениями, со старой изъеденной скамьёй под скошенной крышей. За ней, в метрах пяти, кладбищенское ограждение делало поворот налево — тут оканчивалась территория кладбища. Она зашла за остановку и пошла вдоль каменного, разбитого, грязного забора. По правую руку фасад какого-то офисного здания темнел коричневыми плитами из керамогранита, а чёрные окна глядели прямо на кладбище. Она шла и шла, и вдруг, в отдалении, заметила чью-то фигуру, навалившуюся плечом на забор. Подойдя ближе, она неожиданно узнала сына, только он не походил сам на себя: светлые волосы были взъерошены и все в грязи, рубашка была разорвана, и большой прозрачный светло-зелёный лоскут свисал от левого плеча к правой ноге, губы распухли и кровоточили, на лице, перепачканном кровью и грязью, проступали гематомы и царапины, один глаз заплыл, из левого уха вниз стекала тонкая струйка крови.
Она остановилась, глядя на разбитое лицо сына. Он протянул к ней руку, кровоточащие губы приоткрылись, и она услышала: не уходи, мамочка. Она отступила на пару шагов, и снова услышала: не уходи...  Она развернулась и быстро пошла назад, а сзади, в спину, летело: мамочка, мамочка, мамочка... Она спешила уйти, только забор всё не кончался; тянулся и тянулся, да и офисное здание, остановка, дорога, куда-то подевались, теперь, вместо них, простирался огромный пустырь; чёрно-серый грунт уходил вдаль, к горизонту, не имеющий, казалось, ни конца, ни края.  Неожиданно она остановилась, прижалась к забору спиной, потом съехала вниз, завалившись набок, начав рыдать — и проснулась.
— Да что же это?.. — Сев на диван, вытирая мокрые щёки, прошептала она. В висках стучало и всё тело содрогалось от мелкой дрожи. Ныло ушибленное колено; и она припомнила, как вчера подвернула ногу на скользкой горке по пути в магазин. Лодыжка тоже ныла, но уже не так сильно, как вчера; колено и лодыжку она смазала на ночь гепариновой мазью.
Дело было в том, что за последние недели две, она часто видела во сне покойников — то отца, то мать, то брата, причём покойники вели себя совсем недобро.
Дня три назад ей приснился отец: будто бы она стоит у окна в их старом деревенском доме, смотрит на калитку, вот она скрипнула и во двор дома зашёл отец, такой же худой, невысокий, с впалыми щеками, отчего его скулы на лице несколько выступали, с проплешиной на макушке, седыми усами, в своём старом поношенном коричневом свитере с желтыми и голубыми изогнутыми узорами, в старых спортивных штанах с белой двойной полосой по бокам, обутый в резиновые сапоги до колен. Он потоптался во дворе, затем повернулся к пригнутой, кривой, привязанной яблоне, что росла у забора, левее калитки, и замер, словно решил полюбоваться плодами. Но она откуда-то знала, что он выпил сегодня, а значит добра не жди.
В целом, отец был добрый, деловой мужик, ни дня не сидел, всё искал себе какую-то работу, да и дела, в то далёкое время, в колхозе попросту не переводились — и ко всему внимательный, рассудительный, он всегда помогал, чем мог, пусть даже чужим людям, но вот только выпьет, хоть с чутка, словно кто подменял его, и даже его лицо как будто становилось другим — неожиданно оно искажалось, кривилось, взгляд делался серьёзнее, строже, и будто нарочно искал — на ком бы сорваться, и после, брызжа слюной, из его рта летел резкий, приправленный матом, говор. Выпивши, он вечно со всеми воевал и всех ненавидел, но наутро, когда он жаловался на память, а домашние рассказывали ему, что он вчера учудил и каких наговорил грубостей и глупостей, он как-то весь сникал, опускался, и полдня ходил по дому чуть ли не на цыпочках, да всё качал головой, ругая себя и глядя виновато, и всегда пытался компенсировать вчерашнее усердием в каком-нибудь деле. Со временем она и два её брата попривыкли к пьяным чудачествам отца, и потом часто посмеивались над ним или просто не обращали внимания.
Вот и во сне она снова увидела его таким — обозлённым, с покрасневшим слезящимся взглядом, когда он повернул голову и как-то весело и зло посмотрел на неё, стоящей у окна. Затем он развернулся в сторону дома, и заорал пьяным, разудалым голосом: Таисья, задержи-ка это-ту там!.. — и побежал к крыльцу. Она со звоном рванула створку окна, вскочила на подоконник и посмотрела на кусты шиповника, что росли перед окном, затем она попыталась их перепрыгнуть. Очутившись на земле, она побежала к калитке, выскочила за неё, и понеслась куда глаза глядят по деревенской пыльной дороге, чувствуя, что где-то сзади её нагоняет отец. Чем бы всё это кончилось, если бы не запиликал будильник на телефоне.
А вот сегодня, в свой выходной, она проснулась без всякого будильника. На часах было 04:42. Она ещё посидела на диване какое-то время, позёвывая, качая головой, затем встала и, прихрамывая, пошла в туалет. Справив нужду, она пошла в ванную, открыла кран, вымыла руки и лицо, вытерлась махровым полотенцем, потом посмотрела в зеркало, оттуда на неё уставилась какая-то маска: под глазами залегли полукруглые тёмно-синие тени, мясистый нос как будто распух, и его крылья, казалось, не равномерны друг другу, губы были все мелких сухих трещинах, глазные белки покрыла розовая крапинка, между бровями образовалось небольшое красноватое пятно, а кожа на лице отдавала желтизной, вдоль и поперёк беспощадно исполосованная морщинами. В последнее время она коротко стригла свои седые волосы, отчего форма лица выглядела слегка неровной из-за выступающих скуловых костей. Она разглядывала паутину морщин вокруг глаз и губ, дряблый подбородок, и вдруг что-то в ней надломилось, слёзы подступили к горлу, она присела на ванну и тихо заплакала. Несколько слезинок упало на ночнушку и ткань в этом месте стала более прозрачной. Потом она вытерла глаза ладонью, открыла кран и снова умылась, затем прошла в кухню, на подоконнике стояла пепельница, лежала пачка сигарет и зажигалка. Она закурила, приоткрыв форточку и ощупывая место под левой грудью, проверяя ритмику сердца. Перед окном, через дорогу, простирался парк, имени С. М. Кирова. Она курила и равнодушно слушала как отовсюду капало, затем посмотрела на кучки грязного, таявшего снега, на чёрные земляные проплешины, кривые, оголённые деревья и мелкие ручейки, что тянулись по краю дороги, на копьевидный забор парка, за которым расположился, примерно с футбольное поле, памп-трек. Правее, ближе к выходу из парка, стояла закрытая баскетбольная площадка, напротив неё, если перейти аллею и углубиться в парк, в низине стояла такая же закрытая площадка, с тренажёрами для собак — всё это были прошлогодние новшества и подарки администрации города, но она считала, что при помощи строительства, эти сволочи попросту отмывают деньги.
Она раздавила окурок, и прищурено посмотрела на редкие чёрные пятнышки ворон, что сидели на тощих, отсыревших ветках, и вспомнила, что раньше, до модернизации парка, когда, вместо памп-трека, она видела за окном просто сотни деревьев, вороний выводок исчислялся тысячами; их многотысячный гвалт часто будил её по весне ранним утром.
А теперь, по утрам, её будили дети. Это начиналось примерно с конца апреля и заканчивалось только где-то в октябре. Выходя на балкон, она наблюдала пёструю, резвую толпу детей и подростков, катающуюся по волнистым горкам на скейт-досках, самокатах, велосипедах, роликах, орущих, суетливых, пока их родители сидели на небольших новеньких скамейках, спиной к забору, либо гуляли по периметру памп-трека. Порой она ненавидела, или лучше сказать, презирала всё это, этих современных, беззаботных, глупых, изнеженных детей. Но она презирала не конкретно их самих, а только то, что они собой являли  — новое время, — обозлённо-мнительное, спешащее — внутренне она отвергала его, и потому весело злилась, чувствуя себя отщепенцем, чужаком, немного завидуя тем, кто смог вписаться в это новое время, хотя тут же презрительно обсмеивала их.
Кухня пропиталась неприятным сигаретным дымом. Она подняла голову и посмотрела на потрескавшийся потолок в жёлтых разводах, выдохнула носом, затем прошла в комнату, села на диван. Часы отображали 05:05. Она подумала о времени и о том как меняется жизнь. Казалось бы, недавно, она, совсем ещё девчонка, познакомилась со своим ненавистным мужем, родила сына, а теперь она уже седая старуха, с отвислым животом и грудями. Как же всё промелькнуло, думала она, и разве она виновата, что ей достался пьющий муж, или в том, что СССР развалился, и на смену пришли такие как Ельцин, Мавроди, Березовский. Что она вообще понимает в политике. Но где-то в глубине души, она сознавала, что всё это простые отговорки, и оттого сильнее ощущала свою вину перед сыном, что недоглядела за ним, что порой была ленива и невнимательна к деталям, а ведь всё было на поверхности, у них с мужем перед глазами. А после него, у неё был выкидыш и четыре последующих аборта, не только от мужа. Может за это и наказал её Бог, да и время ничего не прощает человеку и никогда не останавливается, протекая дальше, неспешно, равнодушно, последовательно.
Она вновь ощутила как слёзы сжимают горло, рвутся наружу, — но что же делать, надо жить. Правда, жить не всегда хотелось. Иногда она представляла свою собственную смерть: что вот уснёт, к примеру, и не проснётся, или будет мучаться от рака, как бабка Клава — её соседка сверху. Бывало, она не могла заснуть полночи, из-за воплей и стонов больной, доносившихся через дырявые стены панельной хрущёвки. Когда же это было, лет двадцать назад? За бабкой ухаживала дочь Фаина, и она жалела её тогда, всё думала, как же ей нелегко, должно быть. А за ней-то кто будет ухаживать в случае чего? Кто-то из соцслужбы? Чужие люди.
Она снова ушла на кухню, дрожащими пальцами достала сигарету из пачки и, чтоб отвлечься, неприятно подумала о завтрашней рабочей смене, о ненавистном гастрономе, где она работала кассиром последние пятнадцать лет. Тринадцатичасовая смена тянулась так медленно, что порой она не могла дождаться, когда же её отпустят на получасовой обед, которой мгновенно пролетал, словно его и не было. Уже с привычным раздражением она подумала о людях, о шумящих движущихся толпах, наполняющих магазин, особенно по выходным, и в толпе далеко не все были приятны и вежливы, или даже в своём уме. Она часто, а порой специально грубила покупателям; после, некоторые, просили вызвать заведующую, чтобы пожаловаться на неё. Но она знала, что её всё равно не уволят, поскольку нового кассира нелегко найти; мало кто шёл на такую зарплату, из-за этого, в основном, в магазине работали женщины преклонного возраста, а объявление на дверях, о приёмке на работу, иногда висело чуть ли не круглый год. Но всё же, если жалобы вдруг учащались, она успокаивалась на смену, другую — а то мало ли что...
Да, с годами она стала нервозней, циничней, грубей, и так же шутила, или, случалось, распускала слухи про тех, с кем работала, — и что из того? Ну, может, со временем, по характеру, она стала больше походить на своего пьяного отца — так кому есть дело до её убогой жизни, собственно, как и ей нет дела ни до чьей другой жизни.
В магазине её не любили, но она даже радовалась этому, поскольку любовь или хотя бы доброжелательность налагает некую ответственность на человека, и как бы моделирует его поведение. А она вела себя как хотела, пусть из-за этого на работе за глаза её прозвали хабалкой.
Усмехаясь, она долго и задумчиво давила окурок в пепельнице, глубоко дыша носом, постепенно унимая раздражение. Затем включила электрочайник, достала кружку из кухонного шкафчика, налила заварку, когда чайник вскипел — залила её кипятком, сняла крышку с сахарницы, кинула в кружку пару ложек, размешала, отпила потихоньку с края, вдыхая горячий пар. После чаепития помыла кружку и убрала обратно в шкафчик, затем прошла в комнату, взяла гепариновую мазь с журнального столика, отвинтила крышку, смазала лодыжку и колено, потом легла на диван, закрыв глаза.
Что же вам надо от меня? — в который уже раз подумала она о родных. В церковь сходить, что ли? Только вот она никогда не верила в Бога, точнее сказать, никогда не задумывалась: есть Он или нет.
Был отец, мать, братья, муж, сын, и была она, а теперь-то кто она — одиночка-невидимка. Она подумала об оставшемся младшем брате — единственном родном человеке на свете, который умотал в Питер лет двадцать назад, женился там, а после звонил всё реже и реже. Они созванивались примерно раз в год, и теперь она с ужасом подумала о том, что не знает: жив он или нет, а она-то жива ли? Вот если она завтра умрёт, то кто это заметит? — брат, конечно, ему сообщат, как единственному наследнику её однушки.
Потом она подумала об одинокой старухе, с четвёртого этажа, из соседнего подъезда, как та выходит на балкон и зовёт своих детей, или, возможно, внуков: Вера, Серёжа, кричит старуха с балкона. Постоит, покричит, уйдёт в квартиру, а через какое-то время опять выходит, и снова: Вера, Серёжа...
Она выдохнула, глядя в потолок, ощутив неприятный запах сигарет изо рта, приложив руку к левой груди, чувствуя своё сердце. Через минуту встала, подошла к стенке, в одном из шкафчиков у неё была аптечка, она отыскала валидол, положила его под язык, и снова легла на диван. Подумала: чем бы себя занять сегодня? Может приготовить что-то такое, что давно не готовила, да только теперь желудок-то не всё позволяет. Ладно, начнём с уборки, подумала она, а там решим. Потом подумала о сыне, вспомнила как маленький Вовка очень любил, когда она пекла что-нибудь, особенно он любил пресные пироги с зелёным луком и ватрушки, но не отказывался и от взбитых булочек с сахаром. Видимо, тогда — в далеких восьмидесятых, — она и была по-настоящему счастлива, но, как оказалось, недолго.
Она встала, растирая рукой колено, пошла в туалет за веником и совком, попутно выстраивая в голове план уборки: сначала она подметёт в коридоре и на кухне, затем в комнате, потом вытрет пыль, после вымоет везде, дальше промоет ванну, унитаз, кафель, следом бытовые приборы, и тогда начнёт готовить... А примерно через полмесяца, когда снег сойдёт окончательно, она поедет на кладбище, навестит могилу сына, и тоже там приберётся. Да, нужно сегодня сходить в парикмахерскую, подумала она, а там и по парку можно прогуляться, вообще не торопиться домой, день, вроде, обещает быть тёплым. Она посмотрела на солнечные лучи, проникшие сквозь окно, на движущиеся, искрящие пылинки, на синее небо с барашками облаков.
— Какая долгая была зима, — прошептала она, выдохнув носом, — и начала уборку...

2026