Текстовый эскиз 11

Текстовый эскиз
по картине «Дама с горностаем» (1489–1490), Леонардо да Винчи

Меня он приручил взглядом. Этим странным, пронизывающим взглядом, от которого у меня до сих пор подрагивает кончик хвоста, хотя прошло уже несколько часов.
Я — горностай. Белый, как первый снег на миланских холмах. Но моя шерсть — лишь оболочка. Под ней скрывается то, что Чечилия, моя госпожа, называет «душой». Хотя какая душа может быть у зверька, которого носят на руках, чтобы потешить самолюбие герцога?

Чечилия... Она прекрасна. Её кожа пахнет апельсиновой цедрой и ладаном, а волосы — мягче, чем мой мех. Но сегодня она не моя. Сегодня она принадлежит ему — человеку с кистью, чьи пальцы пахнут льняным маслом и скипидаром. Этот запах щекочет мне ноздри, и я невольно морщу нос.

Мастер да Винчи. Он смотрит на нас не как на женщину и зверька. Он смотрит на нас как на загадку, которую нужно разгадать и тут же запечатлеть. Он говорит тихо, почти шепча себе под нос:
— Поверни голову... нет, не так. Смотри словно бы в сторону, но думай о нём. О герцоге. Пусть твои губы улыбаются, а глаза... глаза  пусть скажут правду.

Чечилия послушна. Она замирает, но я чувствую, как дрожит её рука под моими лапками. Я вцепился когтями в тёмно-синий бархат её платья. Моя работа — быть живым украшением, символом её чистоты. Говорят, герцог носит горностая на гербе. Глупые люди. Они видят только шкуру.
Но этот художник видит больше. Его глаза скользят по моему телу, и мне кажется, что он видит не просто зверя, а то, что я чувствую. Моё беспокойство. Мою настороженность. Именно поэтому я отвернулся. Я смотрю туда, откуда доносится тот самый запах скипидара. Там опасность. Там тот, кто может видеть насквозь.

Я — не просто горностай. В моей груди бьётся сердце, которое помнит холодные ночи в норах и страх перед охотничьими собаками. И сейчас этот древний страх говорит мне:
— Этот человек слишком пристально смотрит. Он не должен так смотреть.
Мастер вдруг останавливается и смотрит прямо на меня. Наши глаза встречаются. У него добрые, но пугающе умные глаза. Он улыбается уголками губ.

— Ты не хочешь, чтобы я писал тебя, малыш? — шепчет он, наклоняясь так, чтобы слышал только я. Или это моя мысль? Я слышу это внутри своей головы. — Ты боишься, что я увижу правду? Что ты не просто символ, а живое, мыслящее существо, которое оказалось здесь случайно?
Я не шевелюсь. Только когти чуть сильнее впиваются в ткань. Чечилия вздрагивает от моего движения, и на её лице появляется то самое выражение — нежная отстранённость, за которой скрывается тревога. Художник тут же хватает этот момент. Я слышу торопливый скрип угля по бумаге, хотя, кажется, он уже переносит рисунок на доску.

— Так и останься, не двигайся — командует он  вслух. — В ней — любовь и грусть. В тебе — дикая настороженность. Вы — идеальная пара. Один зверь, прирученный светской жизнью, а другой, прирученный... чем?
Чечилия не понимает его. Она думает, что он говорит о герцоге, о его Ордене Горностая. Но я знаю. Он говорит о нас. О том, что мы оба — пленники. Я — пленник её рук, она — пленник Милана, дворца и любви, которая не принесёт ей счастья.

Я смотрю влево, туда, где за стенами комнаты шумит город, где  запах свободы и сырой земли. Я хочу туда. Но я остаюсь. Потому что она держит меня крепко, и потому что этот странный человек с кистью обессмертит нас. Он превратит мой страх и её печаль в легенду.
Когда всё закончится, он подойдет ко мне. Осторожно, чтобы не спугнуть, погладит меня одним пальцем по голове. От него пахнет не только маслом, но и чем-то тёплым, каким-то тайным знанием.

— Не бойся, — скажет он. — Через пятьсот лет никто не вспомнит, что я чувствовал, когда писал вас. Но они увидят твои глаза. И поймут, что горностай на этом портрете — не простой зверёк.
Я моргаю, и он улыбается.
Я знаю, что он прав. Я буду жить вечно. Но как же мне сейчас хочется спрыгнуть с этих надушенных рук и убежать в прохладную нору, где пахнет мхом, а не вечностью истории.