Два на два

 Наталья Станиславовна молча наблюдала, как муж собирается с утра на работу. Они не разговаривали уже целую неделю, что в принципе не мешало им взаимодействовать по вопросам бытового уживания, и она прекрасно понимала, что так больше продолжаться не может, однако первый шаг к примерению, по ее мнению, обязан был сделать именно он. Именно он стал причиной их прошлой крупной ссоры, после которой каждый из них строил из себя обиженного, именно он, как типичный представитель рода кобелиного, не смог присунуть свой вялый смычок на стороне так, чтоб не остаться непойманным с поличным, а потом посмел еще и набухаться смелости, чтобы огрызаться. И сейчас, глядя, как муж примеряет напомаженный галстук к свежевыглаженной рубашке, Наталья Станиславовна всем своим естеством закричала: хватит уже этого цирка, давай жить по-человечески, у нас взрослая непристроенная дочь! Словно услышав сей безмолвный крик, муж окинул ее взглядом, полным равнодушия, дескать — да вались оно конем, что будет, то будет. «Вчера приехал поздно ночью, опять, по всей видимости, топтал свою замухрыжку малолетнюю», — с грустью и отвращением подумала Наталья Станиславовна. Обув на пороге блестящие дорогие ботинки и удостоверившись, не забыл ли чего из вещей, как это обычно бывало, муж вышел, даже не обернувшись, из квартиры, и когда за ним захлопнулась дверь, слезы сами собою брызнули из морщинистых бедовых глаз.
 По меркам деревни, где она родилась и сформировалась как личность, Наталья Станиславовна вышла замуж довольно поздно, когда цифры на линейке жизни перевалили за тридцать. На тот момент муж был молодой, неопытный в личной жизни, но зато очень перспективный в профессии, да и любил он поначалу ее безумно, не задумываясь, по крайней мере ей так казалось, исходя из того, как он к ней относился. А за ним и правда не постояло: заботливые ухаживания, романтические вечера, их отношения в первые годы супружества больше напоминали конфетно-цветочный период встречающейся пары, нежели заключивших брак молодоженов, которым уже можно перестать строить из себя тех, кем на самом деле они не являются; ее жизнь за мужем была — как за каменной стеной, отгораживающей их вечно длящийся медовый месяц от остального мира, который, по ее ощущениям, вообще перестал существовать. Все люди враз превратились в статистов, мишуру, в молодых ярко светящихся глазах поселились силуэты преданной любви и безграничного счастья, и, казалось, такая жизнь, словно медом начертанная, будет продолжаться целую вечность. Но затем, спустя время, весь энтузиазм утих, будто его и не было вовсе, и с тем пылом, что раньше позволял двигать две души по направлению к друг другу, их тандем эмоциональной связи вдруг стал рассыпаться и тонуть, как игрушечный кораблик, на который взгромоздили непосильную ношу, не рассчитав прочности и эластичности сердца капитана. Так, как раньше он возвращался домой с восхищением во взгляде, направленным на нее, обращаясь с ней так, как будто это их первое свидание, — теперь, когда шоры спали и на душе молодого супруга что-то перевернулось и подожглось, он являлся домой в пресквернейшем настроении, избегал взгляда жены и говорил сквозь зубы, причем слова вылетали со рта совсем не ласкающие. Она не могла понять, что за перемены происходят с избранником, но тогда, в первые годы замужества, у нее не хватило жизни за плечами, чтобы понять, как нужно действовать в подобной ситуации, и как-то так само получилось, что оно пустилось всё на самотек.
 Зайдя в их комнату, где давно уже не наблюдалось той ламповой атмосферы, что царила в начале их совместной жизни, Наталья Станиславовна, вытирая слезы, тихонько заперла дверь, чтоб не разбудить дочь, и взяла в руки черно-белую фотографию сына. Если бы всё случилось иначе, если бы ничего не произошло того, что произошло, — жизни целой семьи сложились бы совсем по-другому. Убрав рукою пыль со стекла, она унеслась в воспоминания, которые одновременно и грели душу, и разрывали ее изнутри…

 Сын Ваня заболел, когда ему еще не было и девяти. Известие о том, что болезнь неизлечима и находится в той стадии, когда пора уже прощаться, застала Наталью Станиславовну врасплох настолько, что она вначале не поверила своим ушам, и, глупо улыбаясь, переспросила врача: «Простите, с кем прощаться?» Полное осознание — или, скорее, принятие — серьезности ситуации пришло много позже, когда ребенок, весь пожелтевший, утратил способность говорить, лишь слабо натыкаясь пальцами на спертый воздух в непроветриваемой комнатушке, пытаясь объяснить матери, что он, в принципе, ничего уже и не хочет от этой жизни, находясь-то в таком состоянии, и продлевать его мучения означало бы продлевать мучения и ее. Муж, узнав о свалившейся напасти, с головой ушел в работу, пытаясь абстрагироваться так, будто ничего не произошло, дочь ходила в школе на продленку, и Наталья Станиславовна осталась один на один с горем, которого не пожелаешь и злейшему врагу или ближайшей подруге. Даже ее мать, глубоко престарелая старушенция, решила самоустраниться от проблемы, сказав, что в деревне слишком много дел и коза Бурка сама себя не подоит.
 «Гос-споди! — восклицала безутешная страждущая, со стуком бросаясь на колени, — дай сил ребенку! Ничего не прошу — ни себе, ни другим, ни выгоды какой ради — только не дай моему маленькому помереть!»
 «Ну почему, почему?! — вопрошала она, омывая слова слезами, — за что же это всё? Ну почему он, чем он так успел нагрешить, что на его долю выпало такое испытание? Кого он там так прогневил, что теперь лежит в муках, умирает? Ну ПОЖАЛУЙСТА, не шли ему смерти, пусть случится чудо!»
 «Что хочешь проси взамен — душу, тело, я всё отдам, всё что есть у меня, мне ничего не нужно, мне ЖИЗНЬ не мила без моего любименького!…»
 Он лежал в кровати, тяжело дыша, выпятив полные страданий глазища, а она валялась рядом на полу, сдавленно рыдая, глотая слезы и выкручивая пальцы. Только об одном она молила бога — чтобы он не забирал у нее сына. Она верила, что он существует, она всегда верила, ведь просто не могло быть по-другому, а значит, он не посмеет с ней так поступить, и с ним так поступить, ведь убив одного человека, он убьет нескольких, — а ему, богу, не пристало слыть убийцей. Только об одном она молила бога, первый раз в жизни столь глубоко проникнув в их односторонний диалог, каждый день обращаясь к нему, как к своему родному, как к единственному спасителю, кто на фоне приезжающих продемонстрировать свою импотентскую некомпетентность докторов мог одним своим желанием вдохнуть жизнь в маленькое безобидное существо, — лишь бы только это желание было. Только об одном она молила бога…

 Слезы с новой силой брызнули из измученных глаз — и почти сразу впитались дряблой неухоженной кожей. Наталья Станиславовна отложила фотографию сына, с нежностью огромного материнского сердца ее поцеловав, вышла из комнаты и осторожно заглянула в спальню дочери. Та еще спала, пуская слюни на рядом лежащий мобильный телефон, и тогда, тихонько притворив дверь, Наталья Станиславовна направилась на кухню, чтоб не мешать дочке отдыхать. Отец давно махнул рукой на непутевую девицу, которая так и не повзрослела ментально, не набралась ответственности и желания прогрессировать и развиваться, а она, включив все имеющиеся материнские рычаги, всё еще пыталась вразумить ее стать на ноги, но все попытки не приводили к результату. Возможно, на детской психике сказались те тяготы, что пережила семья много лет назад, и теперь вместо процветающей и успешной женщины под родительским крылом проживает неуверенная в себе, ко всему равнодушная биомасса, держащая глубоко внутри себя все переживания и личные проблемы, накапливая их до того момента, покуда они сами собою не начнут выливаться, и на кого именно они польются — это был большой вопрос.
 В то время, как руки сами, по привычке полного автоматизма выполняли рутинную работу с продуктами, мыслями Наталья Станиславовна была в событиях минувших лет.

 Когда у Ванечки отказали ноги, врачи предложили поместить его в палату под свой присмотр. «Только деньги будут качать, кровопийцы, — сказал как отрезал муж, смотря на жену исподлобья, — я же знаю, как оно всё работает. А ему уже больше ничем не поможешь, капельницы и все пилюльки и так положены на дому». «Какой ты жестокий! — воскликнула Наталья Станиславовна, заламывая руки, — ты что же это, совсем его не любишь, тебе на него плевать?» Но муж, хлопнув дверью, выбежал из комнаты, дав понять, что разговор окончен.
 Спустя время, когда ребенок не смог сам дышать, его все-таки положили в больницу. Дыхательная трубка вдыхала жизнь в маленькое тельце, настолько отчаянно пытавшееся гонять кровь по венам, что в конечном итоге испортилось и заявило миру о необходимости завершения своего пребывания на земле. Когда ребенок впал в кому, Наталья Станиславовна оказалась единственной, кто был против отключения от аппарата. «Ты пойми, ничего уже не попишешь, — объяснял муж, обнимая ее за плечи и пытаясь хоть как-то сгладить ситуацию, — его уже не вернешь, по всем прогнозам — он не жилец». «Да, дорогая, делай как он велит, — вторила мужу и ее мать по телефону, — мальчику, к сожалению, ничем не поможешь, только лишний раз тревожить сердце». «Как так можно, как так можно?! — думала Наталья Станиславовна, в сердцах взывая к богу, — ты же всё можешь, всё! За что ты даришь такое наказание…» В конце концов, она сдалась.
 Каждый справлялся с трауром, как мог. Муж практически не бывал дома, сбегая по любому надуманному поводу на улицу, где растворялся словно тень в полуденной арке; дочь, замкнувшись в себе, словно мысленно пребывала в другом месте в другом измерении, иногда подтормаживая так, что пугала мать с отцом, и их многочисленные переглядывания говорили громче всяких слов. Сама же Наталья Станиславовна готова была лезть на стены и зубами грызть себе венозную систему, лишь бы сбежать от преследующих ощущений горя и безвозвратной потери, душащих все внутренности, перекрывающих дыхание, заставляющих мозг отключиться в тщетной попытке абстрагироваться от боли утраты, которая не оставляет ни во время бодрствования, ни в некоем подобии забытости сновидений. Каждый уголок квартиры, каждое движение руки вместе с поворотом головы или тела напоминали о нем. Вот тут сейчас дверь комнаты откроется и в проеме покажется любопытная мордочка, которая, завидев строгий взгляд родителей, отпрянет назад и с веселым смехом убежит в свою спальню, топая пятками по полу, заставляя и самих Наталью Станиславовну с мужем невольно улыбнуться; вот он на кухне, ерзая на стуле, с нетерпением ожидает свою порцию сладости, которую добросовестно заслужил после уплетения обеда, который для него считался каторгой; а вот Наталья Станиславовна приходит домой, и первый, кого она видит — это ее сынуля, радостно встречающий ее у порога с криком «Мама! мама!», и, не дав матери раздеться, уже висит у нее на шее, обнимая крепко-крепко обеими руками, успев соскучиться всего за несколько часов…
 За беспрерывными рыданиями время прошло неожиданно быстро. Сначала девять дней, затем сорок, потом счет пошел на месяцы и годы. Материнское сердце, убитое беспросветным горем, настолько крепко облилось кровью, что скоро перестало выжимать эмоции, присущие живым людям, которые по-настоящему живы, а не бездумно существуют с использованием телесой оболочки в качестве якоря для души. Наступил момент, когда она перестала начинать каждый день со слезопролития. Встав с постели, она с ощущением опустошенности в груди шла совершать монотонные, рутинные действия, совсем не задумываясь о необходимости их выполнения. Как-то незаметно прошел и период, когда она дневала и ночевала на кладбище, словно приросла к могилке сына; этих событий как будто бы и не было в ее памяти, всё происходило как в тумане: пропитанная рыданиями земля, удары головой о твердолобое непонимающее дерево, поедание грунта в безумном приступе истерии на фоне осознания собственного бессилия, ведь никогда не вернуть назад того времени, где можно вновь обнять и приголубить своего сынулю, где можно услышать его голосочек, когда он нежными и невинными глазами заглядывает прямо в душу, где можно прижаться к нему всем телом и никогда больше не отпускать. «Мой маленький… Мой хорошенький… Мой любименький, родной…»
 «Наташа, хватит убиваться, подумай о своей дочери», — как-то раз мимоходом обронил муж, и эти слова вмиг отрезвили ее, выведя из оцепенения. «Нужно, и правда, брать себя в руки. Ванечку не вернешь, а жизнь продолжается, и теперь самое главное — держать фокус на тех, кто еще остался дорог. Доченька…»

 Заканчивая подготовку ингредиентов к блюду, Наталья Станиславовна с сожалением подумала, что в домашнем архиве слишком мало фото и видео их почившего малыша. Ну еще бы, куда было спешить, ведь вся жизнь должна была быть впереди, сулившая много радости и приключений. Но оно так обычно и бывает — кому-то всё, включая финансовое благополучие, здоровье, перспективы, жизнь, — а кому-то горшок дерьма, который не расхлебать и за девять жизней, да и зачем такие жизни нужны, если ты только и делаешь, что сидишь в своей песочнице в ожидании, какую же подлянку тебе принесет очередной никому не нужный день.
 Отложив дальнейшее приготовление пищи на потом, Наталья Станиславовна, стараясь ступать беззвучно, направилась в свою комнату. Время было только около полудня, и можно было последовать примеру дочери — пойти прикорнуть. Она легла на кровать на спину, и ей подумалось, что ее сынок вот так же сейчас лежит в гробу, спустя столько лет всё такой же молодой и красиво одетый, со сложенными руками на груди, и тоже думает о ней, скучает по ней, переживает, как она там, вместе с остальными. Сыночек… Она почувствовала его присутствие, как будто он был совсем рядом, нужно только протянуть руку, и тогда две любящие души вновь воссоединятся, чтоб остаться вместе до конца своих дней. Рука сама поднялась и погладила воздух, ощущая его тепло, его спокойное дыхание, его линии тела. «Как же мне тебя не хватает…» Рука опустилась, глаза закрылись в желании не видеть и не чувствовать этот мир, — все эти вещи, все ненавистные лица, все запахи и звуки раздражающего всего.
 Наталья Станиславовна и сама не заметила, как забылась сном. Она вдруг снова очутилась на кладбище, у места захоронения покойного сына, окруженная непроглядной теменью ночи. Ветер еле слышно, где-то на фоне тревожил листья невидимых деревьев, яркая луна целенаправленным лучом освещала ухоженную могилу, на которой Наталья Станиславовна сумела прочесть: «НЕСЧАСТНЫЙ. НЕПРИКАЯННЫЙ. ЗАГУБЛЕННАЯ ДУША».
 Что?! Это полная чушь! Ванечка жил в любви и заботе, и отключение от аппарата было вынужденной мерой!… Наталья Станиславовна попыталась стереть сжимающую душу надпись, но та только становилась более отчетливой и кричащей. Не в силах справиться с несправедливым заявлением, она внезапно откуда-то появившимся молотком, подобрав его, начала крушить надписи на могиле. Удар за ударом, стук за стуком стирались эти сатанинские инсинуации с лица земли… покуда надгробный камень не рассыпался на мелкие кусочки, и Наталья Станиславовна неожиданно поняла, что эти надписи, порочащие ее воспоминания, порочащие саму суть некогда существовавшего невинного дитя, — исходили прямиком из глубин подсознания, из ее страхов о том, что она могла сделать намного больше, однако не добилась ничего. «Нет, нет! — вскрикнула она, выронив молоток, — я его любила, и я сделала всё, что смогла… В отличие от…»
 Луна вдруг прекратила свое свечение, потухнув, как надежда людей на вечную память. Потерянная, объятая тьмой, Наталья Станиславовна вытянула вперед руки, чтоб попытаться хоть что-то нащупать, но впереди не было ничего, как и не было по бокам. Но сзади, — сзади что-то было. За плечами. За душой. Она обернулась и увидела свет, светящийся шар, парящий над землею, но не освещающий путь. Ноги сами понесли ее в сторону шара. Но чем ближе она приближалась к нему, тем он оказывался дальше. «Вот и вся человеческая надежда», — подумала Наталья Станиславовна и сразу проснулась.
 Солнце уже было на закате, желтые шторы перекрывали его последние лучи, и в комнате стояла полутьма. Она приподнялась на кровати, чтоб привести волосы в порядок, когда увидела его. Он стоял в углу комнаты всё в том же красивом костюмчике, в котором его похоронили, настолько бледный, что практически сливался с белыми обоями на стене. Его глаза смотрели не нее с мольбой и печалью.
 «Сыночек…»
 Она вскочила с кровати, как обожженная.
 «Мама, мамочка. Я скучаю по тебе».
 Такой родной голос, от которого мурашки по спине! Наталья Станиславовна почувствовала, что лицо заливается слезами.
 «Я тоже скучаю, маленький мой!»
 «Я хочу к тебе».
 Она подскочила к нему, приземлившись на колени, и со всей любовью, что только жила в ее материнском сердце, обняла его окоченевшее мертвое тело. При ощущении холода, словно обнимая саму смерть, она еще сильнее зарыдала, с горечью осознавая, что ее сынулик, ее любимейший на всем свете человечек — мертв, и никакое желание его не воскресит обратно.
 «Я буду с тобою, я знаю, что должна делать. Я тебя больше не оставлю…»
 Наталья Николаевна еще крепче прижала сына, ощущая на себе одновременно холод мертвого тела и теплоту безусловной любви ребенка к матери. Она его и правда больше не оставит, теперь они всегда будут вместе. Она склонила голову, положив ему на плечо, и, крепко зажмурившись, так и осталась стоять на коленях перед покойным сыном, ожидая, пока тьма их не поглотит.