2. Брошенный жребий

2. БРОШЕННЫЙ ЖРЕБИЙ. Как только угроза новой войны с Москвой миновала, московские условия показались вдруг казанцам неимоверно тяжелы. Особенно неприятной для них стала фактическая аннексия русскими Горной Стороны. Уже в сентябре Хабаров и Выродков дали знать государю, что русские пленные в Казани освобождены далеко не все, и многих оставшихся местные заковывают в цепи и прячут по ямам, а Шиг-Алей, прекрасно о том ведая, делает вид, что ничего не замечает, опасаясь волнений в городе. Иоанн, честно желая помочь своему человеку на шатком казанском троне, отложил в сторону кнут и попытался воздействовать на казанцев пряниками. В Казань были отправлены боярин князь Дмитрий Палецкий и дьяк Клобуков, которые повезли подарки, как самому хану, так и его приближенным и наиболее влиятельным представителям местной знати, с изъявлениями глубокой благодарности русского царя всей Казанской Земле за верную службу. Вместе с тем государевы посланники должны были ещё раз довести до местных властей требование царя о немедленном освобождении всех русских пленников, а в противном случае объявить, что государь в этом вопросе слабины никогда не даст и долго терпеть непослушание не будет.

Не успели Палецкий и Клобуков с таким вот наказом отъехать в Казань, как из Казани в Москву, очень «своевременно» явились послы от Шиг-Алея с челобитьем, чтобы государь вернул ханству Горную Сторону или хотя бы отдал часть податей с нее да плюс ещё подтвердил бы клятвой нерушимость установленного недавно мира. Иоанн, явно пребывая в сильном раздражении, велел передать в Казань, что не уступит с Горной Стороны ни одной деньги, а клятву даст лишь тогда, когда казанцы освободят русских пленных – всех до последнего человека.

Меж тем в настойчивости Шиг-Алея в вопросе уступок со стороны Москвы была своя логика - он ведь сейчас находился по ту сторону старой линии фронта, всё видел, всё понимал и очень даже не зря опасался возможных волнений. Вскоре в Казани действительно возник заговор, во главе которого встали сибирский князь Бибарса Растов и его братья. Мятежники вошли в сношения с ногаями и готовились захватить власть в ханстве, убив и Щиг-Алея и русских послов. К счастью, заговор был вовремя раскрыт, и Шиг-Алей успел принять превентивные меры. Мятеж он давил очень по-восточному. Хан зазвал заговорщиков к себе на пир, и в самый разгар шумной попойки его слуги устроили в «банкетном» зале резню, а всех сбежавших и сумевших выбраться наружу добивали уже стрельцы, плотным кольцом окружившие дворец. Кровь мятежников и их возможных сторонников лилась потом в Казани ещё целых два дня. Всего за это время было истреблено несколько десятков человек – главарей заговора и прочих сторонников семейки Растовых, как явных, так и находившихся на подозрении. Немногие уцелевшие благоразумно разбежались.

Эти печальные события подтолкнули Москву срочно искать выход из сложившейся ситуации - пойти на замену хана московским наместником. Знатные казанцы, обретавшиеся в ту пору в Москве и в Свияжске, всецело поддержали этот замысел российских властей, выторговав для Казани своеобразную автономию: казанской казной должен был распоряжаться наместник, а не царь, и в городе сохранялась мусульманская администрация.

В феврале 1552 года сам Адашев отправился в Казань уговаривать Шиг-Алея передать город под власть русского наместника. Шиг-Алей поначалу вновь пытался выторговать себе Горную Сторону, утверждая, что в этом случае ему в Казани жить можно, и, пока он жив, «до тех пор Казань государю крепка будет». Но поскольку вопрос с теми землями был уже окончательно и бесповоротно решен, дело зашло в тупик. Тем временем многочисленные противники Шиг-Алея в Москве и Казани торопили царя со смещением этого крайне непопулярного в народе хана. Очередное казанское посольство так без обиняков и заявило, что, если русский государь не согласится на это, они будут искать себе царя в иных землях. Адашев вновь отправился к Шиг-Алею просить его пропустить в город московское войско и добровольно передать трон наместнику. Однако хан уперся и тут. Адашеву он заявил, что подобного откровенного акта измены в отношении своих единоверцев, он совершать не станет, а просто уедет в Свияжск потому, что в Казани ему жить более нельзя, ибо казанцы уже послали к ногаям просить себе другого царя.

Сказано – сделано. 6 марта 1552 года, заклепав тайно часть крепостных орудий и отправив в Свияжск пищали и запасы пороха, неудавшийся казанский хан Шиг-Алей выехал из города на озеро, якобы для того, чтобы ловить рыбу, заодно прихватив с собой восемьдесят князей, мурз, знатных горожан и всех московских стрельцов. Выехав за город, он сказал казанцам: «Хотели вы меня убить и били челом на меня царю и великому князю, чтобы он меня свел за то, что я над вами лихо делаю, и дал бы вам наместника. Царь и великий князь велел мне из Казани выехать, и я к нему еду и вас с собой к нему веду, – там управимся».

В тот же день назначенный в казанские наместники боярин князь Семен Иванович Микулинский послал в Казань двух казаков с грамотами, в которых говорилось, что по челобитью казанских князей государь царь Шиг-Алея с престола свел и дал им в наместники его, князя Семена, и чтобы представители казанских властей как можно скорее ехали в Свияжск для принесения присяги. Из Казани отвечали, что хотят во всем исполнить волю государеву. «Лучшие люди» действительно приехали на другой день в Свияжск и присягнули. После этого Микулинский направил в Казань гонца Ивана Черемисинова с толмачом приводить к присяге остальных людей и смотреть, нет ли за всем этим «какого лиха». Вечером 8 марта Черемисинов сообщил Микулинскому, что в городе все спокойно, царский дворец готовят к приезду наместника, а сельские люди, дав присягу, разъезжаются по селам. Ночью в Казань прибыл небольшой обоз наместника – «кош легкий с ествою», под охраной семидесяти казаков. Наутро в Казань двинулся и сам наместник, в сопровождении воевод Ивана Васильевича Шереметева и князя Петра Серебряного. Князь Ромодановский вел Сторожевой полк, к которому примкнули казанцы, выехавшие ранее из города. По дороге Микулинского встречали всевозможные «князья и мурзы» и просили его ехать в город быстрее без опаски: «А мы, – говорили они, – холопы государя, все в его воле». Из Казани то и дело приезжали гонцы, дети боярские, и сообщали, что в городе пока все тихо, люди казанские государскому жалованью рады, и что Черемисинов продолжает без каких-либо помех со стороны местных приводить всех к присяге.

Всё, казалось, идет самым наилучшим образом. Царь Иоанн IV готовился безо всякого кровопролития взять под свою руку извечного врага россиян – грозное Казанское Ханство. Причем, вершилось это великое дело по обоюдному согласию сторон, уставших уже беспрестанно лить друг другу кровь. Новый сочный плод вот-вот должен был упасть в московскую корзинку…  Но, как оказалось, в любом даже самом ароматном наливном яблочке, всегда может оказаться свой очень гадкий, прожорливый, загадивший сочную медовую мякоть червяк.

Идиллия скорого и мирного объединения двух доселе враждебных стран закончилась на удивление быстро. В дороге от государева посольства отделились три шустрых господина – то были представители казанской знати: князья Ислам, Кебяк и мурза Алике Нарыков.  Испросив у Микулинского разрешение ехать вперед, они явились в Казань, заперли крепостные ворота и объявили обескураженным таким неожиданным поворотом дел казанским обывателям, что узнали от Шига-Алея о намерении русских очистить город от его жителей, причем, очистить буквально, так сказать, не считаясь с потерями среди здесь живущих. Чьи именно интересы лоббировала эта ушлая троица, сказать сложно, но казанцы во всё сказанное тут же с готовностью поверили и всей толпой кинулись вооружаться.

Сведав о том, что в Казани творится что-то нехорошее, Микулинский, Оболенский и Адашев, оставив большую часть войск на реке Булак, с малочисленной ратью отправились к городу. Разумеется, с хлебом и солью их там никто уже не встречал. Ворота “Царские” были закрыты, а на стенах толпились вооруженные горожане, в довольно грубой форме отказывавшиеся впустить россиян в город. Начавшиеся переговоры ни к чему не привели. Казанцы отказались даже вернуть воеводский обоз, прибывший в город ранее, и выпустить из крепости служилых дворян и казаков из его охранения. Вскоре стало известно, что князь Чепкун Отучев, посланный в Казань как «усердный слуга государев», изменил царю и возглавил мятежников.

Проторчав без толку у казанских стен полтора дня, Микулинский отвел войско к Свияжску, а в Москву послал боярина Шереметьева с донесением царю об очередной измене казанцев. Во время отступления всем ратным в русском войске было велено горожан лишний раз на драку не провоцировать и посады не трогать. В Казани, впрочем, этот жест доброй воли по достоинству не оценили – всех взятых в плен россиян Чепкун велел перебить, а на казанский трон призвал астраханского царевича Едигер-Мехмета.

Едигер, получив из по-прежнему богатой и сильной Казани столь заманчивое приглашение думал недолго, если он вообще когда-либо пытался думать. Свалившейся на него буквально с небес внезапной возможностью карьерного роста он решил воспользоваться незамедлительно, тем самым подписав смертный приговор, как чужому для него Казанскому Ханству, так и своему собственному, Астраханскому.

Вскоре пришла в движение и Горная Сторона, разом отложившаяся от Москвы. Чем уж там их всех подкупали и что им всем обещали, сие неведомо, но обитатели тех земель мигом забыли о своей присяге русскому царю и тоже начали вооружаться.

В конечном итоге в руках московских воевод остался один только Свияжск – могучая кость в горле врага. И это тоже было немало. Иоанн, ведь не зря её строил. Молодой царь уже видел себя освободителем исконных русских земель на западе, и для этого ему были нужны спокойные рубежи на востоке. А потому стало понятно, что извечным врагам придется все же сойтись в очередной беспощадной схватке, дабы в этой бесконечной кровавой боне поставить наконец не менее кровавую точку.

Ну, значит, так тому и быть! Выбор сделан, Рубикон перейдён, жребий брошен!

Не мы - их, так они – нас!