Глава 2. Фантомная безопасность

      Проснувшись, судорожно вскочил, разинув нелепо рот в безмолвном ужасе. С макушки до пяток пронёсся леденящий разряд. Дышал часто и сбивчиво, но воздух не насыщал. Я пытался дышать ещё усерднее, ловил ртом пустоту.
Мои чугунные веки едва поддались. В глазах — словно стеклянная крошка: сколько я спал? Отвёл взгляд от потолка, пытаясь осмотреть предметы вокруг. На удивление, это помогло успокоиться, заземлиться. Солнце раскинуло ветви лучей сполна. Утро казалось жарче, чем вчера. Я перевернулся в сторону от него, к стене, в попытке поспать ещё, но уснуть вновь не удалось. Мне удалось лениво потянуться. Неуклюже поднялся. Как только начало получаться укрощать воздух дыханием увереннее, я надел сначала правый ботинок, потом, потупив взгляд в ковёр, надел и левый, тяжело вздыхая.
Прошёл вглубь комнаты, к окну. За стеклом — гряда домов, копирующих друг друга. Солнце упражнялось в стрельбе: слепые штыки лучей вонзались в крыши и асфальт. Я спустился вниз и вышел на улицу, на задний двор. Тепло вминалось в моё лицо, наращивая силу каждые десять минут. Я закрыл глаза; по телу разливалось чувство, такое, что кажется давно забытым, такое, которое будто впредь и недоступно для ощущения.
Некоторые вещи остаются надолго с тобой. Изменяют ли они тебя и твою сущность или ты просто поглощаешь их или начинаешь ими владеть, как сувенирами или трофеями? Нечто нерешенное клеймит особенно избирательно, будто ожидая, когда вопрос непременно будет разрешён. По телу от макушки до пяток просачивалось тепло. Влажный вязкий воздух западал в лёгкие. Разомкнув веки, сел в глубокое плетёное кресло, что стояло во дворе. Прутья приятно хрустнули на фоне витающих в воздухе птиц. Глазные яблоки жгло под гнётом солнца, они наливались приятной усталостью от тепла. «Странно, — подумал я, и мысль прозвучала громко в тишине. — За целый день — ни души. Где все?» Вопрос повис и тут же рассыпался. Мне было всё равно. Вернее, нет: если кто-то и есть, вряд ли он обрадуется гостю. А обрадуюсь ли я? Заговорит ли он на моём языке? Или мы будем смотреть друг на друга в полном непонимании, как звери из разных клеток? Впрочем, меня это интересовало в этот момент в наименьшей степени, и то с точки зрения безопасности. Позавтракав мёдом прямо из банки, я поднялся с кресла. Ничего не оставалось, как покинуть дом, где я разместился. Птицы о чём-то шептались в кронах. Изредка ловил на себе взгляд пары мелких глаз из-под куста. Больше никакой живности.
Всё вокруг одно и то же — двух- или максимум трёхэтажные кирпичные здания, как назло похожие друг на друга. В витринах время будто сломало свои тормоза: всё было словно непременно брошено, оборвано прямо в середине дела. Если парикмахерское кресло, то определённо оно стояло под углом, а на столе разбросаны ножницы, расчёска и инструменты. Если строительный магазин, то небольшие тележки стояли кое-как прямо на проходе, какие-то едва полные, какие-то вовсе нагруженные всякой всячиной от дюбелей до лаков и краски. Что удивило меня не в меньшей степени, так это то, что всё было в сохранности: деньги, вещи, да даже на стеклянных витринах ни царапины. Виднелись лишь следы износа, например, на плитке или жирные пятна на витринах или окнах.
      Зайдя в любое помещение, я мог найти непременно что-то такое, о чём мечтал в тот или иной момент своей жизни. Кажется, я любил играть на гитаре, и даже будто играл в группе с друзьями, будучи совсем подростком. Так что мало бы кто удивился тому, с каким восторгом я ворвался в музыкальный магазин, который хоть и был достаточно скромный по размерам, но в нём было всё, что могло обрадовать меня, человека, всегда любившего музыку. На креплениях на стене висело так много гитар, что глаза разбегались от выбора, всё казалось настолько удивительным и интересным. Вдоль стен красовались также стойки с различными инструментами: бас-гитары, электрогитары и много-много всего. Вплоть до гитар «три-четверти», хоть их было совсем немного, на одной, впрочем, даже лопнула струна, вероятно, от избытка чувств (или сил). К счастью или к сожалению, модели инструментов мне были абсолютно незнакомы, не стоит, наверное, напоминать, что и прочесть-то я их так и не смог. Взял самую обычную акустическую гитару, стоявшую в самом конце стойки (там обычно, по моей памяти, стоят самые дорогие инструменты). Поднёс к лицу и внюхался в отверстие деки, запах которой был уникален у каждой гитары, хоть для обычного человека пахло бы просто деревом. Металлические струны въелись в подушечки моих пальцев, я медленно перебирал аккорды, те, которые любил наигрывать, когда был увлечён музыкой. Во мне теплилась улыбка, хоть и стало непомерно грустно оттого, что будто интерес к обыденным вещам, тем, что я некогда любил, давно угас. Занимался я ими только будто в знак памяти о себе, по привычке. Если я перестану это делать, то что будет меня связывать со мной? Что от меня останется? Я до того боялся потерять собственную идентичность, что не брезговал заниматься теми вещами, что давно уже мне неинтересны и тем, из чего я давно вырос. Все эти занятия оставались затёртыми и бессмысленными в своём повторении, я же — таким же потерянным. Всегда нравилось всё же то состояние, когда во время игры на гитаре начинают посещать те или иные мысли, кажется, только в такие моменты я могу быть искренним с самим собой. Всё же та ещё задача — определить, что такое «самим собой». Лязганье струн продолжало наполнять торговый зал, стоял приятный гул от эха комнаты, звук въедался в стены, высверливая во мне какие-то такие мысли, что я не мог не то что высказать, но и определить. Я повесил на место гитару, что взял, и решил осмотреть на предмет чего-либо полезного прилавок. Касса была полна на удивление, но содержимое было мало того, что на языке, который я не знал, и в валюте, о которой я не слышал, так и более: деньги мне тут явно ни к чему. Рядом на столе лежала, как могу предположить, кассовая ведомость, в ящике — журнал учёта товаров и какие-то бухгалтерские документы. Впрочем, изучение этого магазина мало что мне дало. Однако, на удивление, вопреки всему тому, что я подумал до этого, настроение моё было на удивление спокойным и радостным. Пройдя чуть дальше, наткнулся на винный магазин, отворив стеклянную дверь, попал в помещение, где стоял приятный, глухой запах, похожий то ли на вишню, то ли на что-то коньячное. Вдоль стен стояли винные стеллажи из красивого тёмного красного дерева, заполненные бутылками на любой вкус и цвет, как соты мёдом. Осмотревшись и пройдя вглубь помещения, увидел прилавок, на котором стояла полуоткрытая бутылка вина, из которой торчал тонкий алюминиевый штопор. Пробка уже напиталась вином и будто набухла, хоть в помещении, стоит сказать, не так жарко, как на улице. Удивительно то, что всё было также брошено будто в самом эпицентре, в середине действия. Интересно, что могло прервать ход времени в этом городе настолько внезапно? И почему никого… почему город оставлен пустующим? Помню, кажется, помню, что мне нравилось белое сухое вино, хотя понять, где оно тут лежит, решительно не удавалось: ладно когда буквы неясны, но тут даже флаги стран изображены такие, каких я никогда не видел. В общем, выбрал я по понравившейся этикетке и вышел.
      Пройдя чуть далее, увидел слева парк, усеянный клумбами с цветами вдоль аллей. Потянулся ко мне приятный и уже прохладный воздух, неся свежесть, собранную с теней деревьев. Я непременно захотел туда, сесть на траву под деревом, подложив под себя куртку, и наслаждаться тем спокойствием и тихой радостью, которые витали вокруг. Прежде я повернул голову направо, решив посмотреть, что там. Промеж зданий вгрызался переулок, я зашёл в него, пройдя совсем немного. На стене были нарисованы какие-то совсем неразборчивые каракули, рисованные наспех, дрожащей рукой мелом. Изображена была окружность с торчавшими вьющимися колышками из неё, вероятно, солнце, хоть и весьма облысевшее. Бросив взгляд вглубь переулка, я развернулся и пошёл в сторону парка. Перешёл дорогу к парку, всё же по старой привычке по пешеходному переходу. К чему это соблюдение правил, столь машинальное и глупое, я ответить себе так и не смог, изрядно разозлившись на себя. Прошёл чуть дальше к ветвистому дубу, будто кудрявому, снял с плеч рюкзак, только сейчас поняв, как сильно всё это время лямки впивались в плечи, расстелил свою куртку и присел, прислонившись к кроне дерева. По телу пробежались мурашки, и отчего-то я почувствовал сильное внутреннее облегчение, будто я долгие-долгие годы пребывал в напряжении, неся на себе ношу, которая также, как лямки этого рюкзака, незаметно впивалась мне в кости. Чувства удивительны: некоторые настолько сложны и глубоки, словно какой-то самый лёгкий и неуловимый оттенок запаха в хорошем вине (почему-то подумалось мне): то ли пахнет смолой, то ли кожей, то ли табаком. А внюхаешься в другой раз — пахнет шафраном или даже дёгтем. Удивительно то, что мало того, что зачастую они едва понятны сами по себе и могут казаться не тем, чем являются, так и их восприятие настолько сильно зависит от обстановки вокруг тебя, состояния твоего тела или чего-либо ещё. Над головой вразнобой чирикали дрозды своими тоненькими голосочками, то и дело мельтеша и перелетая с ветки на ветку. Судя по солнцу, близилось к пяти вечера. Я неуклюже открыл бутылку вина штопором, взятым из магазина. Получилось как обычно: пробка надломилась, и половина осталась в горлышке бутылки. В этом я постоянен как никто и никогда себе не изменял. После второго захода штопор уже не подвёл, и пробка успешно освободила бутылку. Отпив немного, я понял всё же, что вино хоть оказалось и белое (удивительно, если бы и цвет перепутал), но полусладкое, впрочем, весьма и весьма неплохое. Достал из кармана сигарету. Как же всё-таки приятен фильтр губам. Зажигалка сделала своё дело. «Что, чёрт подери, тут происходит в конце концов? И курить я бросил давно…» Вскоре поймал себя на том, что смотрю в никуда уже несколько минут, а сигарета почти дотлела и начала обжигать средний палец левой руки. Её я отдёрнул, потушив сигарету об траву. Достал следующую. Закурил. «Удивительно. А как меня вообще зовут?» — раздалось у меня промеж ушей голосом, который мне никогда всё же не казался знакомым. Сделал ещё глоток. Думать становилось тяжелее и тяжелее, всё же жара и алкоголь делали своё дело. Сначала я начал терять нить своих мыслей. Затем уже не мог сконцентрироваться на какой-либо отдельной мысли. Вплоть до того, что глаза начали предательски закрываться. Мягко и плавно провалился в сон.

      Оказался в небольшой комнате, вероятно, в чьей-то спальне. У стены, напротив кровати, виднелся комод. Я сделал несколько шагов к нему. Крупный, массивный, из тёмного дерева, цвета вишни. Комната решительно напоминала что-то из детства или прошлой жизни. Открыл комод, хоть он и казался совсем обычным и набитым одеждой. Его ящики выдвигались тяжело, будто упрямились. В последнем, за сложенными письмами, лежали потрёпанные тетради — коричневая кожа, иссохший корешок. Первую страницу я не осилил. Меня затрясло на слове «любимый». Вторую — уже почти без дыхания.
На третьей я почувствовал, как мои пальцы обмерли, и внутри всё провалилось. Она… она всё знала. Всё чувствовала. И всё это время — молчала.
Я считал её сильной, потому что она молчала.
А она молчала, потому что я не умел слышать.
—
Мир внезапно перестал быть черно-белым. Он стал серым — как траурное небо накануне шторма. Я вдруг осознал: я не просто потерял её. Я не увидел её — ни при жизни, ни в любви.
«14 мая 1884 года, Капштад
Ветер сегодня, как из старых фильмов — беспечный, с привкусом соли и железа. Он носится по улицам, развешивая стирку и мысли. Я снова видела его. Только не того, прежнего. Того, который вглядывался в меня с любовью, не умеющей прятаться. Сегодняшний он — это человек, чья спина будто несёт на себе гору. Он медленно поворачивает голову, будто каждое движение ему даётся через вязкую воду.
Я видела, как он глядел в пустоту между нами, и знала: он не может пройти этот мост. Он смотрел на меня, как на что-то прекрасное, но недостижимое, как смотрят на горизонт, не надеясь к нему приблизиться. И я вдруг поняла: я для него — не убежище. Я — напоминание. Напоминание о том, как он когда-то умел быть живым.
Я его люблю. Так странно писать это — люблю. Люблю того, кого не могу спасти. Я вижу, как он тонет — и стою на берегу. Руки в крови от того, что цепляюсь за его пальцы, но они соскальзывают, и я ничего не могу сделать.
Иногда он улыбается. Это ранит сильнее всего. Его улыбка — как трещина на стекле: в ней есть красота, но это уже не стекло. Это осколок, который он держит у горла. Мне страшно. Не за себя. За него.
Я знаю: он не простит себе жизни.
Я знаю: он не умеет прощать — особенно себя.
Я знаю: он не поймёт, как сильно я его любила, пока уже не будет слишком поздно.
Если ты когда-нибудь найдёшь этот дневник, любимый — знай: я видела тебя. Всего.
Сломленного. Разгневанного. Онемевшего.
И всё равно — любила. Не из жалости, не из жало;бы. Просто — любила.
Иногда любовь — это не спасти.
Иногда любовь — это остаться, пока ты уходишь.
Я осталась.
Твоя Диана.»
—
      Во мне что-то в этот момент изменилось. «Нет, это не со мной. Какая Диана? Какой Капш… что? Я не узнаю этого всего!» Вопреки этому, в груди что-то треснуло, как трещит совсем молодой лёд, когда на него наступаешь. Я положил письмо туда, откуда его взял, задвинув ящик комода. Успел сделать пару шагов назад, внезапно открылась дверь в комнату, и я очнулся.
      Глаза предательски высохли. Тело налила усталость от внезапного сна. Я был жутко взбудоражен, и вопреки настроению сна, мне на редкость было хорошо: чувствовал себя целостным, юным и наполненным. Хоть и не имел ни малейшего понимания относительно того, что за девушка была в том сне и в целом о ситуации.
      Уже был вечер, хоть и весьма светло. Встал, отряхнул куртку и штаны от листвы и грязи. Накинул рюкзак и пошёл далее по аллее прочь. Шорканью моих ног вторил едва посвистывающий прохладный ветер. «Куда мне идти теперь? Моё нахождение тут бессмысленно» — сначала подумал про себя я. Внезапно для себя я подошёл к речке, через которую переползал деревянный мостик. В ногах разросся детский задор: захотелось окунуться в воду и вдоволь искупаться. Я небрежно скинул с себя рюкзак на траву подле себя, разделся и подошёл к воде. Сначала ступив лишь ступнями, убедился, что вода прохладна, вскоре зашёл по пояс, весь покрывшись мурашками. «К чёрту. Ты и воды будешь бояться?» — подумал я про себя. Я выскочил из речки, подбежал к мосту, залез на перила и с них нырнул в воду. Во мне всё ликовало и дрожало от чистой детской радости. Слабый ветер что-то невнятно лепетал над головой. Гладь прохладной воды вторила моим движениям дрожанием волн. Вскоре я вышел из воды, уселся подле вещей на берегу реки. Всё вокруг пестрело свежей травой и полевыми цветами. Я чувствовал, как капли методично стекают с моего тела на землю, просачиваясь в почву. Поднялся запах влажной земли и свежей растительности.
      Смеркалось, и первые звёзды начали проявляться в небе. По старой привычке принялся буравить его взглядом в поиске знакомых созвездий… Ветер покачивал ветви деревьев, будоража листву. Послышался вкрадчивый, но глубокий шелест. Закурил, всматриваясь в водную гладь. «Я хочу кого-нибудь найти, встретить. Жаль, нет никого рядом разделить со мной эти мгновения». Внутри — лишь тишина и точка такого спокойствия, что при обычных условиях вряд ли была бы достижима. Вскоре встал, потому что надо было где-то переночевать. Прошёл чуть дальше по аллее вглубь парка. После понял, что он слишком большой. Я вышел к границе парка и перешёл обратно в границы города. Меня также привечали пустые тёмные глазницы домов. Везде было одинаково темно. Наконец ступив на пешеходную часть дороги, я шёл именно по ней, тоже по старой памяти. «Глупо! Тут же совсем нет машин!» — подумал про себя. Хоть и не стал смещаться на проезжую часть. Шёл долго, квартала три, по ощущениям, будто точно преодолел. Тишина была настолько велика, что в один момент я понял, что слышу уже своё сердцебиение и шорох песка и камушков под ногами. Больше ничего. Надо мной — бесконечная тьма, вокруг замершая жизнь. Я совсем один тут.
      Повернув на одном из перекрёстков, зашёл во двор кирпичного жилого дома, где люди раньше жили в квартирах. Я выбрал подъезд из принципа, чтобы он был крайний (не первый и не последний). Дверь на удивление мне не поддалась, потому что закрыта была на магнитный замок. Поняв, что сил для её открытия мне не хватит, я разбил окно в квартире на первом этаже и влез в неё, предварительно сорвавшись и ободрав себе все колени о землю.
      Квартира оказалась совсем небольшой: всего одна комната и небольшая кухня. На сушилке сохла одежда, судя по всему, мужская. На столе лежала тарелка с недоеденной пиццей и недопитый кофе. Диван был разложен и не застлан. Книжный шкаф пестрел книгами, аккуратно выложенными, судя по всему, по сериям. Я вытащил одну из них, однако написаны они также на таком языке, что я никогда не видел и не знал. Вернув всё как есть, я решил подняться этажом выше — всё также в целях безопасности. Определённо, если кто-то тут есть, увидит разбитое окно и пойдёт сюда, ко мне. Я поднялся на третий этаж, но все квартиры были закрыты на замок, и попасть хотя бы куда-нибудь я так и не смог. Пришлось вернуться обратно. Открыл дверь в свою новоприобретённую квартиру. Войдя, закрыл на все замки и вдруг услышал далеко на улице глухой стук чего-то металлического о землю и затем небольшой треск. Сердце забилось настолько сильно, что едва сумел взять себя в руки. Я пригнулся и подошёл к окну, боясь из него выглянуть. Когда всё же набрался сил и поуспокоился, посмотрел из него и не увидел ничего такого, что могло бы меня удивить. Зайдя на кухню, выхватил из раковины небольшой кухонный нож и засунул себе под подушку на диване. Спать совсем не хотелось, учитывая, что я уже успел поспать вечером. И то, что довелось сейчас услышать. Было страшно. Дверь в комнату плотно закрыта, плюс подпёр ручку креслом на случай чего. «Что же это могло так громко прогреметь?»… Это событие петлёй захватывало мои мысли, и, обмозговывая это из раза в раз, я начинал одновременно всё более смиряться с этим фактом. А затем в голову лезли мысли: «Чёрт, я же наверняка наследил. И выследить меня очень легко. И куда мне идти? Где тут безопасно?»
      Хоть днём было жарко, ночь же оказалась на редкость холодной. Чувствовал, как медленно и вкрадчиво замерзаю. Я подлез под одеяло, укрывшись с ног до головой. Старался занять себя хоть чем-то: сначала вспоминая всякие факты, что некогда знал, после уже начинал фантазировать на счёт того, что было бы собраться тут компанией, пообщаться, выпить. В общем, общества людей мне, как выяснилось, стало не хватать. Едва ли от скуки: с самим собой мне не было скучно. Мне давно было ясно, что то, что происходит со мной и все мои чувства, — лишь продукт моей психики. А потому она вмещает всё то, что я когда-либо знал, осязал или чувствовал. Иначе говоря, во мне было всё, чем мир для меня являлся. Всё же тоску по людям я испытывал, до конца не понимая, как и почему люди взаимодействуют друг с другом. Каждый — зеркало другого. Когда каждый — агент психики другого, то как, как мы, люди, взаимодействуем? Как бы ты ни знал другого человека, всегда между нами остаётся очень тонкая прозрачная стеклянная стена, дальше которой не зайти, не соприкоснуться. И даже чтобы к ней подойти, нужно приложить настолько колоссальные усилия. Мало того… Хм, мысль во мне застыла. Просто напросто прервала свой ход. Я вдруг что-то резко, нервно вскочил с дивана, откинув одеяло к стене. Подошёл к окну, выглянул в него, мало чего боясь. Слышны были цикады и лёгкий ветер. Небо, тёмно-синее, глубокое и насыщенное, переходящее в чёрное. Вглянешь — и видны звёзды. Мириады свечей где-то вдали. Я глубоко вдохнул свежий, прохладный воздух. Закрыл глаза. Плавно выдохнул. Решено было покурить и лечь спать. Закрыл окно. Мысли набирали силу вновь, хаотично, фоном воспроизводя логические цепочки, заключения, догадки. Занятно, что я рассуждаю относительно осознания другого, но совсем ничего не знаю о себе. Ведь я даже не посмотрел в зеркало толком-то. Я старался отгонять эти все мысли, гудящие как рой диких пчёл. Я вновь лёг, и в этот раз уже отчётливо почувствовал то, насколько напряжено моё тело. Тяжесть от усталости сковывала мышцы, особенно отдавало в ноги, жутко болели икры. Плавно, но неминуемо я растворялся во сне