Двери и стены. Ганнуся

Риторически-горестный вопрос: «где мои глаза были, когда женился на этой суке?», - не миновал его, как и многих других мужчин, что разошлись с женами.
Впрочем, чего стенать, когда сам поторопился накинуть петлю на шею. Как же, нашел самую прекрасную девушку на свете, сосредоточение всех мыслимых и немыслимых добродетелей.
На критические замечания друзей о своей избраннице реагировал нервно, и сходу их отметал со словами «вы мне завидуете».
На робкие материнские увещевания, что эта девушка совсем не годится в жены, он, как горячий жеребец, закусивший удила, несся вскачь:
«Я взрослый, нечего мне указывать, сказал, что женюсь на ней, значит, женюсь, и точка!».
Для уверенности стукнул кулаком по столу. Стоявшая на столе несчастная чашка подскочила и, слетев на пол, раскололась на две части, а чай выплеснулся на пол. Мать расплакалась, и набросилась на мужа: «почему ты ничего не скажешь этому дураку? Ведь эта девица не пара Валерию».
Однако её муж привычно ушел от ответа, он никогда не вмешивался в дела в пасынка, а только неодобрительно хмыкнул и покачал головой. Мать, зная отношения мужа к Валерию, обычно успокаивалась и замолкала, но сейчас неожиданно накинулась на него:
- Ну, скажи, хоть слово, чурбан бесчувственный!
Ответ был краток:
- Твой сын, вот и воспитывай его, - и неожиданно ткнул в Валерия пухлым  указательным пальцем, - но вот на мать кричать не надо!
Валерий покаянно кивнул головой, соглашаясь, и выдавил из себя:
- Прости, мама, больше не буду.
Свадьба.
Фанфары, фейерверки, крики «горько», пьяненький гармонист, наяривающий на баяне и подвыпившие деревенские гости, поющие невпопад.
Валерий за свой счет купил свадебные кольца, платье и туфли невесты. Её родители
ловко увернулись от оплаты свадебного гардероба своей дочурки. Они оказались очень скромными и застенчивыми, но в финансовом плане скупыми и легко могли дать фору достославному месье Гобсеку.
Что ж, хотел – получи и распишись, где тут подпись поставить, только не ручкой, это банально, кровью расписываться тоже банально, поэтому поступим еще банальнее. Отпечатка большого пальца правой руки в самый раз будет достаточно. Хватит быть умным.
Известный еще из школьной программы по литературе статский советник Грибоедов А.С., секретарь при царском поверенном в делах Персии, как-то меланхолично заметил, что все горе – от ума. 
Вот и нашему герою ум на пользу не пошел; ну, получил высшее образование, стал успешно делать карьеру, тут-то его и зацапали.
Задним числом проще объяснить, что на него воздействовали некие злобные силы, нежели сам, положа руку на сердце или голову на плаху (кому как больше нравится), будем считать, что его оженили, окрутили, в стойло привели и овса в торбу насыпали, чтобы не ржал недовольно.  Он просто не понимал по причине молодости и глупости, что родители невесты всегда открывают сезон охоты на жениха, едва дочка заневестится. Тут все средства и способы хороши, и моралью не пахнет. Точнее, у родителей невесты своя мораль, надо же срочно дочурку пристроить, иначе останется в старых девах.
Произошло это так. После окончания вуза ему сказочно повезло. На удивление, помог муж матери, который устроил его в присутственное место младшим подьячим.  (хоть здесь пошлем вон все иностранные слова, заменив на старые, проверенные, русские). Всё оказалось очень просто: отчим был знаком с заместителем министра, с которым они вместе учились в строительном университете. После окончания университета их пути разошлись, но было что-то связывающее их, поскольку на просьбу устроить на работу пасынка заместитель министра не стал кочевряжиться, набивать себе цену и требовать мзду, а, даже не увидев будущего подчиненного, велел приходить в следующий понедельник устраиваться на работу.
После разговора с заместителем министра отчим объяснил, что выполнил просьбу своей жены, но больше помощи ждать от него не стоит, и дальнейшие перспективы продвижения по службе зависят только от него.
Валерий знал, что отчим зря слов на ветер не бросал, и рьяно принялся торить себе карьеру. В мечтах он видел себя на месте доброжелательного заместителя министра, иначе, зачем он сюда устроился?
Валерия с первого дня службы завалили работой. Он не роптал,  работал, прихватывая вечерние часы, а то и выходные. Со временем подготовленные им документы стали идеальными с точки зрения бюрократии, а со временем он стал готовить документы на стол сначала того самого заместителя министра, а потом и самого министра!
Дьяки присутственного места оценили его рвение, время от времени похлопывали  его по плечу, обещали повысить зарплату и повысить в должности. Жалование его, хоть и не на дрожжах, но потихонечку росло, с барского плеча перепадали премии, а потом и вовсе расщедрились и даже произвели в мелкие столоначальники. Иезуитскую сущность повышения Валерий скоро осознал, поскольку очутился в подчинении дочки замгубера . Ничем не привлекательная дама средних лет, разведенка, приезжавшая на службу «когдасхочу» и с чудовищным перегаром. Целью её появления на работе было желание кого-нибудь унизить. Объектом травли она выбрала Валерия, постоянно ему хамила, орала на него и придиралась ко всякому пустяку в документах, хотя ни в чем не понимала. Её держали только из-за папочки. Сначала он терпел, потом, пересилив себя, ходил жаловаться в более высокие кабинеты. Его слушали, сочувственно кивали головой, обещали разобраться, призвать хамку не нарушать этику деловых отношений, но разве можно было хоть слово сказать дочке замгубера? Смотри, сам вылетишь с работы в два счета. В конце Валерий не вытерпел и ушел с работы, так и не исполнив свою мечту – стать заместителем министра. Видно, не судьба. Но до этих событий еще надо дожить,  а пока вспомним, что он стал не только видным женихом, но объектом увлекательной охоты (беда, только он этого еще не знал).
Печально-эпохальное событие произошло в воскресенье. Это был единственный день, когда он не спешил на работу, чтобы выслушать очередные начальственные указания, кланяться  и рьяно их исполнять.
Он получил на почте бандероль  и сидел на лавочке на проспекте Победы. В бандероли был долгожданный роман «Ермак», написанный Дм. Алешиным  в Америке. Книга была издана издательством книжного магазина «Циолковский», напечатана на мелованной бумаге, в роскошном переплете, и от нее вкусно пахло  типографской краской. Тираж, как и подобает такой редкой книге, был равен пятистам экземпляров. Он оказался одним из счастливчиков, кому удалось приобрести эту редкую книгу.
Весна, как всегда, пролетела незаметно, и в мае уже стояла летняя жара, поэтому он вслед за народом поспешно освободиться от теплой одежды и был одет в легкомысленную спортивную майку с надписью «Wrangler», тонкие джинсы «Levi*s» и кроссовки. Так одеваться он мог позволить себе только по выходным, на работе обязательно соблюдался чиновничий дресс-код в виде темного костюма, светлой рубашки, галстука-селедки и классических черных туфель.
На газонах ошалевшая от солнца изумрудная трава мгновенно выросла по колено, сквозь которую проглядывали желтые пятна одуванчиков. Весело порхали белые бабочки.
На скамейку рядом с ним опустилась стайка ярко одетых,  весело щебечущих девушек.
Стоп. Где, черт побери, сигнал воздушной тревоги и надпись на стене здания: «Граждане! При обстреле данная сторона улицы особенно опасна!».
Увы, увы. Их нет. Разве что вчинить иск городской администрации, что не уберегла его от чар, как потом выяснилось, охотницы за женихом.
Поэтому у него не хватило ума позорно сбежать или пересесть на другую скамейку, чтобы продолжить священнодействие над новой книгой. Он только недовольно подвинулся,  и его взгляд случайно зацепился за женское колено, обтянутое тканью в крупную черно-красную клетку. 
Как ему не повезло, что не увидел это колено обнаженным, но незнакомая девица благоразумно прикрыла свои костлявые коленки брюками. Это потом он разглядел, какие у девицы некрасивые колени и кривые ноги, но было поздно, лапка окольцована, а птичка в клетке, но не в золотой, а железной, и под высоким напряжением.
Он точно помнил, что заинтересовавшись, поднял глаза выше, и уткнулся в черную майку с логотипом какой-то ужасно-страшной металлической группы. На передней части майки ветвились кровавые буквы, а в центре скалился череп полуразложившегося мертвеца с огромными, как у акулы, треугольными зубами. Майка была чересчур большой, и надежно скрывала тощую грудь ее владелицы. Он поднял глаза еще выше и встретился с серо-зелеными глазами девицы.
Как писали в куртуазных романах восемнадцатого века, его пронзила стрела амура. Книга о могучем Ермаке, покорителе Сибири, тут же была забыта.
Эх, поймать бы негодника - амура и хорошенько надрать ему хворостиной задницу, до красных полос на белой попе, слез и хныканья «я больше не буду!». Однако хитрец - амур, которого научил многовековой горький опыт, что, едва выпустив прицельную стрелу, точно попавшую в его сердце, тут же удрал, растворившись в выцветшей голубизне неба. Заноза – стрела глубоко проникла в сердце. Он еще трепыхался, делал слабые попытки выдернуть стрелу, но та еще дальше проникла в раневой канал, и в его сердце, говоря высоким штилем и выражаясь устаревшей лексикой, вспыхнул огонь любви. Лучше бы этот огонь испепелил его, дурака,  сразу, чтобы не мучился и понапрасну не сучил лапками и не пускал кровавые пузыри.
Петя, Петя, петушок,
Золотой гребешок,
Глупая головушка…
Одним словом, поздно, батенька.
В оправдание можно сказать одно, Валерий был книжным мальчиком, прочитавшим огромное количество книг на тему любви книг на тему любви, и полагавшем, что может беспристрастно анализировать все оттенки и проявления любовных чувств, но в жизни их ни разу еще не испытавшим. Он счастливо миновал пору первой влюбленности. То ли подходящего объекта не было, то ли слишком был занят учебой. Поэтому в вопросе практической любви он был неопытным кутенком, забавно тыкавшийся носом в доселе неизвестные любовные чувства.
Увидев серо-зеленые глаза этой кокетливой девицы, остальной мир для Валерия Сергеевича перестал существовать. 
Глаза девицы, чтобы они не выбивались из сурового металлического стиля, заданного майкой, были подведены густыми коричневыми тенями. Над ними были узкие полоски подбритых бровей, маленький лобик и длинные волосы иссиня-черного цвета вороного крыла. У девицы были грубоватые черты лица, которые – проклятая стрела амура! – показались ему обворожительными. Валерий, когда увидел отца девицы,  понял, что дочь была похожа на него, но если отца, как мужчину, такие черты украшали, его дочери они не прибавили красоты. Впрочем, это он понял, когда дело подошло к разводу, до этого он находил черты лица возлюбленной очень привлекательными и любил целовать ее узкие бледные, без яркой помады. губы.
Её мамуля была особой весьма привлекательной. Небольшого росточка, тщательно следящая за своей фигурой, всегда хорошо и со вкусом отдетая, но её портила нарочитая жеманность, как у актрисы Татьяны Дорониной в фильме «Еще раз про любовь», что слова на экране не могла вымолвить без вычурного жеста.
Девица со своей стороны, внимательно осмотрев его, приняла во внимание, что незнакомец, удивительно дело, сидел, не уткнувшись носом в смартфон, а читал книгу явно академического издания. Такие экземпляры были редкостью, а ей, благополучно без хвостов перевалившей экватор факультета невест, надо было срочно заняться поисками жениха, чтобы не остаться сначала в категории вечных невест, а потом плавно перейти в категорию старых дев. Увидев его загоревшиеся глаза, она решила остановиться на нем, поощрительно улыбнулась и на его робкий вопрос, как ее зовут, промурлыкала «Ханна». Девица носила вполне обычное на российских просторах еврейское имя «Анна», которое ей почему-то не нравилось. Поэтому она переделала это имя на европейский манер «Ханна». Она считала, что так оно звучит загадочно - интригующе, и при знакомстве, представляясь, интимно понижая голос, растягивала первый слог имени: «Меня зовут Ха-а-ан-на». Что и говорить, он сразу был очарован интимным понижением голоса и влюбился в эту тощеватую высокую девицу. Только переделал её имя и стал звать уменьшительно - ласкательно на малороссийский манер «Ганнуся». Первое время Ханна-Ганнуся страдальчески морщилась и сжимала кулачки, но терпела. Ей надо было добиться цели – оженить на себе этого телка.
Когда же он с гордостью сообщил, что работает в министерстве подьячим и стоит в резерве на выдвижение на должность  столоначальника, в подчинении которого будет три подьячих, она намертво, как бультерьер, вцепилась в него. Только после этого Ганнуся допустила до своего тела, чтобы еще крепче привязать к себе.
Ганнуся жила с родителями в трехкомнатной хрущевке на четвертом этаже. В квартире ей была предоставлена отдельная комната с лоджией. Лоджия была застеклена и превратилась в маленькую комнатушку. В ней Ганнуся устроила зимний сад. На полках вдоль стены были расположены горшки с растениями, а на полу в маленьких кадушках росли пальмы. Она любила яркие тропические растения, но ленилась и не любила за ними ухаживать, поэтому растения быстро засыхали, и ей приходилось покупать новые растения. В зимнем саду не хватало только птиц: ярких попугаев и колибри. Ганнуся призналась, что раньше держала волнистых попугаев, но они, воспользовавшись открытой фрамугой, вылетели. Больше попугайчиков Ганнуся не держала.
Для него, всю жизнь ютившегося, можно сказать из милости,  в доме отчима, отдельная комната была пределом мечты. Он позавидовал Ганнусе, у которой была отдельная комната и хоть и маленький, но зимний сад. У Ганнуси не было обязанностей по квартире. В квартире убирал папаша, елозивший по субботам пылесосом по квартире. Он также и готовил. Готовил так себе, по-мужски, шлеп-шлеп, и готово. Чаще всего готовил из полуфабрикатов. Однажды Валерий стал свидетелем, как папаша готовил котлеты: куриный фарш, мякиш хлеба, порубленный кубиками, все смешивалось, формировались, как говорила его мать ляпухи, которые выкладывались на скворчащую подсолнечным маслом сковородку. Котлеты часто подгорали, и отец отдирал их от сковородки, оставляя в ней обжарки. Увидев, как папаша готовит, он вспомнил, как мать замачивала хлебный мякиш в горячем молоке, потом отживала и смешивала с куриным фаршем. Котлеты жарились на среднем огне, и получались необыкновенно вкусными. Вспомнил и необдуманно воскликнул: «можно же добавить молока, так котлеты будут вкуснее!» Отец неодобрительно посмотрел и пробурчал: «дороговато  будет», а он заткнулся и больше не позволял себе давать советов. Мамуля очень редко готовила, и тоже невкусно. Мамуля готовила только в мультиварке. Это было очень просто: быстренько всё крупно порезала и бултых в мультиварку. Ганнуся в этих случаях закатывала глаза и говорила матери: «как вкусно!».
Ему в этих случаях всегда вспоминалась мать, как она священнодействовала на кухне и какие из-под её рук выходили  действительно вкусные блюда, пальчики оближешь. В семье Ганнуси еда была невкусной, но принуждал себя хвалить и присоединялся к Ганнусе: «действительно, как вкусно!». Ганнуся никогда не готовила, даже к плите подходить боялась. Она как-то призналась ему, что однажды пришла голодная из школы, и поскольку кушать было нечего, попыталась сварить пельмени в электрическом чайнике. У нее ничего не получилось, а чайник пришлось выкинуть. Родители тогда ее сильно отругали.
Он все чаще оставался ночевать у Ганнуси. Сначала было неудобно, стеснялся, но Ганнуся уверила, что родители отнесутся с пониманием, и он с холодком в груди остался раз, другой, третий. По утрам родители Ганнуси,  встречаясь с ним на кухне,  доброжелательно здоровались и наливали ему чай.
Поначалу он восхищался родителями Ганнуси, но потом, присмотревшись, понял, что не все было ладно в этой внешне образцовой семье. Папаша частенько после работы приносил с собой полторашку пива в пластиковой бутылке, кетчуп и курицу гриль. Все это поедалось и выпивалось им в одиночестве на кухне, а потом он слушал шансон. и негромко подпевал. Особенно он любил певца М.Круга. Романтический баритон М. Круга страдал о тяжелой судьбинушке сидельцев во Владимирском централе. Папаша так часто ставил эту песню, что он успел ее возненавидеть, но молчал, поскольку видел, как мгновенно увлажнялись глаза папаши, едва из динамиков раздавалось: «Владимирский централ». Странно, но пальцы и тело папаши были чистые, без партаков. Просто молодость папаши пришлась на девяностые, когда отовсюду звучал шансон, а в моде были кожаные турецкие куртки, спортивные штаны и кроссовки. Так папаша и продолжал одеваться, словно застряв во времени, только на смену турецкой куртке пришла дешевая китайская куртка из плохой кожи.
Если папаша работал водителем такси и частенько таксовал по ночам, мамуля работала главным бухгалтером в нескольких фирмах. Домой она возвращалась поздно и глазки у неё при этом  подозрительно блестели. Мамуля жаловалась, что весь день вынуждена сидеть у монитора компьютера и поэтому, уходя с работы, закапывает увлажнительные капли от сухости глаз.
Ему было все равно, он видел только Ганнусю, только ею дышал и восторгался. Он, обычно ироничный, не узнавал самого себя и не мог понять, что с ним случилось.
Влюбленный глупец, воистину глупец, не понимавший, что его специально оставляют ночевать в квартире, чтобы в дальнейшем не отвертелся и повел ганнуси под венец.
Однажды крепость его чувств была проверена самым бесцеремонным образом. Это было в четверг, папаша ушел в ночную смену, мамуля еще не пришла с работы, и они, как он иронично заметил про себя, отдались страсти. Ганнуся, поскольку родителей не было, не стесняясь, кричала во весь голос,  а потом довольная, крепко уснула. Сон для Ганнуси был священным, она могла сутками не вылезать из постели и крепко спать. Её величество крепкий сон. Он же сквозь сон услышал, как открылся замок и раздались шаги. Это пришла с работы запозднившаяся мамуля. Ганнуся и не пошевелилась и продолжала сопеть ему в плечо.  Вдруг в коридоре упало что-то тяжелое, а потом закреблось по полу. Сон у него как рукой сняло, он тихонько выскользнул из постели и приоткрыл дверь. Его ослепил яркий свет, а когда проморгался, увидел сидящую на полу мамулю, некрасиво широко раскинувшую ноги. Юбка у нее задралась, обнажив бедра, обтянутые колготками, сквозь которые просвечивали кокетливые белые трусики. Мамуля скреблась ногами, обутыми в сапоги, и никак не могла встать на ноги. Он испуганно отшатнулся, чтобы мамуля его не увидела, но опоздал, мамуля подняла на него блестевшие ярче обычного глаза, и голоском капризной девочки попросила: «Валерочка, помоги мне встать» и царственным жестом протянула ему руку. Так, уменьшительно - ласкательно по имени мамуля назвала его впервые, обычно она называла его просто «Валерий». Несмотря на нелепую позу, мамуля на удивление выглядела очень привлекательной, и он впервые подумал о ней не как о матери Ганнуси, а как о женщине, за которой можно было и приударить.
Ему не хотелось выходить из темной комнаты в ярко освещенный коридор.  На нем были только очень узкие трусы, подчеркивающие немалых размеров его орган, который, заменив ему голову, руководил всеми его действиями последние несколько месяцев. Тут голове удалось перехватить управление у нижней части туловища, и мозг панически выдал: «Спрячься! Ни в коем случае не выходи! Ганнуся, если узнает, тебе не простит!» Он хотел прикрыть  дверь и ретироваться в постель и забыть, стереть из памяти облик соблазнительной мамули. Но мамуля, разгоряченная алкоголем, явно имела свои виды на него, и из огромного женского арсенала женских уловок она применила запрещенный прием. Впрочем, за многие века просвещенная Европа так и не удосужилась составить список запрещенных приемов для охмурения мужчин. Женщины - существа коварные, и правила им будут только мешать. Мамуля еще шире раскинула ноги, откинулась  назад, чтобы кофточка соблазнительно обтянула грудь и пальчиком поманила его: «Ты, что, дурачок, стесняешься меня? Ты же видишь, я не могу встать, и мне надо помочь».
Тут нижняя часть его туловища опять перехватила управление телом и под испуганный писк головы: «стой, тебе говорят! стой!», и заставила его выдвинуться из спасительной тьмы комнаты под безжалостный яркий свет в коридоре. Он неотрывно смотрел на зовущий палец мамули и все ближе и ближе подходил к ней.
Его мозг продолжал выдавать панические сигналы. Он не просил, а требовал, чтобы он сбежал. Сбежать к спящей Ганнусе. Однако нижняя часть тела непреклонно вела его вперед. Он протянул руки мамуле, чтобы её поднять. Однако она неожиданно стала ласкать его трусы в области вздыбленности. Эрегированный член, почувствовав прикосновение женских пальцев, мощно рванул наружу, на свободу. Он почувствовал, как краснеет, а мамуля протянула руки к его вырвавшемуся на свободу члену, и сексуально-хрипловатым голосом протянула «какая лапочка, я т тебя хочу-у-у».
Валерий застонал от досады. В отличие от нижней части тела его верхняя часть тела совсем не хотела грешить с мамулей. Она никогда не была смутным объектом его желаний. Он затолкнул некстати вырвавшийся на свободу член,  воровато обернулся, в полосе света из коридора была видна постель, которую он недавно покинул. Ганнуся продолжала крепко спать.
Спи, милая, спи и не просыпайся, спи крепко, тебе незачем видеть, как твоя мамуля охмуряет жениха.
Он поднял неожиданно легкую мамулю.
- Мадам, - он склонил перед ней голову. - Разрешите пригласить вас на танец. Вижу по глазам, вы так долго мечтали, и я не в силах вам отказать. Жаль, что он был босиком,  а то бы, по-гусарски, щелкнул каблуками. 
Руки мамули обвили его шею, и его обдало запахом разгоряченного женского тела, сводящих с ума ароматом французских духов, и нижняя часть тела заелозила по женскому телу. Мамуля в экстазе прикрыла глаза и стала жадно целовать его голую грудь.
Мы так не договаривались, чуть не взвыл он, но не оттолкнул мамулю, а крепко ухватил её за талию, чтобы она опять не упала, начал медленный танец по квартире.
Ему бы хотелось пролететь по комнатам в темпе быстрого венского вальса, но мамуля предпочла вальс-бостон , слишком неуверенноо держалась на ногах, а поэтому медленные скользящие движения и повороты за поворотами. В процессе перемещения  мужские ноги целенаправленно направлялись в сторону спальни, а женские ноги продолжали заигрывать с мужскими, обвивали их наподобие виноградной лозы и пытались взгромоздиться ему на бедра. Он пыхтел, сопел и мужественно, не обращая внимания на заигрывания, шаг за шагом приближался к спальне и молился, чтобы зловредная мебель не перебежала им дорогу. Вот и спальня. Два последних glisse, партнеры оказались у кровати, и наступил самый главный элемент вальса-бостона по квартире. Валерий, поддерживая мамулю за спину, попытался опустить ее на простыни, но не тут-то было, мамуля еще крепче прижалась, и они вместе рухнули на постель.  Вальс-бостон был закончен, но не так, как ему хотелось. Его партнерша- мамуля, разгоряченная чарующим танцем, захотела продолжения, но уже в горизонтальной плоскости. Она что-то горячечно зашептала ему в ухо, и попыталась стащить с него трусы. По телу, против его желания, прокатилась сладостная дрожь. Нижняя часть туловища опять перехватила управление всем телом и уже готово вонзиться в мамулю, широко раскинувшую ноги, но испуганный разум твердил: «не поддавайся, не поддавайся», и он, пересилив себя, с трудом отодрал цепкие руки мамули и позорно сбежал из спальни. В коридоре он споткнулся о брошенную женскую сумочку. Та отлетела к стене, раскрылась, и оттуда высыпалась косметика. Он суматошно сгреб высыпавшиеся вещи опять в сумочку и на цыпочках вернулся в комнату, где с облегчением выдохнул.
Ганнуся продолжала крепко спать. Он умилился, умница ты моя,  и прилёг под теплый бочок Ганнуси. Та что-то сонно промурлыкала. Он попытался уснуть, но под лоджией собрались хвостатые амуры-проказники, и жалостливо запели a cappella:
- Джонни, Джонни, что же ты наделал?
- Женщина хотела ласки и любви,
- А ты?
- А ты?
- А ты?
С каждой фразой их голоса становились все плаксивее и визгливее, пока они дружно не разрыдались и прекратили петь, размазывая по мордашкам крупные слезы. Хлопнула дверь подъезда, на улицу вышел расхристанный дворник, в одних штанах, морда расписана острыми когтями казашки-сожительницей, с которой опять подрался по пьяни. Он прихрамывал и опирался на костыль. Увидев амуров, он замахнулся на них костылем:
- Кыш, проклятые, спать не даете!
Амуров как ветром сдуло, задрав хвосты, они разбежались в разные стороны,  а дворник, расчесав пятерней бороду, пошел домой, преодолевать очередное искушение Святого Антония, которое ему каждую ночь устраивала блудливая казашка, а ему по-простецки, хотелось только выпить.
Стало тихо, и он опять предпринял героическую попытку уснуть, но перед глазами была полностью обнаженная мамуля, прижимавшая его голову цепкими руками к мягкой груди с торчащими сосками… Тьфу на тебя, мамуля, и он стал считать баранов. Где-то на полусотне подсчитанных баранов он наконец-то уснул. Мамуля больше не тревожила его сон.
Утром он услышал, как по коридору прошлепали босые ноги мамули, и на кухне загремела посуда. Это мамуля поставила чайник на огонь для утреннего кофе. Ему живо представились события вчерашней ночи, и он не представлял, как теперь себя вести с мамулей. Он посмотрел на крепко спящую Ганнусю и умилился. Что значит хороший сон, и никаких проблем и никаких сцен ревности. Однако труба звала, звала в поход на работу. Он оделся и прошмыгнул сначала в ванную, а потом с замиранием сердца зашел на кухню. Мамуля уже заварила кофе, и он с наслаждением вдохнул плывущий по кухне дразнящий аромат.
Мамуля выглядела просто великолепно, словно и не было ночных туров вальса по квартире.
- Валера, я налила тебе кофе, - и указала на кружку на столе.
Он облегченно вздохнул. Мамуля ни слова не обмолвилась, а уж он-то и подавно ничего не скажет. Ничего не было. Стены квартиры, если и помнят, ничего не расскажут, ни Ганнусе, ни тем более папаше.
На кухне появилась Ганнуся с всклокоченными волосами и заспанной мордашкой.
- Кофе, хочу кофе,  - затараторила она.
Мамуля налила ей кружку, и Ганнуся уселась рядом с ним и украдкой погладила его по бедру. Он вспомнил сегодняшнюю ночь и вознес хвалебную молитву крепкому сну возлюбленной.
Больше мамуля не позволяла себе подвыпившей поздно приходить с работы. Этот эпизод надолго врезался ему в память. Зато сама свадьба прошла как-то смазано, и почти не запомнилась
Точнее, остались в памяти технические вопросы подготовки к свадьбе.
Его мать, увидев в первый раз будущую невестку, только покачала головой:
- Ганнуся совсем тебе не пара.
Он стал гневно возражать, разговор закончился небольшим скандальчиком, в конце которого его мать всплакнула, а он просил у неё прощения.
Однако он, как упертый баран, не прислушивался к доводам матери. Отчим в этот момент был при деньгах, поэтому щедрой рукой решил пустить пыль в глаза родственникам невестки и дал матери деньги на свадьбу.
Впоследствии, спокойно анализируя неудачную семейную жизнь, он поразился, насколько расчетливыми оказались родители Ганнуси. Едва он оказался в постели Ганнуси, как её родители тут же перестали финансировать студентку-дочурку, и переложили бремя ее содержания на него. Родители предупредительно исчезали из квартиры в субботу вечером, и квартира оказывались в распоряжении влюбленных.
После первой близости ему очень захотелось поесть, но родительский холодильник оказался девственно пустым. Когда же он принес и магазина продукты, Ганнуся осмотрела тушку цыпленка-бройлера, потыкала в нее пальчиком с устрашающим ногтем и растерянно сказала, что не умеет ее готовить. Вот салатики, это она может, и гордо продемонстрировала ему папку с надписью «Салатики» на рабочем столе своего компьютера.
Тогда он принялся готовить курицу, Ганнуся решила приготовить салатик с каким-то экзотическим названием. Вскоре цыпленок с золотистой корочкой, истекая жиром, стоял во главе стола, а Ганнуся продолжала возиться с салатом.
Наконец, она закончила мучиться с салатом, который поставила рядом с курицей. Вид у Ганнуси был несчастный, и она была готова расплакаться:
- Я только вчера нарастила ногти и сделала маникюр, а сейчас сломала два ногтя!
Пришлось ему спешно утешать возлюбленную, нести какую-то ахинею, какая она умелая хозяйка и как у нее отлично получаются салатики.
Салат в исполнении Ганнуси представлял собой разворошенное птичье гнездо, плавающее в консистенции, напоминающей автомобильную отработку, овощи были неумело покромсаны и пересолены.
Когда Валерий героически попытался съесть этот салатик, ощущение было такое, что он глотал скользкие рыбьи потроха.
Как он ни нахваливал её салатик и попытался его съесть, Ганнуся, попробовав свое произведение, скривилась, отставила в сторону и больше никогда не предпринимала попыток что-либо приготовить.
Зато её настроение поднялось, когда она почти целиком слопала цыпленка с золотистой корочкой. Он с удивлением смотрел, с какой скоростью она уминает курочку и что после неё остаются только тщательно обглоданные косточки. Некстати вспомнилась строчка «дон Пифа висел над целиком зажаренным кабаном и работал, как землеройный автомат. Костей после него не оставалось» . Нет, такое сравнение неуместно. Ганнуся просто проголодалась.
Но стало неожиданно грустно. Это был первый звоночек, не садись не в свои сани, но влюбленный подобен глухарю на токовище. Поэтому Валерий пропустил мимо ушей этот звоночек, и теперь на каждые выходные, когда родители благоразумно покидали квартиру, оставляя влюбленных одних, закупался продуктами.
Фартук повара, оказывается, оказывается, ему был к лицу, а Ганнуся с голодным урчанием подметала с тарелок.
Дальше – больше, когда настало время получать диплом на факультете невест, выяснилось, что у Ганнуси нет соответствующего такому торжественному событию платья. Девушка нежно проворковала ему на ушко, какое она хотела платье, но оно такое дорогое, это чистое безумство, и родители никогда не дадут денег на него. Жаль, она уже присмотрела платье в модном каталоге. Но не просила, нет, она просто поделилась с ним своей несбыточной мечтой. Её узенький лобик прорезали первые морщинки, а на глазках навернулись слезки. Разве он мог позволить, чтобы его Ганнуся пришла получать диплом в старом платье?
Чем дольше Валерий встречался с Ганнусей, тем больше он тратил денег на нее, и настал момент, когда он стал полностью содержать возлюбленную. Мать, случайно узнав о его расходах, долго ругалась, а потом заявила, что ему проще было ходить к шлюшкам, так было бы дешевле. Он оскорбился, любовь и скопидомство несовместимы. Так и заявил матери. Мать сначала рассмеялась, а потом расплакалась:
- Ты глупец, и когда-нибудь пожалеешь.
В последнее время мать после разговоров с ним стала часто плакать.
Он оскорбился и долго не разговаривал с матерью. Все переговоры велись через сестру.
Сестра, девица любопытная и настырная,  постоянно гревшая уши, когда он общался с возлюбленной по телефону, услышала о платье на выпускной и, как он не отнекивался, выпытала у него все об этом платье. Увидев платье в каталоге, она сначала обмерла, а потом с завистью сказала, мне б такого жениха, как мой братик. Мать промолчала.
Потом случился новый год. Он уговорил мать, с которой помирился, что Ганнуся приедет к ним встречать праздник. Мать фыркала, она категорически не хотела встречаться, как она выразилась, с этой ушлой девицей, которая охмурила и доит её простодушного сына-дурачка. Он стоически вынес сентенции матери и заявил, что Ганнуся будет помогать готовить  и накрывать на стол.
Однако приехать удалось только под вечер 31 декабря. Он познакомил Ганнусю с матерью, сестрой и с отчимом.
Посредине зала уже установили стол и накрыли его болгарской скатертью, по кайме которой были вытканы зажженные свечи. Осталось расставить тарелки, бокалы, разложить столовые приборы, поставить обязательное шампанское и приготовленные блюда.
Он никогда не понимал, почему этот праздник надо начинать праздновать ночью, наедаться и напиваться, а на следующий день тяжело страдать.
Из кухни плыли вкусные запахи запекаемого в духовке  гуся, а в холодильнике дожидались уже приготовленные селедка под шубой, салат «Цезарь», салат из кальмаров и еще пара вкусных салатов.
Ганнуся втянула носом вкусные запахи, поцеловала в щечку его мать и сестричку, подарила им новогодние открытки  и прямиком проследовала в его комнату, где тут же расположилась на диване.
- Меня что-то растрясло с дороги, я немного полежу, - и с этими словами Ганнуся закрыла глазки и моментально уснула.
Он наклонился, поцеловал её в теплую щечку и укрыл большим красным пледом и вышел из комнаты.
Мать с сестрой, весело переговариваясь, накрывали на стол.
- Где же твоя подруга? – спросила мать. – Ты же обещал, что она будет нам помогать.
- Она легла отдохнуть с дороги. Прошу вас не шуметь.
Мать удивленно посмотрела на дочь, та вернула ей удивленный взгляд.
- Понятно, на все готовенькое привез, - ядовито заметила мать.
- Мамочка, - стоически вымолвил он. – Пока Ганнуся отдыхает, я с удовольствием вам помогу.
Он впрягся, и совместными усилиями быстро накрыли на стол, а потом сидели, смотрели на пляшущих болванчиков по телевизору и ждали, когда наступит новый год. Ганнуся с большим аппетитом поела, особенно налегала на фрукты.
Когда же наступила уборка стола, Ганнуся с извинительной улыбкой опять улеглась на диван и томно произнесла:
- Я, кажется, немного переела, мне надо полежать…
Когда же пришло время свадьбы, родители Ганнуси также увильнули от расходов на невесту.
Эта глава еще полностью не написана