Яга и три брата сказка о вечном беге и забытой пам

Затворились скрипучие ворота. Мелькнул и всколыхнулся среди лесных ветвей чёрный плащ всадника — вот и нет его. Умчался. Спешит нагнать старших братьев.

Затеяли они, молодцы, во времена Копыла;царя, в догонялки играть. Первым помчался старший — только пыль из;под ног. Сверкал белой рубахой по городам да весям. Вслед ему средний ринулся — алой шапкой встречным людям хвалился. А третьему и не бежать бы за братьями, да услышал, что кличет их матушка, — полетел вослед, домой звать, да не догнал. Успел лишь старое корзно чёрное на плечи накинуть.

Бежит старший — всё ему весело. Хорошо ему первым быть! А средний уже дышит в спину: «А вот догоню!» Младший же кричит им вслед, старается поспеть за бегунами.

Уж давно ослепла от горьких слёз их матушка. Развалился трухой отцов терем. А им всё бы гнаться. На бегу взросли, на коней сели, не счесть, сколько раз всю землю объехали — а всё друг за другом поспешают.

Визиты к Яге
Вот и младший снова уехал. Затворяет Яга ворота, украдкой смахивает любопытную слезу с глаза. Каждый день приезжают к ней братья по очереди.

Соскакивает с белого коня старший, отряхивает светлый наряд:
— Что, бабушка, не видать ли братьев за спиной?

Выносит ему Яга колодезной воды да ломоть белого хлеба:
— Не видать, кормилец.

Примет он подношение, расправит широкие плечи — и снова в седло, смеясь, умчится вдаль. Люди молвят:
— День наступает.

Ещё пыль не осядет за белым, а уж трубит в рог всадник алый. Подъезжает к избе:
— Здравствуй, бабушка! Далеко ли брат мой?

Подаёт ему Яга корец с алым вином да печатный пряник:
— Далеко, соколик.

Перехватят тонкие руки удила — и нет всадника. Люди говорят:
— Солнышко пришло.

Проходит время — снова лошадь у ворот храпит. Падает с неё на руки Яги бледный мальчик:
— Не догнал ли я братьев, бабушка?

Заплачет Яга:
— Не догнал, милай!

Пользует его горькими травяными отварами, что хвори за семь вёрст гонят. Подает каравай чёрного хлеба — чтоб сил прибавилось. Умчится несчастный, кутаясь в чёрный отцов плащ, — падает ночь на землю.

Закрывает Яга скрипучие ворота, трёт глаза. По кому плачешь, старая?

Воспоминания Яги
Заменили тебе трое упрямых молодцев собственных твоих детей. Они друг друга лишь видят, а всё одно — на пути своём к тебе сворачивают. Спроси каждого — о тебе и не вспомнят. А сгинешь, старая, — опечалятся поздней печалью. А пока — всё тебе утеха.

Помнишь, Яга, время древнее? Помнишь молодую землю? Реки широкие, степи бескрайние… Величали тебя, молодку, степные люди богинею. Летала ты по ковыльному морю на лихом коне, бросала аркан на сайгаков, медным ножом добивала рогатых. Смеялась, чёрными глазами сверкала.

Несли степняки тебе злато литое, и билось друг с другом золотое зверье в смоли твоих кос. Приходили к тебе степные молодцы, кланялись. Хотели коней твоих выслужить, дочерей твоих просватать. Да сложили на службе тебе свои головы. Отмыли их кости дожди, укрыли степные травы.

Помнишь меч свой, старая? Злым степным солнцем горело его лезвие. Сколько славных батыров лишил он голов? Помнишь, как высоко поднимались на пирах те черепа, вином наполненные? Гремели тебе здравницы.

Где теперь степные люди? Спят под курганами, сжимая у сердца тёмные мечи. Ветер лишь, памятуя о лихих скачках с тобой, целует на сопках каменных баб, что ваяли во славу твою.

Помнишь, как дряхлеть стала, Яга? Разбежались твои славные кони. Поляницы;дочери давно в степь ушли, отнянчив в чужих краях своих внучат. Шепчутся теперь в ковыле, смеются родниками. А тебе в степи уже нет места.

Старятся без людей каменные бабы. Старилась без людей и ты. Помнишь, как рвалась на коня вскочить, а дрожащие пальцы скользили по седлу? Как, схватив кладенец, тщилась изрубить безвинного скакуна, да падал из рук тяжёлый клинок? Сколько ночей выла ты на курганах, умоляя вернуться славных воинов, принести тебе твоё прошлое? Не было ответа. Отжила золотая степная вольница.

Новая жизнь в лесу
Очутилась ты в лесу дремучем, в избе мёртвой, что у края того света стоит. Молчит здесь память. Щадит тебя, старую.

Отгорел степной пожар твоей молодости, да долго угольё его жглось. Сколько молодых и сильных сгубила ты, завидуя их молодости? Кто сочтёт? Мертвые руки их тебе на стол накрывали, черепа с тына огнём глядели. Всё вокруг проклинало убивицу.

Стала злость твоя пеплом. По двору ходишь, черепа на ограде гладишь, умоляешь простить. А они смотрят пустыми глазами и молчат.

Ходила ты на тот свет, и до сей поры мертва нога, коей ты за границу ступила. Нету богине в смерти покоя. Лишь старость дряхлая тебе в подруженьках.

Однажды ожила ты, Яга. Когда стало твоё душегубство забытою сказкою, увидала в своём лесу ты людей. Кричала, бросалась их коням под ноги, молила лишь имена назвать.

Поднимали тебя из грязи руки сильные, глядели на тебя светлые глаза:
— Чем помочь тебе, бабушка?

И выла ты раненой волчицей, рвала душный ворот платья. Видела же — вот они, дочерей твоих правнуки! Бежала в избу, умоляя их остаться. Топила им баню, завывая в голос:
— Хоть минуточку побудьте, внучата!

А те улыбаются, помочь норовят:
— Что же ты плачешь, бабушка?

Уезжали. Уезжали за сине море, за быстрые реки, за тёмные леса — счастье своё искать, жену выручать, князю служить, да ворогов бить.

Приезжали их правнуки — и ты, старая, снова себя не чуяла: топила баню, подорожникам собирала на стол, всё им рассказывала. Где мёды слаще, где невесты краше, где ворога ждать, где себя искать. Говорила, а сама в лица глядела, плакала:
— Внучаточки!

Как губила людей, так же теперь им верила — безоглядно, люто. Но люди были разные…

Последнее появление гостя
Давно уж был у тебя, Яга, человек. Века прошли, а ты всё ждёшь. Злорадно молчат черепа на заборе. Ноет перед стылыми дождями костяная твоя нога. Нет богатырей. Словно сгинул русский народ, рассыпался по земле дряхлым пеплом.

Нет у меня коня — не привык я ездить. Нет у меня меча — я иду не на подвиг. Мне без надобности чужие края и громкая слава. В моей подорожной суме лишь простая плотницкая снасть. И несу я Яге одно короткое слово.

Скрипучие ворота тщатся напугать меня, мастерового, ветхой своей немощью. Пустые черепа настороженно глазеют с тына.

Что же… Крепко вбиваю кулак в створу:
— Бабушка, открывай!

Скрипучие ворота тщатся напугать меня, мастерового, ветхой своей немощью. Пустые черепа настороженно глазеют с тына.

Что же… Крепко вбиваю кулак в створу:
— Бабушка, открывай!

За дверью — тишина. Потом — шаркающие шаги, скрип половицы. Медленно отворяется дверь. На пороге стоит Яга — сгорбленная, с седыми космами, в старом платье, расшитом когда;то яркими узорами, а теперь выцветшем, словно осенние листья. Глаза её — глубокие, как лесные озёра, смотрят на меня с недоверием и… надеждой?

— Кто ты? — хрипло спрашивает она. — Зачем пришёл?
— Я — плотник, бабушка. Иду из села в село, избы ставлю, крыши чиню, окна вставляю. А слово, что несу тебе, простое: «Спасибо».

Яга отступает на шаг, будто от удара. Губы её дрожат:
— Спасибо?.. За что же?
— За то, что ты есть. За то, что ждёшь. За то, что помнишь. За то, что учишь путников, даёшь им приют, наставляешь. За то, что хранишь память о тех, кого уже нет. За всё, что ты сделала для тех, кто приезжал к тебе — и для тех, кто никогда не вернётся.

Она молчит долго, потом вдруг всхлипывает — один раз, другой. Слезы катятся по морщинистым щекам, падают на землю.
— Никто… никто никогда мне этого не говорил. Только просили, требовали, пугали, умоляли. А спасибо…

Новая работа
— Пойдём, — вдруг говорит она, выпрямляясь. — Покажу тебе избу. Она старая, ветхая. Пол прогнил, крыша течёт, печь трещит. Я всё чинила сама, да силы уже не те.

Мы заходим внутрь. В избе темно, пахнет травами, дымом и чем;то древним, забытым. Вижу: половицы действительно прогнили, в щели сквозит ветер. Крыша над головой пропускает капли дождя. Печь треснула, дым идёт в комнату.

— Да, — киваю. — Тут работы на неделю, а то и больше. Но справимся.

Я раскладываю свои инструменты: топор, рубанок, стамески, гвозди. Начинаю с пола — вынимаю старые доски, заменяю новыми. Яга ходит рядом, подаёт мне гвозди, держит лампу, рассказывает:
— Вот тут, у окна, я любила сидеть, когда ещё видела хорошо. А здесь, у печи, пекла пироги для тех богатырей… Они ели, смеялись, а я смотрела на них и думала: «Вот они, мои внуки. Хоть и неродные, а всё равно — мои».

К вечеру пол был почти готов — свежие доски, гладкие и светлые, лежали ровными рядами. Я разжёг печь осторожно, чтобы не потревожить трещины, и поставил греться чайник. Воздух в избе постепенно наполнялся теплом и запахом сухих трав, что висели пучками под потолком.

Яга села на новую лавку, погладила ладонью гладкую доску и вздохнула:
— Тёплая… Как давно я не чувствовала такого. Всё скрипело, трещало, продувало со всех сторон. А теперь будто дом вздохнул с облегчением.

Я разлил чай по глиняным чашкам, одну протянул ей:
— Пейте, бабушка. С мёдом и зверобоем — должно силы придать.

Она взяла чашку дрожащими руками, подула на пар, сделала маленький глоток. Глаза её вдруг увлажнились:
— Спасибо тебе, добрый человек. Давно никто не заботился обо мне так…

— Бабушка, — сказал я, присаживаясь напротив, — а братья те, что к вам ездят, — они ведь не просто так бегают?

Яга поставила чашку на стол, посмотрела в огонь. Пламя отражалось в её глазах — то ли искорки плясали, то ли слёзы блестели.

— Не просто, — вздохнула она. — Они бегут от судьбы. Старший — от ответственности. Всё хочет быть первым, лучшим, самым быстрым. Но не понимает, что быть первым — это ещё и отвечать за всех. Потому и мчится без оглядки — боится остановиться и увидеть, что позади никого нет.

— А средний? — подтолкнул я осторожно.

— Средний бежит от выбора. У него всегда два пути, три пути, десять путей — и он не может решить. То в одну сторону метнётся, то в другую. Алая шапка — это его знак: «Смотрите, какой я яркий, какой заметный! Значит, я точно знаю, куда иду!» Но он не знает. Потому и догоняет старшего — надеется, что тот выберет путь за него.

— А младший?

— Младший… — голос Яги дрогнул. — Он бежит от одиночества. Видит, как братья удаляются, и бросается следом. Думает: «Если догоню их, буду с ними, стану таким же сильным, весёлым, ярким». Но они не ждут его, не зовут. И он всё мчится, мчится, пока силы не кончатся.

Мы помолчали. В печи потрескивали дрова, за окном шумел лес.

— И что будет, если они остановятся? — спросил я.

Яга улыбнулась — грустно и светло одновременно:
— Тогда игра закончится. Они увидят друг друга по;настоящему. Увидят меня. Увидят дом, который их ждёт. И поймут, что не нужно гнаться — нужно идти рядом. Разговаривать. Помогать. Быть семьёй.

Она повернулась ко мне:
— Ты ведь тоже бегал когда;то, верно?

Я удивился:
— Откуда вы знаете?
— Вижу. В глазах твоих тот же след усталости от бега. Ты тоже искал чего;то: славы, богатства, признания. А нашёл плотницкое ремесло, простые радости, покой. И теперь несёшь это другим.

Я кивнул:
— Да, бабушка. Я понял однажды, что счастье — не в том, чтобы быть первым или самым заметным. Оно — в том, чтобы делать что;то нужное, видеть, как люди улыбаются, когда в их доме тепло и уютно.

— Вот и им это понять нужно, — вздохнула Яга. — Но пока они бегут, я буду здесь. Буду встречать их, поить, кормить, утешать. Потому что кто;то же должен помнить, что они — братья. Что они нужны друг другу. Что дом — это не место, а те, кто в нём ждёт.

В этот момент мы услышали конский топот за окном. Яга вздрогнула, обернулась к двери:
— Кто бы это мог быть?..

Я встал, подошёл к окну и выглянул:
— Кажется, старший приехал. Но он не мчится, бабушка. Он едет спокойно, с улыбкой на лице.

Яга поднялась, расправила плечи, вытерла глаза:
— Может быть… может быть, он наконец готов остановиться?

Она пошла к двери, а я остался у печи, глядя на танцующее пламя. И подумал: «Может, и правда сегодня всё изменится?»

Я закончил работу через три дня. Избушка стала крепкой, тёплой, светлой. Яга научила меня заваривать травяной чай, показала, где растут самые целебные травы, рассказала три истории — одну смешную, одну страшную и одну такую тихую, что она запомнилась мне больше всего.

Когда я собрался в путь, она вышла проводить меня к воротам:
— Возьми, — протянула мне мешочек с травами. — Это зверобой, мята и чабрец. Заваривай, когда устанешь, — вспомнишь меня.
— Обязательно, бабушка, — улыбнулся я. — И спасибо вам за гостеприимство.

Она улыбнулась в ответ — по;настоящему, впервые за много лет.
— Иди с миром, мастер. И передай всем: Яга больше не злая. Она просто старая женщина, которая устала ждать. Но теперь она знает, что её помнят. И этого достаточно.

Я кивнул, закинул сумку на плечо и пошёл по дороге. А за спиной у меня скрипели обновлённые ворота, и где;то в глубине леса смеялись три брата — впервые за долгие века они нашли друг друга не в гонке, а в покое.