Воскресенье

(Перевод рассказа Стефана Жеромского «Niedziela»)

    Пан Владислав (просто пан Владислав – в данный момент не могу назвать его фамилии), несмотря на то что добросовестно и в немалой степени «напросиживал фалды на ниве общественных наук», приставанию к швеям предавался с неменьшим усердием, чем было свойственно ему в эпоху, предшествующую «просиживанию фалд». В свободные от наплыва титанических мыслей минуты даже доставал из памяти шуточную безделицу под названием: «Практические советы для ухажёров», откуда можно было почерпнуть как много беглых замечаний из области психологии швей, так и убедиться в диалектической язвительности автора. Свою особую предрасположенность к работницам иглы пан Владислав объяснял по-разному: то личной сверхчувствительностью к прелестям увядающих в забвении бедных девушек, то желанием прийти с материальной помощью к той категории человеческих существ, что неотвратимо обречена на поиски данного рода дополнительных заработков, то, наконец, просто умением, привычкой, атавизмом… Собственно, несколько дней тому назад он встретил на углу Подвала*  особочку… пальчики оближешь. Глаза у ней были «как два озера», носик не столько греческий, сколько бесподобный, с лёгким покраснением от мороза, - губки как свернувшиеся бутончики дикой розы, ну и т.д. «Представился» пан Владислав со всем мастерством в искусстве «подцепляния», следуя рекомендациям автора учебника, и проводил панну Марию, ловко выпытав её имя, до высокого и узкого дома в Старом Городе. У ворот опять предался флирту (Боже правый! Как низко упал этот флирт!..), и в итоге была назначена встреча на воскресенье в квартире хозяйки этих глаз «как два озера».

    В воскресенье после обеда, войдя в назначенное время в ворота плохонького дома, пан Владислав пытался было найти обитель сторожа, который мог бы ему указать на гнёздышко его вожделенной. Некая чудовищно толстая и крайне злая пани, в жилище которой он вошёл, ответила нелюбезно, что сторож живёт на втором этаже. – «Странно…» - подумал пан Владислав, ища в тёмных сенях лестницу на второй этаж. Ступал по скользкой, никогда не убиравшейся грязи, поворачивал в темноте несколько раз направо и налево, пока не нашёл некое подобие лестницы. Ему казалось, что карабкается по ступеням на верх какого-то ущелья; его душила кислая духота, влажный холод просачивался вглубь костей. Из-за дверей, невидимых в темноте, до ушей доходил звук приглушённого разговора. Нащупав, наконец, дверную ручку, пихнул дверь и очутился в берлоге, которую слабо освещало расположенное под самым потолком оконце.

- Сторож здесь живёт? – спросил, повернувшись в сторону железной печурки.

    Получше приглядевшись в полумраке, пан Владислав рассмотрел в углу комнаты сооружение из старых ящиков, на котором в груде лохмотьев лежал человек, похожий на скелет. Человечишко поднялся и явил в луче света, падающего из окошка, лысую голову, пожелтевшую как старая кость, изрезанную морщинами и облепленную сзади несколькими прядями волос. Тот какое-то время смотрел на пришельца глубоко сидящими глазами, потом прошептал свистящим голосом:

- Что за…?

- Вы будете сторож?

- Ну я, а что?

    Пан Владислав почувствовал, что не должен в этом месте спрашивать то, чего желал узнать, но всё же спросил:

- Где тут проживает панна Мария Физиковна, Мария Физик?

- Кто-кто?

- Панна Мария Физик… швея.

- Может, папуля, это Мария швея? – прозвучал из-за двери певучий детский голосок.

- Именно…

- Проводи же, Костка, пана, покажи – выдавил больной и без сил упал на свою постель.

    Малое существо пробралось мимо пана Владислава и помчалось вперёд, перескакивая через четыре ступени. Она проводила его на дно в некотором роде колодца, дно, забросанное отвратительнейшими отходами, и, указав на тёмный коридор, сказала, тараща свои проницательные глазки:

- Вот тут двери в прачечную; там живёт Мария, за прачечной. – Маленькие ноги девочки тонули в отцовских ботинках; потёртая и отвердевшая от грязи «барханка»**  едва достигала её голых и красных колен. Пан Владислав принялся искать портмоне и, сунув в ладошку ребёнка несколько грошей, двинулся вперёд. Обернувшись из глубины прихожей, заметил, что малышка всё ещё стоит на том же месте и с невыразимым восхищением разглядывает пожертвованную денежку.

    Он открыл первые попавшиеся двери и очутился в большой комнате, заставленной лоханями и заваленной горами мокрого белья. Там господствовал тошнотворный запах мыла и пара. Опять, краснея, спросил о панне Марии. Пожилая женщина, сидящая возле широкой печи с заложенными на остывшую плиту ногами, указала ему презрительным движением головы на дверь в глубине. Пройдя с предельно деликатным уклоном мимо этой дамы и проклиная в душе всю предпринимаемую им затею, пан Владислав застучал в указанную дверь. Она тут же отворилась, и панна Мария встретила гостя очаровательной улыбкой. Он ловким движением сбросил с плеч шубу и подал своей вожделенной руку, намереваясь совершить рукопожатие, красноречиво свидетельствующее о его истинной чувствительности на женские прелести. Он так сильно был занят особой панны Марии, что не заметил двух паненок, поднявшихся со своих мест возле окна. Что за неприятная неожиданность! Тем не менее, он вежливо поклонился незнакомкам, занял место на единственном в комнатке стуле и, пользуясь своим необыкновенным разговорным даром, наблюдал краем глаза. Панна Мария не была в целом так уж красива, как ему при первой встрече показалось: была худая, уничтоженная работой, с опущенными плечами. Её лицо, накрашенное дрянной пудрой, имело неаппетитное выражение. Подружки выглядели ещё мизернее. Это были молодые девушки, слишком рано разбитые какой-то немилосердной силой. Что эта сила не была развратом, понял по убогости комнаты, в которой они жили, по залатанным одеялам на их кроватях, по отсутствию подушек, наконец, по поведению этих девиц. Все три были смешаны и несмелы; глаза выражали нечто немилое и загадочное: в них стояла какая-то, общая для всех трёх, навязчивая и неприятная подозрительность, всё более сменяющаяся в подобие экстаза или в ярость.
 
- Так пани живут тут втроём? – спросил пан Владислав с бархатной злостью.

- Да, - ответила панна Мария, кусая губы. – Это мои подружки; мы работаем вместе в одном цеху белья.

- Ах, как это должно быть приятно… Три русалки…

- Не всегда - сказала сидящая под окном панна Казя. Русалки уж точно всегда едят обед; не удивительно, что им приятно…

- Как это, обед?..

- Вообрази, пан – поясняла панна Мария – мы получаем от старухи так: я восемь рублей, а Казя и Хелька по пять, и обед во дни работные. За комнату мы платим четыре рубля, стало быть, четырнадцати оставшихся рублей нам никак не хватит: по воскресеньям на обед грызём ногти…

- Если не получится натянуть какого-нибудь легковерного кавалера, который пришёл бы к нам и купил сарделек… - сказала Казя, с ядовитой усмешкой вперив взгляд на панну Марию.

    Последняя смотрела на говорящую с выражением невыразимой грусти, потом подошла к ней и погладила коротко стриженные волосы.

    Когда повернулась к пану Владиславу, в её глазах светились две тревожные слезы.

- Знаешь, пан – говорила – врач сказал ей, да и Хельке тоже, каждый день есть мясо, пить рыбий жир…

- Должен заметить, пани нашла очень остроумный способ добыть для панны Кази мяса и рыбьего жиру – сказал, вставая, пан Владислав.

- Лёгкий, не лёгкий… Но если пан на нас сердится, с этим ничего не поделаешь.

- Вовсе не сержусь; в общем, может быть пани позволят мне отойти на минутку… я скоро вернусь.

- Но зачем же? Хела может, проше пана…

- И в самом деле - сказал пан Владислав, вручая панне Марии последний рублик. – Может, хватит и на бутылку рыбьего жира для панны Казимиры…

    Немногим позже пан Владислав провозглашал тост пивом за здоровье приятельниц. Доброе и тёплое чувство охватило его душу при виде аппетита девиц, с которым они поглощали принесённые булки и сардельки. По окончанию трапезы немедленно вышел. Проходя через тёмную и узкую прихожую дома, чувствовал в сердце глубокую печаль. Когда вытягивал руку в поисках дороги, натыкался на скользкие стены, по которым ручейками сочилась вечная влага, ему казалось, что касается слёз той убогости, что жила и живёт здесь, мучается, борется с голодом и холодом. Эти слёзы впитываются в его сердце, щиплют его, как отравленная жидкость… Он на минуту остановился и слушал, как его душа приносит самой себе какую-то присягу…

Примечания переводчика:
*Ul.Podwale - улица в центре Варшавы, в своё время начавшая строиться от городской стены (отсюда и название).
**Бумазейное платье.