Бремя

Наиболее тяжелое испытание для автора – бояться собственного текста. Испытывать трепет перед каждым предложением, каждым словосочетанием, каждым словом и каждой буквой. Превозмогая голод и страх, закончить никому не нужный роман объемом в четыреста страниц. Сочинить простенький рассказ на двадцать страниц. В конце концов, опасаться того, что где-то в мире обязательно найдется рассказчик, который может быть духовно сильнее тебя.
Она находилась в уютном номере московской гостиницы, сидела на кровати и курила, а на тумбочке покоилась пишущая машинка, вот уже три необыкновенно тяжелых года подряд принадлежащая исключительно ей. Она боялась чистого, не оскверненного чужим взглядом листа бумаги. Ей, как вполне талантливой, но еще не состоявшейся писательнице, было невдомек, с чего стоит начать историю, длиною в целую жизнь. Она пыталась сделать это и кусала губы в кровь. Она не находила объективной причины своему сумасшедшему страху. Постукивала по поверхности тумбочки ногтями, покрытыми дешевым перламутровым лаком. С досадой отбрасывала старую потухшую сигарету в пепельницу и вынимала из мятой пачки новую. Текст не рождался. Текст должен был гореть, как горела она теперь, уничтожая своим преступным пламенем все, что его окружало. Поблагодарив Господа Бога за то, что сотворил ее автором, не умеющим придумать даже первое предложение, девушка резким движением руки скинула машинку на пол. Ничего с нею не случится.
В крохотной ванной шумела вода – там принимал душ ее молодой супруг. Еще пять или десять минут, и она сможет решительно распахнуть дверь, чтобы увидеть, как он, обнаженный, вытирает полотенцем гениталии. С лишними силами и все же беззаботно трет волосы на голове. Пальцами прочищает уши, в которые затекла вода. Берет в руки расческу и делает привычную светлую челку на глаза. Она улыбнулась, размышляя, прикидывая, вдохновит ли ее эта восхитительная картинка на новые свершения, не напишет ли она хоть слово? Однако в сердце у нее было совершенно пусто.
Он вышел из ванной, не прошло и пяти минут, - молодой человек, все время требующий у нее ответа на глупый вопрос, любит ли она его. Она забарабанила длинными пальцами непрофессиональной пианистки по буквам, из которых впоследствии должны были случиться слова, однако по-прежнему не могла написать ни строчки. Часы показывали три ночи. Она хотела писать, как безумная; не получалось.
Юноша подошел и опустился на кровать рядом с ней. Он обнял ее вялой, почти равнодушной рукой за плечи. Дотронулся до ее мягкой, податливой груди, вернее, до черного кружевного бюстгальтера, который она надела в ту ночь. Девушка не отстранилась, чувствуя, как в ней по минутам пробуждается желание. Ей бы хотелось, чтобы они проговорили всю ночь напролет. Хотелось, чтобы сегодня гостиничная кровать не скрипела, сопровождая его кажущееся таким сексуальным сопение и ее исполосованное судорогами, застывшее, превратившееся в маску лицо. Она хотела любить, не прикасаясь к объекту своей любви.
 В конце концов юноша, которого зовут Георгий, напомнил ей о том, что встать придется в семь часов утра, хочет она того или нет. Им предстоит отправиться на церемонию отпевания и похорон, уже не завтра, а сегодня. Как же она могла забыть – ведь пройдет всего несколько скупых на события часов, и будут хоронить их малолетнюю дочь. Это известно всем, во всяком случае, всем близким родственникам. Вскоре они предстанут на похоронах, как гости из другого крошечного мирка, а она по-прежнему мечтала написать роман, который бы прославил ее на весь огромный мир.
По прошествии еще каких-то двадцати минут, они легли в постель, и девушка, из холодной неприветливой куклы превратившаяся в горячую необузданную львицу, потянулась обеими руками за своим сокровищем, за молодым мужчиной, который всегда должен был принадлежать исключительно ей. Она протянула руку за сигаретой, понимая, что все закончилось, и считая про себя секунды, прошедшие с того момента, как все это завершилось. Она курила, и руки ее слегка дрожали, она курила и ничего не чувствовала. Внезапно девушка поняла, что этот юноша, подаривший ей несколько минут любви, здесь совершенно лишний. Он был ей чужим примерно в той же мере, как и она была чужой для него. Она резко захотела, чтобы он ушел, покинул номер. Оставил ее навсегда.
Она с удивлением отметила, что молодой человек уснул, быстро и беззаботно, совсем как дитя. С отвращением глядя в его сторону, девушка подняла с пола пишущую машинку и вернула ее на прежнее место. Она знала, что этой ночью в ней должно было родиться начало романа. Она сидела, брезгливо сморщив носик, стараясь не слушать, как храпит некто, ставший теперь для нее совершенной абстракцией. Она перевела взгляд на часы – четыре утра. Девушка на мгновение прикрыла глаза, и ее захлестнула волна мучительных, обрывочно-туманных воспоминаний.
Марина вспоминала, как ровно три года назад она, двадцатилетняя, сама, добровольно, еще до наступления непереносимых схваток явилась в здание роддома. Она не желала, чтобы ее, со всеми сопутствующими данному процессу унижениями, везли на беспрестанно сигналящей, разгоняющей другие автомобили, карете скорой помощи. Ее положили в общую палату и, как если бы она была на сохранении, велели воздержаться от лишних телодвижений. Марина немедленно взволновалась – что-то не так с ее будущей, еще не рожденной дочерью? В то, что у нее обязательно будет дочь, а не сын, она уверовала с первых дней совместной жизни с Георгием, с первых ночей любви и с того памятного дня, как сдала положительный тест на беременность. Интуиция не подвела девушку – через несколько дней она действительно родила дочь, самое прелестное создание на свете, девочку, которую молодые родители решили назвать Алей.
Сквозь бессонные ночи и бытовые насущные проблемы, сквозь все крики и детские капризы, сквозь академический отпуск и временное расставание с подругами, - она была счастлива. Марина хорошо понимала, что лишь ей одной доступна радость бережно взять на руки родную дочь и ласково улыбнуться девочке. Она, некогда преуспевающая студентка филологического факультета одного из лучших вузов столицы, теперь была обыкновенной женой и любящей матерью. Она никогда ни о чем не жалела и презирала тех однокурсниц, что тайно или открыто завидовали ей, - пусть эта черная зависть останется на их совести. Марина гуляла с дочкой, пока муж был на работе, покупала ей все необходимые детские принадлежности, игрушки, смеси, подгузники, миниатюрные куклы и прочее. Не расставаясь со своей давней мечтой стать писательницей, она сочиняла на старой, принадлежавшей еще ее отцу пишущей машинке, рассказы и повести, - компьютеры девушка не признавала. Аля в это же время играла в манеже, наблюдая за счастливым, улыбающимся лицом матери.
Марине никогда не забыть это жаркое, нестерпимое лето, когда все окна в квартире были открыты, и этот страшный вечер, в который оборвалась вся ее прежняя жизнь. Она слишком устала – весь день сидела, играла с дочерью, и теперь, когда наконец минуло шесть часов, села за свою пишущую машинку, чтобы продолжить писать новую главу романа. Муж еще не пришел с работы. Аля, которой недавно исполнилось три года, бегала по комнате и звала маму, но девушка целиком погрузилась в работу и ничего вокруг себя не замечала. И потом, через несколько минут после инцидента, молодая мать потеряла сознание. И еще несколько раз. Потому что она запомнила – море крови и пронзительный детский крик, и потом, вопли взрослых, - истерический женский и уже более успокаивающий сердце, мужской. Она ничего не знала о том, как ее дочь соскользнула с подоконника, и летела с десятого этажа, - она была страшно поглощена своей книгой, которую в этот момент писала.
Марина знала, что не сможет винить никого, кроме себя, потому что в квартире в этот момент больше никого и не было. Она не доглядела за ребенком. Летним вечером не было мужа. Не было свекрови. Не было ее собственной матери. Из подъезда многоквартирного дома выбежала молодая, красивая, ухоженная женщина с перекошенным от боли лицом, одетая в домашний халат и тапочки, соскальзывающие с ног. Мать ребенка, которого уже не спасти.
 На следующий же день они с мужем опечатали квартиру, в которой до этого жили, и сняли одноместный номер в гостинице. Марина знала, что теперь ее единственная возможность обрести забвение – отдаться творчеству. Но, испытывая тяжелейший груз вины, девушка сидела, курила и не могла написать ни строчки. Часы показывали уже пять утра.
Она никому не рассказывала, как все произошло в тот вечер. Она представила все так, что не успела схватить трехлетнюю девочку, и та упала в окно. В действительности, мать даже не обратила внимание, как ее дочь ползает по подоконнику открытого настежь окна. Именно поэтому Марина чувствовала себя вдвойне виноватой.
Девушка уничтожила зачатки своего прежнего, нереализованного романа, и решила написать новое произведение с чистого листа. Когда стрелки стали приближаться к семи часам, Марина вдруг пришла к единственно верному решению. Она оставит надежду написать роман, и она не явится на похороны дочери. Вместо этого она сочинит небольшой рассказ объемом в несколько страниц, поведает бездушной бумаге историю о том, как все в действительности произошло тем вечером, полным ужасов, полным кошмаров. Марина достала из чемодана свое лучшее платье и надела его. Она писала – слегка дрожащими пальцами, отказавшись от кофе и сигарет, просила прощения за судьбу девочки, которая теперь уже никогда не воскреснет из мертвых. Она больше не боялась текста, который неслышно рождался из ее острых, по-девичьи тонких пальцев.
Муж проснулся по будильнику и сиплым после сна голосом объявил жене, что им пора идти. Она и так была готова – показала ему пять страниц, в безумной спешке напечатанных за каких-то ничтожных полчаса. Он сел на кровать и внимательно прочитал короткую историю. Когда закончил, он пусто уставился в лицо жены, и нанес ей три ощутимо сильных удара по щеке. Муж бил ее за то, что она, вероятно, солгала ему. Она скрыла от него горькую правду. Марина сама подставила лицо под удары, как если бы хорошо осознавала, что заслужила эти побои. Мужчина встал и сказал, что с этого момента не желает иметь с ней никаких дел. Он впервые за все время их короткого брака предложил ей развестись. Девушка улыбалась, согласно кивая. Рушилась вся ее семья – сначала ушла дочка, теперь – бесхарактерный, почти никчемный муж. Они больше не любили друг друга.
Он ушел, выписался из гостиницы, но девушка еще долго сидела в сумраке наступившего, раннего утра, и курила сигарету за сигаретой. В конце концов, она собралась с силами, аккуратно сложила листы с рассказом в свою сумочку, надела легкий бежевый плащ, и покинула номер, а затем и здание гостиницы. Она поймала машину такси и, по-прежнему улыбаясь какой-то дурацкой, полубезумной улыбкой, села на заднее сиденье. Она ехала хоронить дочь.