Почему война?

ПОЧЕМУ ВОЙНА?
Переписка между
Фрейдом и Эйнштейном

Альберт Эйнштейн
Капут, недалеко от Потсдама, 30 июля 1932 г.

Уважаемый профессор Фрейд!

Предложение Лиги Наций и ее Международного института интеллектуального сотрудничества в Париже о том, чтобы я пригласил человека, которого выберу сам, для откровенного обмена мнениями по любой проблеме, которую выберу, дает мне весьма желанную возможность посоветоваться с Вами по вопросу, который в нынешних условиях кажется самым насущным из всех проблем, стоящих перед цивилизацией. Проблема заключается в следующем: есть ли способ избавить человечество от угрозы войны? Общеизвестно,  что с развитием современной науки этот вопрос стал вопросом жизни и смерти для цивилизации, какой мы ее знаем; тем не менее, несмотря на всю проявленную энергию, все попытки решения этой проблемы заканчивались плачевным провалом.

Более того, я считаю, что те, чья обязанность заключается в профессиональном и практическом решении этой проблемы, все больше осознают свою неспособность справиться с ней и теперь хотят узнать мнение людей,  поглощенных научными исследованиями, и могущих видеть мировые проблемы в перспективе, на расстоянии.

 Что касается меня, то обычная цель моих размышлений не дает мне возможности проникнуть в темные уголки человеческой воли и чувств. Таким образом, в рамках предлагаемого исследования я могу лишь попытаться прояснить рассматриваемый вопрос, предложив наиболее очевидные решения, в свою очередь, дать вам возможность применить к этой проблеме свои глубокие знания об инстинктивной жизни человека. Существуют определенные психологические препятствия,  о существовании которых неспециалист в области психологии может  смутно догадываться, но их взаимосвязь и сложность он не в состоянии понять; и я убежден, что вы сможете предложить методы анализа, более или менее выходящие за рамки политики, которые устранят эти препятствия.

Как человек, свободный от националистических предубеждений, я лично вижу простой способ решения поверхностного (т.е. административного) аспекта проблемы: создание по международному соглашению законодательного и судебного органа для разрешения всех конфликтов, возникающих между нациями. Каждая нация обязуется соблюдать распоряжения, издаваемые этим законодательным органом, обращаться к его решениям во всех спорах, безоговорочно принимать его суждения и выполнять все меры, которые трибунал сочтет необходимыми для исполнения своих постановлений. Но здесь, в самом начале, я сталкиваюсь с трудностью: трибунал — это человеческое учреждение, а значит власть, которой он располагает, неадекватен для принудительного исполнения своих вердиктов и склонен подвергаться внесудебному давлению. Это факт, с которым мы сталкиваемся; закон и сила неизбежно идут рука об руку, а идеальная справедливость требует идеальной власти (от имени и в интересах которой выносятся эти приговоры), чтобы заставить уважать ее судебный идеал.

Но в настоящее время мы далеки от наличия какой-либо наднациональной организации, компетентной выносить вердикты, обладающие неоспоримым авторитетом, и обеспечивать абсолютное подчинение исполнению своих вердиктов. Таким образом, я прихожу к своей первой аксиоме: стремление к международной безопасности предполагает безусловный отказ каждой нации, в определенной мере, от своей свободы действий, то есть от своего суверенитета, и нет никаких сомнений в том, что никакой другой путь не может привести к такой безопасности.

Неудача, несмотря на очевидную искренность, всех усилий, предпринятых в течение последнего десятилетия для достижения этой цели, не оставляет нам сомнений в том, что действуют сильные психологические факторы, которые парализуют эти усилия.
Некоторые из этих факторов нетрудно найти. Стремление к власти,  характерное для правящего класса в каждой стране, враждебно любому ограничению национального суверенитета. Эта политическая жажда власти обычно подпитывается деятельностью другой группы, чьи устремления носят чисто меркантильный, экономический характер.

 Я имею в виду, в частности, небольшую, но решительную группу, действующую в каждой стране, состоящую из людей, которые, не обращая внимания на социальные соображения и ограничения, рассматривают войну, производство и продажу оружия просто как возможность продвинуть свои личные интересы и укрепить свою личную власть.

Но признание этого очевидного факта — лишь первый шаг к осознанию реального положения дел. За ним сразу же следует другой вопрос : как этой небольшой клике удается подчинить свою волю большинству, которое теряет и страдает от войны, в интересах своих амбиций? (Говоря о большинстве, я не исключаю солдат всех званий, которые выбрали войну в качестве своей профессии, веря, что они служат для защиты высших интересов своей родины и что нападение часто является лучшим способом защиты). Очевидный ответ на этот вопрос, по-видимому, заключается в том, что меньшинство, нынешний правящий класс, держит под своим контролем школы и прессу, а зачастую и церковь. Это позволяет ему организовывать и влиять на эмоции масс, делая их своим инструментом.

Однако даже этот ответ не дает полного объяснения. Из него возникает другой вопрос: как этим устройствам удается так успешно возбуждать людей до такого безумного энтузиазма, что они готовы даже пожертвовать своей жизнью? Возможен только один ответ.

 Потому что в человеке заложена жажда ненависти и разрушения. В обычное время эта страсть находится в латентном состоянии, она проявляется только в необычных обстоятельствах; но сравнительно легко вызвать ее в действие и поднять до уровня коллективного психоза. Здесь, возможно, заключается суть всего комплекса факторов, которые мы рассматриваем, загадка, которую может разгадать только эксперт в области человеческих инстинктов.

Итак, мы подошли к последнему вопросу. Возможно ли контролировать умственное состояние человека таким образом, чтобы сделать его устойчивым к психозам ненависти и деструктивности?

 Здесь я имею в виду отнюдь не только так называемые некультурные массы . Опыт показывает, что скорее всего поддается этим губительным коллективным внушениям так называемая «интеллигенция», поскольку интеллектуалы не имеют прямого контакта с жизнью в ее первозданном виде, а встречаются с ней в ее наиболее упрощенной синтетической форме — на печатных страницах.

В заключение: до сих пор я говорил только о войнах между нациями, то есть о так называемых международных конфликтах.Но я хорошо понимаю, что агрессивный инстинкт проявляется и в других формах и в других обстоятельствах.  (Я имею в виду, например, гражданские войны, которые в прошлом были вызваны религиозным фанатизмом, а в настоящее время — социальными факторами; или, опять же, преследованием расовых меньшинств.) Но я сознательно акцентировал внимание на наиболее типичной, жестокой и экстремальной форме конфликта между людьми, поскольку здесь у нас есть лучшая возможность найти способы и средства, которые сделают все вооруженные конфликты невозможными.

Я знаю, что в Ваших трудах мы можем найти ответы, явные или подразумеваемые, на все вопросы этой неотложной и важнейшей проблемы. Но для нас всех было бы огромной услугой, если бы Вы представили проблему глобального мира в свете Ваших последних открытий, поскольку такая презентация могла бы проложить путь к новым и плодотворным способам действий.

С уважением,
А.  Эйнштейн.

Вена, сентябрь 1932 г.

Уважаемый профессор Эйнштейн,

Как только я узнал, что вы намерены пригласить меня для обмена мнениями по теме, которая вас интересует и, по-видимому, заслуживает внимания не только вашего, но и других, я с готовностью согласился. Я ожидал, что вы выберете проблему на границах того, что известно сегодня, проблему, к которой каждый из нас, физик и психолог, мог бы подойти со своей особой точки зрения и где мы могли бы сойтись с разных сторон на одной и той же почве.

Однако вы застали меня врасплох, задав вопрос о том, как защитить человечество от проклятия войн. Сначала я испугался мысли о своей — я почти написал «нашей» — неспособности решать то, что казалось относится к компетенции государства. Но затем я понял, что вы подняли этот вопрос не как естествоиспытатель и физик, а как филантроп: вы следовали призыву Лиги Наций, подобно тому как Фритьоф Нансен, полярный исследователь, взялся за дело оказания помощи голодающим и бездомным жертвам мировой войны. Кроме того, я подумал, что от меня не требуется выдвигать практические предложения, а лишь изложить проблему предотвращения войны с точки зрения психологии. И здесь вы сами сказали почти все, что можно сказать по этому вопросу. Но хотя вы лишили меня мотивации, я с удовольствием последую вашему примеру и ограничусь подтверждением всего, что вы сказали, дополняя его в меру своих знаний — или предположений.

Вы начинаете с отношения между правом и силой. Нет никаких сомнений, что это правильная отправная точка для нашего исследования. Но могу ли я заменить слово «сила» более резким и жестким словом «насилие»? Сегодня право и насилие кажутся нам антитезами. Однако легко показать, как одно развилось из другого; и, если мы вернемся к самым ранним истокам и посмотрим, как это произошло, проблема легко решается. Простите меня, если я буду рассматривать знакомые и общепринятые вещи, как будто они новые, но это необходимо для логики моего аргумента. Таким образом, общим принципом является то, что конфликты интересов между людьми разрешаются с помощью насилия. Это верно для всего животного царства, из которого люди не имеют права исключать себя. В случае с людьми, без сомнения, также возникают конфликты мнений, которые могут достигать высшей степени абстракции и, казалось бы, требуют каких-то других методов для их разрешения. Однако это более позднее усложнение.
 
Для начала, в небольшой человеческой группе именно превосходство в мускульной силе решало, кому принадлежат вещи и чья воля должна преобладать. Мускульная сила вскоре была дополнена и заменена использованием инструментов: победителем становился тот, кто имел лучшее оружие или более умело им пользовался. В тот момент, когда появилось оружие, интеллектуальное превосходство уже начало заменять грубую мускульную силу, но конечная цель борьбы осталась прежней — одна из сторон должна была быть вынуждена отказаться от своих притязаний  в результате нанесенного ей ущерба и ослабления ее силы. Эта цель достигалась наиболее полно, если насилие победителя навсегда устраняло противника, то есть убивало его. Это имело два преимущества: он не мог возобновить сопротивление, и его судьба удерживала других от того, чтобы следовать его примеру. В дополнение к этому, убийство врага удовлетворяло инстинкту, о котором я расскажу позже. Намерению убить иногда противостояло размышление о том, что враг может быть использован для выполнения полезных услуг, если его оставить в живых в состоянии страха. В этом случае насильственные действия победителя ограничивались подчинением врага, а не его убийством. Это было первым началом идеи пощады жизни врага, но впоследствии победитель должен был считаться со скрытой жаждой мести своего побежденного противника и жертвовать частью своей собственной безопасности.

Таково было изначальное положение вещей: господство того, кто обладал большей силой — господство грубой силы или силы, подкрепленной интеллектом. Как мы знаем, этот режим был изменен в ходе эволюции. Существовал путь, который вел от насилия к праву или закону. Каким был этот путь? Я считаю, что был только один: путь, который вел через признание того факта, что силе одного человека противостоит союз нескольких слабых. «L'union fait la force» (Союз делает силу). Насилие могло быть сломлено союзом, и сила тех, кто объединился, теперь представляла закон в противовес насилию отдельного человека. Таким образом мы видим, что право — это сила сообщества.

Это все еще насилие, готовое быть направленным против любого, кто ему сопротивляется; оно действует теми же методами и преследует те же цели.
Единственное реальное различие заключается в том, что преобладает уже не насилие отдельного человека, а насилие сообщества. Но для того, чтобы переход от насилия к этому новому праву или справедливости мог осуществиться, должно быть выполнено одно психологическое условие.

Союз большинства должен быть стабильным и длительным. Если он был создан только с целью борьбы с одним доминирующим индивидуумом и был распущен после его поражения, мир  не достигается. Следующий человек, считающий себя сильнее,
снова попытается установить господство с помощью насилия, и игра повторится до бесконечности. Сообщество должно существовать постоянно, оно должно так организоваться и разработать такие правила, чтобы предвидеть риск восстания; оно должно учредить органы власти, которые будут следить за соблюдением этих правил — законов — и контролировать исполнение законных актов насилия.

 Признание общности интересов приводит к укреплению эмоциональных связей между членами объединенной группы людей —  к чувству общности, которое являются истинным источником ее силы.

Здесь, по-моему, мы уже имеем все самое необходимое: насилие преодолевается
передачей власти более крупному объединению, которое удерживается вместе
эмоциональными связями между членами. Остается лишь еще раз разъяснить это положение.

Ситуация проста, пока сообщество состоит только из сильных индивидуумов. Законы такого объединения будут определять, в какой степени необходимо гарантировать безопасность общественной жизни, когда каждый индивидуум должен отказаться от своей личной свободы, чтобы использовать силу сообщества. Но такое состояние возможно только теоретически.

 В действительности положение осложняется тем фактом, что с самого начала сообщество состоит из элементов, неравных по силе — мужчин и женщин, родителей и детей — и вскоре, в результате войн и завоеваний, в него также входят победители и побежденные, которые превращаются в хозяев и рабов. Справедливость сообщества тогда становится выражением неравных степеней власти, существующих в нем; законы принимаются правителями и для правителей и оставляют мало места для прав тех, кто находится в подчинении. С этого момента в обществе действуют два фактора, которые являются источниками беспорядков по вопросам права, но в то же время способствуют дальнейшему развитию права. Во-первых, некоторые правители попытаются поставить себя выше запретов, которые применяются ко всем, то есть попытаются вернуться от господства закона к господству насилия. Во-вторых, угнетенные члены группы постоянно прилагают усилия, чтобы получить больше власти и добиться признания законов — то есть они продвигаются от неравноправного правосудия к равноправному правосудию для всех. Эта вторая тенденция становится особенно важной, если в обществе происходит реальная смена власти, что может произойти в результате ряда исторических факторов. В этом случае право может постепенно адаптироваться к новому распределению власти; или, как чаще всего бывает, правящий класс не желает признавать изменения, и тогда следуют восстания и гражданские войны, сопровождающиеся временной приостановкой действия закона и новыми попытками решения проблемы с помощью насилия, заканчивающимися установлением нового правопорядка. Есть еще один источник, из которого могут возникнуть изменения в законе, и один из них неизменно носит мирный характер: он заключается в культурной трансформации членов сообщества. Однако это относится скорее к другим факторам и должно быть рассмотрено позже.

Таким образом, мы видим, что насильственное решение конфликтов интересов не
избегается даже внутри сообщества. Но повседневные нужды и неизбежность общих проблем, как правило, приводят к быстрому завершению таких конфликтов, и в этих условиях возрастает вероятность того, что будет найдено мирное решение.

Однако взгляд на историю человечества показывает бесконечную череду конфликтов между одним сообществом и другими, между большими и меньшими единицами — между городами, провинциями, расами, нациями, империями — которые почти всегда разрешались с помощью оружия. Войны такого рода заканчиваются либо ограблением, либо полным свержением и завоеванием одной из сторон. Невозможно дать какое-либо обобщающее суждение о захватнических войнах. Некоторые из них, например, войны, проводимые монголами и турками, принесли только зло. Другие, напротив, способствовали превращению насилия в закон путем создания более крупных образований, в пределах которых использование насилия стало невозможным и в которых новая система законодательства привела к разрешению конфликтов. Так, завоевания римлян принесли странам Средиземноморья бесценную pax Romana, а жажда французских королей к расширению своих владений создала мирную, объединенную и процветающую Францию. Как бы парадоксально это ни звучало, следует признать, что война может быть вполне уместна для установления столь желанного «вечного» мира, поскольку способна создать крупные образования, в рамках которых сильное центральное правительство делает дальнейшие войны невозможными. Тем не менее, она не достигает этой цели, поскольку результаты завоеваний, как правило, кратковременны: вновь созданные единицы вновь распадаются из-за отсутствия сплоченности между насильно объединенными частями. Кроме того, до сих пор объединения, созданные завоеваниями, хотя и имели значительный размах, были лишь частичными, и конфликты между ними требовали насильственного решения. Таким образом, результатом всех этих военных усилий стало лишь то, что человечество променяло многочисленные и, по сути, бесконечные мелкие войны на редкие, но более разрушительные войны крупного масштаба.

Если мы обратимся к нашему времени, то придем к тому же выводу, к которому вы пришли более коротким путем. Войны можно будет предотвратить только в случае, если человечество объединится для создания центральной власти, которой будет передано право выносить решения по всем конфликтам.

Очевидно, что для этого необходимо выполнить два отдельных условия: создать высший орган и наделить его необходимыми полномочиями. Одно без другого будет бесполезно. Лига Наций была создана как агентство такого рода, но второе условие не было выполнено: Лига Наций не имеет собственных полномочий и может приобрести их только в том случае, если члены нового союза, отдельные государства, готовы отказаться от собственной власти.

И на данный момент перспективы этого кажутся весьма призрачными. Однако учреждение Лиги Наций было смелой попыткой, не предпринимавшейся ранее. Это попытка основать на идеалистических принципах авторитет, который в противном случае опирается на власть.

Мы видели [с. 204 и далее], что сообщество удерживается вместе двумя вещами:
убедительной силой и эмоциональными связями (техническое название — идентификация) между его членами. Если один из факторов отсутствует, сообщество, возможно, удерживается другим. Идеи, к которым обращаются, конечно, могут иметь значение только в том случае, если они выражают важные сходства между членами, и возникает вопрос,  насколько сильное влияние могут оказать такие идеи. История учит нас, что они в определенной степени были эффективны. Например, пангелленская идея, чувство превосходства над окружающими варварами — идея, которая так сильно выражалась в Амфиктионском совете, оракулах и играх — была достаточно сильна, чтобы смягчить войны, хотя, возможно, не достаточно сильной, чтобы предотвратить военные споры между различными частями греческой нации или даже удержать город  или конфедерацию городов от союза с врагом. Общность чувств среди христиан, каким бы сильным оно ни было, в эпоху Ренессанса было неспособно удержать христианские государства, большие или малые, от обращения за помощью к султану в войнах друг с другом. Сегодня также не существует никакой идеи, которая могла бы оказать подобное объединяющее влияние.

Действительно, совершенно очевидно, что национальные идеалы, которыми в настоящее время руководствуются нации, действуют в противоположном направлении. Некоторые люди склонны думать, что положить конец войнам будет невозможно до тех пор, пока коммунистический образ мышления не найдет всеобщего признания. Но эта цель сегодня в любом случае является весьма отдаленной, и, возможно, ее можно будет достичь только после самых страшных гражданских войн. Таким образом, попытка заменить реальную силу силой идей в настоящее время, по-видимому, обречена на провал. Будет ошибкой не принимать во внимание тот факт, что закон изначально был основан на грубой силе и что даже сегодня он не может обойтись без поддержки силы.

Сейчаc я могу продолжить и прокомментировать некоторые из ваших замечаний.  Вы  удивляетесь по поводу факта, что так легко воодушевить людей на войну и высказываете подозрения на счет внутренних причин — инстинктов ненависти и разрушения — которые идут навстречу тем, кто поджигает войны.  Еще раз я могу выразить только свое полное согласие. Мы верим  в существование инстинкта подобного рода и в последние годы  были заняты изучением его проявления. Позвольте  воспользоваться этой возможностью и выложить перед вами часть теории инстинктов, которая, после длительного периода блужданий и многих споров, наконец стала достоянием психоанализа.

Согласно нашей гипотезе, человеческие инстинкты бывают двух типов: те, которые предохраняют и объединяют — которые мы называем ‘эротическими’, в точности в духе того, что имел в виду Платон, используя слово ‘Эрос’ в своем Симпозиуме, или     ‘сексуальными’, с намеренным расширением популярной концепции ‘сексуальности’— и тех, которые настроены на разрушение и убийство и которые мы группируем вместе как инстинкт агрессивности или инстинкт разрушения. Как вы понимаете, это всего лишь теоретическое расширение хорошо  известного универсального противостояния между Любовью и Ненавистью, которое возможно  имеет фундаментальную связь с  полярностью притяжения и отталкивания, если говорить в терминах вашей профессии.

Но мы не должны спешить вводить здесь этические суждения  добра и зла. Ни один из этих инстинктов не является менее значимым, чем остальные; феномен жизни происходит из одновременного взаимодействия обоих инстинктов. Сейчас представляется маловероятным чтобы инстинкт одного типа существовал в изоляции; он всегда сопровождается – или как мы говорим спаян -- с определенной квотой на другой стороне, которая изменяет его цель, а в некоторых случаях, даже способствует ее достижению. Так,например, инстинкт самосохранения это определенно  инстинкт эротического типа, но он тем не менее должен быть агрессивным, если хочет достичь цели. Также, инстинкт любви, будучи направлен на объект, нуждается в некотором участии  инстинкта власти, если каким-то образом хочет завладеть объектом.  Именно трудность изолировать два класса инстинкта и увидеть их по-отдельности долгое время мешало нам их распознать.

 Если вы проследите за моей мыслью дальше, вы увидите, что человеческие действия подвержены усложнению также другого рода. Весьма редко человеческое действие это работа одного инстинктивного импульса (который сам должен состоять из Эроса и разрушения).  Для того, чтобы действие стало возможным, должна присутствовать как правило комбинация из таких сложных мотивов.

 Это давно почувствовал специалист в вашей области, профессор Г.Ц. Лихтенберг, преподававший физику в Гёттингене во время классической эпохи — хотя возможно он был даже более психологом чем физиком. Он изобрел Компас Мотивов, и написал: ‘Мотивы, ведущие нас к выполнению чего-либо  могут состоять из тридцати трех ветров и могут иметь следующие названия: например, “хлеб хлеб-слава” или “слава-слава-хлеб”. Поэтому когда человеческие существа воодушевляются войной у них могут быть целый ряд мотивов для этого — некоторые из них благородные, некоторые низкие, некоторые открытые,  другие никогда не выходящие наружу. Нет необходимости перечислять их все. Жажда агрессии и разрушения определенно присутствует среди них: бесконечные примеры жестокости в истории и нашей повседневной жизни свидетельствуют об их силе.

 Удовлетворение от этих разрушительных мотивов конечно поддерживается связью с другими эротическими и идеалистическими инстинктами.  Когда мы читаем о зверствах совершаемых в прошлом, иногда кажется, что идеалистические мотивы служат только  извинением за проявленные разрушительные аппетиты; а иногда — в случае например со зверством Инквизиции — кажется что идеалистические мотивы были сознательными, а разрушительные существовали лишь в подсознании. И то и другое имеет место.

Но я боюсь, что я злоупотребляю вашим интересом, который в конце концов связан с предотвращением войны, а не с теориями. Тем не менее я хотел бы остановиться ненадолго на инстинкте разрушения, популярность которого ни в коей мере не равна его значимости. В результате некоторого размышления, мы пришли к выводу о том,что этот инстинкт работает в каждом живом существе, пытается его разрушить и свести жизнь к ее первоначальному состоянию безжизненной материи.

Поэтому он со всей серьезностью заслуживает того, чтобы называться инстинктом смерти, в то время как эротические инстинкты представляют собой инстинкты жизни.

Инстинкт смерти превращается в инстинкт разрушения когда, с помощью специальных органов, направлен наружу, на объекты. Организм сохраняет свою собственную жизнь, так сказать, путем разрушения внешней жизни. Некоторая часть  инстинкта смерти, однако, остается работать внутри организма, и мы обнаружили достаточное число примеров нормальных и патологических феноменов такой интернализации инстинкта разрушения. Мы даже зашли так далеко в своей ереси, что относили происхождение сознания к этому отклонению внутренней агрессивности. Можно заметить. что если процесс зайдет слишком далеко: он решительно нездоровый. С другой стороны, если эти силы повернут на разрушение внешнего мира, организм освобождается и эффект должен быть положительный.

Это могло бы служить биологическим оправданием существования опасных импульсов, против которых мы боремся. Нужно признать, что они стоят ближе к Природе, чем наша борьба с ними, и это требует своего объяснения. Вам может показаться, что наши теории представляют своего рода мифологию, и в данном случае совсем не веселую. Но не получается ли так, что каждая наука в конце концов приходит к своей мифологии? Нельзя ли тоже самое сегодня сказать о Физике?
В отношении нашей конкретной проблемы можно сказать только одно:  бесполезно пытаться освободиться от человеческих агрессивных побуждений.

Нам говорят, что в определенных счастливых регионах земли, где природа производит в изобилии все, что требуется человеку, есть расы, чья жизнь проходит к спокойствии, без принуждений и агрессии. Я вряд ли могу в это поверить и хотел бы узнать больше об этих людях. Русские коммунисты, тоже надеются устранить причины человеческой агрессивности, гарантируя удовлетворение всех материальных потребностей и устанавливая равенство в других аспектах жизни общества. Это, на мой взгляд, иллюзия.  Они сами поголовно вооружены на сегодняшний день  и  не отказываются от ненависти в отношении каждого иностранца, не разделяющего их идеи.  В любом случае, как вы сами заметили,  нет способов полностью устранить человеческие импульсы агрессивности; достаточно будет отвести их в такой степени,   чтобы они не приводили к войне.

Наша мифологическая теория инстинктов упрощает поиск формулы для непрямых методов борьбы с войной. Если желание участвовать в войне происходит из инстинкта разрушения,  само очевидное это привести Эрос, его антагониста, для противодействия. Все, что способствует росту эмоциональных связей между людьми должно работать против войны.

Эти связи могут быть двух видов. На первом месте они могут быть отношениями напоминающими  те, которые направлены на объект любви, хотя и без сексуальной цели. Здесь психоанализ не должен стыдиться говорить о любви в данной связи, потому как и религия говорит теми же словами: ‘Возлюби соседа как себя самого.’ Это однако легче сказать чем сделать.  Второй тип эмоциональной связи происходит из идентификации. Все, что приводит к общности интересов, ведет к сообществу чувств, к идентификации.  И структура человеческого общества в большой степени основана на них.

Ваше возмущение по поводу нарушений со стороны властей навело меня на мысль как можно еще другим непрямым способом бороться с притягательностью войны.
Одним из примеров природного и неисправимого неравенства между людьми является их тенденция распадаться на два класса – лидеров и последователей. Последние составляют подавляющее большинство;  они нуждаются во власти, которая принимает за них решения и которой они бездумно подчиняются. Это значит, что больше внимания следует уделять той верхней прослойке людей с независимым мышлением, не поддающихся запугиваниям и ищущих правды, которые могли бы направлять подчиненные массы. Ясно, что нарушения закона со стороны Государства и запреты на свободу мысли со стороны Церкви, не могут  дать массам ничего хорошего.
 
Идеальным условием было бы конечно сообщество людей, подчинивших свою инстинктивную жизнь диктатуре разума. Ничто другое не может объединить людей
так полно и так крепко, даже при отсутствии эмоциональных связей. Но, по всей видимости, это утопическое ожидание. Без сомнения есть и другие непрямые методы предотвращения войн, хотя и не обещающие быстрый успех. Приходит на ум аналогия с мельницей, которая мелет так медленно, что люди умирают с голоду, не дождавшись муки.

Результат, как вы видите, не очень утешительный, когда зовут теоретика не от сего мира решать неотложные практические проблемы. Гораздо надежнее посвятить себя практическому решению  частных случаев,  чтобы отвести опасность любым возможным  образом. Однако, я хотел бы обсудить еще один вопрос, которые  не был затронут в вашем письме, но который представляет для меня особый интерес. Почему вы и я и многие люди так яростно протестуют против войны? Почему мы не примем ее как еще одно болезненное бедствие нашей жизни? В конце концов, она представляется как вполне естественная вещь,  с прочной биологической основой, которую на практике вряд ли можно избежать.  Пусть вас не шокирует мой вопрос.  В целях исследования, возможно мы должны надеть маску отстраненности. Ответом на мой вопрос будет то, что мы реагируем на войну так, потому что у каждого есть право на его жизнь,  потому что война означает конец человеческой жизни полной надежд, потому что она унижает людей, потому что она вынуждает людей против своей воли убивать других людей, потому что она разрушает дорогие материальные объекты, созданные трудом всего человечества. Другими причинами могут быть то, что сегодняшняя война более не является  возможностью достижения старых идей героизма и что благодаря совершенствованию инструментов разрушения будущая война может привести к уничтожению обеих сторон.  Все это так, и настолько очевидно, что можно только удивляться, что ведение войн до сих пор не отвергнуто всеми людьми. Несомненно, возможен спор по одному – двум пунктам. Можно спросить имеет ли сообщество право распоряжаться индивидуальной жизнью; каждая жизнь ценна в равной степени;  пока существуют страны и нации, готовые безжалостно уничтожать других, эти другие должны готовиться к войне. Но я больше не буду занимать вас этими проблемами; они представляют собой не то, что вы хотели бы обсуждать, и у меня совсем другое на уме. Мое мнение таково, что главной причиной почему мы восстаем против войны то, что мы не можем поступать иначе. Мы пацифисты потому что обязаны быть таковыми по органическим причинам. И потом у нас нет недостатка в аргументах для оправдания своей позиции.

Это требует некоторого пояснения. Мое убеждение в следующем. В течении многих веков человечество проходило через процесс эволюции культуры. (Некоторые, я знаю, предпочитают термин ‘цивилизация’.) Мы обязаны этому процессу  нашим совершенствованием, а также по большой  части тем, от чего мы страдаем. Хотя причины этого туманны и конечный результат неопределен, некоторые характеристики этого процесса легко угадываются. Он возможно ведет к исчезновению человеческой расы, поскольку по разным причинам препятствует сексуальной функции; необразованные расы и отсталые слои населения уже множатся гораздо быстрее высоко цивилизованных.  Процесс вероятно можно сравнить с одомашниванием  определенных видов животных и несомненно сопровождается физическими  изменениями; но мы все еще незнакомы с пониманием того, что эволюция цивилизации это своего рода органический процесс. Физические модификации, сопровождающие этот процесс поразительны и недвусмысленны. Они состоят в постоянном смещении инстинктивных  целей и ограничении инстинктивных импульсов. Мы стали безразличны и даже нетерпимы к чувственные удовольствиям наших предков; существуют органические причины для перемен в наших этических и эстетических идеалах. Из психологических характеристик цивилизации две предстают наиболее важными: усиление интеллектуальных импульсов, со всеми последующими преимуществами и опасностями.

Сегодня война является самой открытой оппозицией нашему психическому состоянию, созданному процессом цивилизации, и по этой причине мы обречены восставать против нее; мы просто не можем с ней мириться. Это не просто интеллектуальное и эмоциональное отречение;  мы пацифисты и у нас конституционное непринятие войны, это наша максимально усиленная черта характера. Кажется,  в самом деле, что понижение эстетических стандартов войны играет не меньшую роль в нашем восстании против войны, чем ее жестокости.

И сколько нам придется ждать пока остальное человечество тоже станет пацифистами? Никто не может сказать. Но нет ничего утопического в надежде, что эти два фактора, культурная позиция и оправданный страх последствий в будущей войне, могут за измеримое время положить конец развязыванию войн. Какими путями или окружными дjрогами это произойдет, мы не можем сказать.  Но одна вещь для нас ясна: все, что идет на пользу цивилизации работает против войны.
Я очень надеюсь, что вы простите меня, если я в чем-то вас разочаровал.

С самыми добрыми пожеланиями,

Ваш Зигмунд Фрейд



*  *  *
Why War?
An exchange of letters between
Freud and Einstein



Комментарий ВП. У меня не поднимается рука комментировать этих двух гениев. Они все видели, все понимали. Но сделать ничего не могли. Ситуация с тех пор только усложнилась: 8 млрд и ни одного гения.