Оруэлл. Почему я пишу

GEORGE ORWELL. WHY I WRITE (1947)

FROM a very early age, perhaps the age of five or six, I knew that when I grew up I should be a writer. Between the ages of about seventeen and twenty-four I tried to abandon this idea, but I did so with the consciousness that I was outraging my true nature and that sooner or later I should have to settle down and write books.

С самых ранних лет, может с 5 или 6, я знал, что, когда я вырасту, я стану писателем. Между где-то 17 и 24 я всячески отвиливал от этой идеи, но все это с каким-то внутренним убеждением, что я пытаюсь бунтовать этим против своей собственной натуры и что рано или поздно я усядусь за стол и начну кропать книги

I was the middle child of three, but there was a gap of five years on either side, and I barely saw my father before I was eight. For this and other reasons I was somewhat lonely, and I soon developed disagreeable mannerisms which made me unpopular throughout my schooldays. I had the lonely child's habit of making up stories and holding conversations with imaginary persons, and I think from the very start my literary ambitions were mixed up with the feeling of being isolated and undervalued.

Я был срединным ребенком из трех, но с каждой стороны зияла пропасть в 5 лет, так что я едва до восьмилетнего возраста едва видел отца. По этой и ряду других причин я был отчасти одинок, и довольно рано развил в себе известную манерность, которая отпихивала от меня моих школьных товарищей. Я развил в себе привычку одиноких детей выдумывать истории и беседовать с воображаемыми лицами. Так что мне кажется, что с самого жизненного старта мои литературные амбиции питались чувствами изолированности и недооцененности.

I knew that I had a facility with words and a power of facing unpleasant facts, and I felt that this created a sort of private world in which I could get my own back for my failure in everyday life. Nevertheless the volume of serious—i.e. seriously intended—writing which I produced all through my childhood and boyhood would not amount to half a dozen pages. I wrote my first poem at the age of four or five, my mother taking it down to dictation. I cannot remember anything about it except that it was about a tiger and the tiger had ‘chair(??)-like teeth'—a good enough phrase, but I fancy the poem was a plagiarism of Blake's ‘Tiger, Tiger'.

Я понял свою способность легко преодолевать словесной эквилибристикой встречавшиеся мне в жизни неприятности, и таким образом я создавал себе нечто наподобие собственного мира, куда я мог заползать после каждодневных неприятностей. Тем не менее объем серьезных писалок -- я имею в виду серьезно задуманных -- которые я произвел в течение своего детства и подросковства не превышал 5-6 страниц. Свое первое стихотворение я составил в четыре-пять лет, в качестве стенографистки использовав дорогую свою мамочку. Я ничего толком не могу вспомнить об этом стихотворении, кроме того что оно было о тигре с "мощными зубами" -- отличнейшая между прочим фраза, которой я очень гордился, пока кто-то со смехом не указал мне, что это очень похоже на блейкова "Тигра". Что меня крайне удивило: действительно, мать много раз читала мне это стихотворение, но ведь я сам написал, а точнее надиктовал, его.

At eleven, when the war or 1914-18 broke out, I wrote a patriotic poem which was printed in the local newspaper, as was another, two years later, on the death of Kitchener. From time to time, when I was a bit older, I wrote bad and usually unfinished ‘nature poems' in the Georgian style. I also attempted a short story which was a ghastly failure. That was the total of the would-be serious work that I actually set down on paper during all those years.

Когда мне было 11 и по полям Европы бушевала мировая война, впоследствии оказавшейся первой из 2, я написал патриотический стишок, который оказался лучшим в классе и был опубликован стараниями директора школы в местной газете. Двумя годами позже я оплакал в на страница той же газеты смерть Китченера. Время от времени, становясь старше я сочинял стихи о природе в георгианском стиле: они практически все остались не законченными. Замысел их был превосходен, хотя стихи и плохими. Вот и вся моя серьезная литературная деятельность, которую засвидетельстовала бумага за эти годы.

However, throughout this time I did in a sense engage in literary activities. To begin with there was the made-to-order stuff which I produced quickly, easily and without much pleasure to myself. Apart from school work, I wrote vers d'occasion, semi-comic poems which I could turn out at what now seems to me astonishing speed—at fourteen I wrote a whole rhyming play, in imitation of Aristophanes, in about a week—and helped to edit a school magazines, both printed and in manuscript. These magazines were the most pitiful burlesque stuff that you could imagine, and I took far less trouble with them than I now would with the cheapest journalism.

Однако все это время я чрезвычайно активно возделывал литературные грядки. Ну во-первых, я великолепно и быстро выполнял все школьные задания, отличаясь в разных там изложениях и сочинениях, на радость родителям и учителям, но без особого удовольствия для себя. Но кроме школьной обязаловки я без тени сомнения начал кропал vers d'occasion, конечно же, в комическом ключе и со спринтерской скоростью. В 14 я даже написал целую пьесу в рифмах, в подражание Аристофану. На это дело мне хватило одной недели, после чего она была издана как печатно, так и рукописном виде в нашем школьном журнале, деятельным сотрудником которого я был. Эти школьные журнальчики тех времен были до краев набиты подобным бурлескным вздором, но по крайней мере, отнимали у меня меньше времени, чем не менее беспонтовые, но с большей претензией, взрослые газеты.

But side by side with all this, for fifteen years or more, I was carrying out a literary exercise of a quite different kind: this was the making up of a continuous ‘story' about myself, a sort of diary existing only in the mind. I believe this is a common habit of children and adolescents. As a very small child I used to imagine that I was, say, Robin Hood, and picture myself as the hero of thrilling adventures, but quite soon my ‘story' ceased to be narcissistic in a crude way and became more and more a mere description of what I was doing and the things I saw. For minutes at a time this kind of thing would be running through my head: ‘He pushed the door open and entered the room. A yellow beam of sunlight, filtering through the muslin curtains, slanted on to the table, where a match-box, half-open, lay beside the inkpot. With his right hand in his pocket he moved across to the window. Down in the street a tortoiseshell cat was chasing a dead leaf', etc. etc.

Но наряду с этим, где-то в 15 лет или около того, я пустился в одно серьезное литературное предприятие совсем другого рода. Я начал создавать историю своей жизни, нечто вроде дневника, который, правда, существовал только в моем сознании. Я думаю, что это характерная черта большинства подростоков английского среднего класса. Еще совсем пацаном я часто видел себя Робин Гудом и рисовал себя героем невероятных приключений, но становясь старше, я изживал в своей "истории" черты нарцисизма и вместо воображения себя героем все более и более переходил к "описаниям" того, что я делал и того, что я видел или переживал. Примерно такие вещи носились в моей голове: "Он толкнул дверь и вошел в комнату. Желтый солнечный луч, просачиваясь сквозь муслиновые занавески, разлегся на стле, где спичечный ящичек, полуоткрытый, лежал рядом с чернильницей. Держа правую руку в кармане он подошел к окну. Внизу кошка со шкуркой цвета черепахи охотилась за мертвым лиском" и т. д. и т. д. Многие мне не верят. Де такие "истории" невозможны, где бы человек не воображал себя героем, но у меня обстояло все именно так. Верьте мне люди.

This habit continued until I was about twenty-five, right through my non-literary years. Although I had to search, and did search, for the right words, I seemed to be making this descriptive effort almost against my will, under a kind of compulsion from outside. The ‘story' must, I suppose, have reflected the styles of the various writers I admired at different ages, but so far as I remember it always had the same meticulous descriptive quality.

Эта привычку я удержал до 25 летнего возраста, до самого конца своих нелитиретарного периода жизни. Итак, я искал правильных слов для своих "описаний" и, можно сказать, постоянно ими занимался почти против своей воли, как бы гонимый необоримым порывом со стороны. Позднее, размышляя над этим феноменом, я пришел к убеждению, что подобные "истории" сочиняли многие замечательные, так восхищавшие меня авторы. Что же касается меня, то я сохранил эту способность, вернее не могу избавиться от нее до сих пор.

When I was about sixteen I suddenly discovered the joy of mere words, i.e. the sounds and associations of words. The lines from Paradise Lost—

Когда мне было примерно 16 я вдруг открыл радость просто от слов, то есть от их звучания и ассоциаций разных слов. Эти строки из "Потерянного рая"

     So hee with difficulty and labour hard
     Moved on: with difficulty and labour hee.

     Так он (hee) трудами и тяжелыми работами
     Продвигался вперед: трудами и тяжелыми криками (hee)

which do not now seem to me so very wonderful, sent shivers down my backbone; and the spelling ‘hee' for ‘he' was an added pleasure. As for the need to describe things, I knew all about it already. So it is clear what kind of books I wanted to write, in so far as I could be said to want to write books at that time. I wanted to write enormous naturalistic novels with unhappy endings, full of detailed descriptions and arresting similes, and also full of purple passages in which words were used partly for the sake of their own sound.

которые сегодня мне не кажутся ни под каким соусом такими чудесными, буквально пронзали меня в свое время до костей, а уже произношение hee вместо he, так вообще вгоняло меня в транс. Как нужно описывать вещи, теперь мне кажется уже все стало известно. Мне стало ясно, какой тип книг я хотел бы написать, если, конечно, считать, что я действительно хотел писать книги. Это должны были бить натуралистические романы непременно с несчастливым концом, полные детальных описаний и скрытых подобий, а также с массой помпезных периодов, где слова бы использовались только за ради их одного звучания.

And in fact my first completed novel, Burmese Days, which I wrote when I was thirty but projected much earlier, is rather that kind of book.

Моя мечта воплотилась в моем первом законченном романе "Бирманские дни", который появился в печати, когда мне было 30, но который я замыслил намного раньше.

[will have] I give all this background information because I do not think one can assess a writer's motives without knowing something of his early development. His subject matter will be determined by the age he lives in—at least this is true in tumultuous, revolutionary ages like our own—but before he ever begins to write he will have acquired an emotional attitude from which he will never completely escape.

Все я написал, чтобы показать, что невозможно войти в писательский мир, в частности, в мотивы его творчества, не зная его интеллектуального развития в ранние годы. Его тематика вполне может быть вычленена из эпохи, в которой он живет -- по крайней мере, это совершенная истина для такого переломного времени, как наше -- но прежде чем он начал писать, он должен встать на некую эмоциональную позицию, с которой ему никак не удасться ускользнуть.

[will have] It is his job, no doubt, to discipline his temperament and avoid getting stuck at some immature stage, in some perverse mood; but if he escapes from his early influences altogether, he will have killed his impulse to write. Putting aside the need to earn a living, I think there are four great motives for writing, at any rate for writing prose. They exist in different degrees in every writer, and in any one writer the proportions will vary from time to time, according to the atmosphere in which he is living. They are:

Писателю очень важно, вне сомнения, дисциплинировать свой темперамент и не застопориться на настроениях и химерах воображения своей юности. Но если он целиком отдалиться от влияний незрелой поры, он убьет в себе главный побудительный импульс к писанию. Отложив в сторону необходимость зарабатывать себе на жизнь, я насчитал 4 главных мотива для писания, по крайней мере, прозы. Эти мотивы существуют в разной степени у каждого писателя, варьируясь от писателя к писателю и от одного периода его творчества до другого, очень завися от общественной атмоферы. Вот они:

1. SHEER EGOISM.

1. ЖЛОБСКИЙ ЭГОИЗМ.

Desire to seem clever, to be talked about, to be remembered after death, to get your own back on the grown-ups who snubbed you in childhood, etc., etc. It is humbug to pretend this is not a motive, and a strong one. Writers share this characteristic with scientists, artists, politicians, lawyers, soldiers, successful businessmen—in short, with the whole top crust of humanity. The great mass of human beings are not acutely selfish.

Желание казаться умным, чтобы о тебе говорили, чтобы тебя вспоминали после смерти, показывать взрослым спину тем, кто в детстве смотрели на тебя с презрением и др. Было бы чистейшим жульничеством отрицать наличие у себя этого мотива да еще в гигантских размерах. Писатели в этой детали подобны ученым, артистам, политикам, адвокатам, солдатам, успешным бизнесменам -- короче, всей этой человеческой прослойке. Большая же часть людей не столь остро эгоистична.

After the age of about thirty they almost abandon the sense of being individuals at all—and live chiefly for others, or are simply smothered under drudgery. But there is also the minority of gifted, willful people who are determined to live their own lives to the end, and writers belong in this class. Serious writers, I should say, are on the whole more vain and self-centered than journalists, though less interested in money.

Большинство в возрасте где-то 30, как правило, оставляют все потуги на ярко выраженную индивидуальность -- они живут для других и по шаблону других, или просто самовозвеличивают себя напиваясь. Но есть это меньшинство одаренных, своевольных людей, которые решаются жить своей собственной жизнью до конца, и писатели как раз из их числа. Серьезные писатели, должен сказать, в целом более тщеславны и самозаточены, чем журналисты, хотя менее корыстны.

2. ;STHETIC ENTHUSIASM.

2. ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ЭНТУЗИАЗМ

[will have] Perception of beauty in the external world, or, on the other hand, in words and their right arrangement. Pleasure in the impact of one sound on another, in the firmness of good prose or the rhythm of a good story. Desire to share an experience which one feels is valuable and ought not to be missed. The aesthetic motive is very feeble in a lot of writers, but even a pamphleteer or writer of textbooks will have pet words and phrases which appeal to him for non-utilitarian reasons; or he may feel strongly about typography, width of margins, etc. Above the level of a railway guide, no book is quite free from aesthetic considerations.

Это восприятие красоты внешнего мира или в словах и их соразмерном расположении. Удовольствие от подгонке одного звука к другому или от плотности хорошей прозы или ритма ладно скроенного рассказа. Нельзя не сказать и о желании поделиться опытом, которого ценность в тебе пурхается. Эстетический мотив довольно слаб у подавляющего большинства писателей, но даже памфлетисты или составители текстовок нацелены, пусть и минимально, вколачивать слова и фразы, руководствуясь не одним утилитарным позывом. Некоторые даже балдеют от хорошей печати, широких полей в книге, красивой планировки текста. Начиная с железнодорожных справочников и выше ни одна книга не находится вне поля эстетического начала.

3. HISTORICAL IMPULSE.

3. ИСТОРИЧЕСКИЙ ИМПУЛЬС

Desire to see things as they are, to find out true facts and store them up for the use of posterity.

Желание видеть факты такими, каковы они есть, находить подлинные факты и сохранять их для пользы потомству.

4. POLITICAL PURPOSE.

4. ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАМЕРЕНИЯ

—Using the word ‘political' in the widest possible sense. Desire to push the world in a certain direction, to alter other peoples' idea of the kind of society that they should strive after. Once again, no book is genuinely free from political bias. The opinion that art should have nothing to do with politics is itself a political attitude.

Слово используется здесь в широком контесте. Желание пихать слова в определенном направлении, формировать идеи людей об обществе, в котором они хотели бы жить. Обратно же, нет такой книги, которая так или иначе не была бы насмачена политическим соусом. Даже позиция, что искусству не дело якшаться с политикой -- уже сама по себе политическая позиция.

[It can be seen how these various impulses must war against one another, and how they must fluctuate from person to person and from time to time. By nature—taking your ‘nature' to be the state you have attained when you are first adult—I am a person in whom the first three motives would outweigh the fourth. In a peaceful age I might have written ornate or merely descriptive books, and might have remained almost unaware of my political loyalties. As it is I have been forced into becoming a sort of pamphleteer. First I spent five years in an unsuitable profession (the Indian Imperial Police, in Burma), and then I underwent poverty and the sense of failure.

Можно видить в жизни, как эти различные импульсы взаино дополнояют друг друга и враждуют между собой и как они изменяются от персоны к персоне, и в течение разных периодов времени. По своей природе -- понимая под "природой" то состояние, когда ты впервые осознаешь свою взрослость -- я человек, в котором первые три мотива должны перевешивать четвертый. В спокойные времена я, возможно, писал бы красивые или описательные книги, и скорее всего остался бы вне рамок партийных предпочтений и интересов. Но получилась, что время подтолкнуло меня на стезю памфлетиста. Сначала я провел 5 лет, занимаясь непотребной профессией (Индийская императорская полиция в Бирме), ну а потом я оказался в бедственном состоянии.

This increased my natural hatred of authority and made me for the first time fully aware of the existence of the working classes, and the job in Burma had given me some understanding of the nature of imperialism: but these experiences were not enough to give me an accurate political orientation. Then came Hitler, the Spanish Civil War, etc. By the end of 1935 I had still failed to reach a firm decision. I remember a little poem that I wrote at that date, expressing my dilemma:

Это усилило мою естественную ненависть к властям и заставило меня осознать существование трудящихся классов. Также работа в Бирме кое-чему научила меня в отношении империализма. Но все это никак не навострило меня в определенной политической ориентации. Потом начались Гитлер, Испанская война и все такое. Вот уже и 1935 наступил, а я все не мог прийти ни к какой твердой общественной позиции. Я написал тогда небольшой стишок, где рассусоливал о своей дилемме:

     A happy vicar I might have been
     Two hundred years ago
     To preach upon eternal doom
     And watch my walnuts grow;



     But born, alas, in an evil time,
     I missed that pleasant haven,
     For the hair has grown on my upper lip
     And the clergy are all clean-shaven.



     And later still the times were good,
     We were so easy to please,
     We rocked our troubled thoughts to sleep
     On the bosoms of the trees.



     All ignorant we dared to own
     The joys we now dissemble;
     The greenfinch on the apple bough
     Could make my enemies tremble.



     But girl's bellies and apricots,
     Roach in a shaded stream,
     Horses, ducks in flight at dawn,
     All these are a dream.



     It is forbidden to dream again;
     We maim our joys or hide them:
     Horses are made of chromium steel
     And little fat men shall ride them.



     I am the worm who never turned,
     The eunuch without a harem;
     Between the priest and the commissar
     I walk like Eugene Aram;



     And the commissar is telling my fortune
     While the radio plays,
     But the priest has promised an Austin Seven,
     For Duggie always pays.



     I dreamt I dwelt in marble halls,
     And woke to find it true;
     I wasn't born for an age like this;
     Was Smith? Was Jones? Were you?



The Spanish war and other events in 1936-37 turned the scale and thereafter I knew where I stood. Every line of serious work that I have written since 1936 has been written, directly or indirectly, against totalitarianism and for democratic socialism, as I understand it. It seems to me nonsense, in a period like our own, to think that one can avoid writing of such subjects. Everyone writes of them in one guise or another. It is simply a question of which side one takes and what approach one follows. And the more one is conscious of one's political bias, the more chance one has of acting politically without sacrificing one's aesthetic and intellectual integrity.

Испанская война и другие события 1936-1937 наконец-то заставили меня осознать, на какую часть весом меня бросила судьба. Каждая строка серьезной работы, вырвашаяся из под моего пера на волю после 1936 прямо или косвенно была направлена против тоталитаризма и за демократический социализм, как я понимал их. Мне кажется нонсенсом в наши времена верить, что можно от этих проблем отмахнуться, как от мух, лезущих на котлеты. Каждый пишет о них под тем или иным облачением. Вопрос состоит исключительно в том, какую сторону он принимает и какой подход исповедует. И чем более человек осознает, на какой политической улице он оказался, тем больше о него шансов, действовать в политической обертке, не жертвуя своей эстетической или интеллектуальной честностью.

What I have most wanted to do throughout the past ten years is to make political writing into an art. My starting point is always a feeling of partisanship, a sense of injustice. When I sit down to write a book, I do not say to myself, ‘I am going to produce a work of art'. I write it because there is some lie that I want to expose, some fact to which I want to draw attention, and my initial concern is to get a hearing. But I could not do the work of writing a book, or even a long magazine article, if it were not also an aesthetic experience.

То что я хотел больше всего делать в последние 10 лет -- это продвинуть политические писания в искусство. Моя исходная позиция всегда чувство принадлежности, чувство неспаведливости, под какой формой она бы не пряталась. Я не могу сказать себе: "Я хожу сделать произведение искусства". Я пишу, потому что в мире есть ложь, которую я хочу выставить на обозрение, есть некоторые факты, к которым я бы хотел привлечь внимание, и моя пламенное желание состоит в том, чтобы быть выслушанным.

[shall] [would] Anyone who cares to examine my work will see that even when it is downright propaganda it contains much that a full-time politician would consider irrelevant. I am not able, and do not want, completely to abandon the world view that I acquired in childhood. So long as I remain alive and well I shall continue to feel strongly about prose style, to love the surface of the earth, and to take a pleasure in solid objects and scraps of useless information. It is no use trying to suppress that side of myself. The job is to reconcile my ingrained likes and dislikes with the essentially public, non-individual activities that this age forces on all of us.

Всякий, кто возьмет на себя труд просмотреть мои работы, увидит, что даже если это прямая пропаганда, они содержат много такого, что профессиональные политики посчатиют в неадеквате. Я не способен и не желаю полностью отказаться от точки зрения на мир, какую я приобрел в детстве. Поскольку я живу я буду неизменно остро ощущать стиль письма, любить твердь нашей земли наслаждаться мощной плотью и вязью бесполезной информации. Мне нет смысла подавалять в себе эти порывы. Задача в том, чтобы соединить мои врожденные предпочтения и отвраты с публичными нуждами, общественной активностью, которую этот век так настойчиво требует от нас.

It is not easy. It raises problems of construction and of language, and it raises in a new way the problem of truthfulness. Let me give just one example of the cruder kind of difficulty that arises. My book about the Spanish civil war, Homage to Catalonia, is of course a frankly political book, but in the main it is written with a certain detachment and regard for form. I did try very hard in it to tell the whole truth without violating my literary instincts. But among other things it contains a long chapter, full of newspaper quotations and the like, defending the Trotskyists who were accused of plotting with Franco.

Это не просто. Откуда-то накатывают проблемы композиции и языка, а это по новому взывает к проблеме правдивости. Вот один всего примерчик диких трудностей подобного рода. Моя книга об Испанской гражданской войне, "Привет, Каталоная" -- положа руку на сердце, чисто политическая книга, но сколько же трудов мне доставила отделка ее формы. Я потел изо всех сил, чтобы сказать правду, не насилуя своего писательского чувства. Но наряду с другими вещами он содержит главу, процентов на 90 из газетных цитат и тому подобного сора, защищающего троцкистов, которых обвиняли в заговоре с франкистами.

Clearly such a chapter, which after a year or two would lose its interest for any ordinary reader, must ruin the book. A critic whom I respect read me a lecture about it. ‘Why did you put in all that stuff?' he said. ‘You've turned what might have been a good book into journalism.' What he said was true, but I could not have done otherwise. I happened to know, what very few people in England had been allowed to know (??), that innocent men were being falsely accused. If I had not been angry about that I should never have written the book.

Ясно, что такая глава, потеряя через годик-другой весь свой интерес для рядового читателя, просто руинирует книгу. Очень уважаемый мною критик даже прочел мне на этот счет целую лекцию. "Зачем ты всунул сюда всю эту дребедень?" -- сказал он. -- "Ты предал то, что могло бы быть хорошей книгой в журнализм". Я с ним был согласен, но иначе я не мог поступить. Мне случилось узнать, как некоторые здесь в Англии были введены в заблуждение насчет фальшиво обвиненных людей. Если бы я не обозлился по этому поводу, книга никогда не была бы написана.

In one form or another this problem comes up again. The problem of language is subtler and would take too long to discuss. I will only say that of late years I have tried to write less picturesquely and more exactly. In any case I find that by the time you have perfected any style of writing, you have always outgrown it. Animal Farm was the first book in which I tried, with full consciousness of what I was doing, to fuse political purpose and artistic purpose into one whole. I have not written a novel for seven years, but I hope to write another fairly soon. It is bound to be a failure, every book is a failure, but I do know with some clarity what kind of book I want to write.

В той или иной форме эта проблема возвращается опять и опять. Проблема языка весьма тонка и заняла бы слишком многе места, примись мы ее обсуждать всерьез. Я могу только сказать, что в последние годы я старался писать менее живописно и более точно. В любом случае я нахожу, что если ты растешь стилистически, ты всегда перерастаешь штанишки юношеского стиля. "Звероферма" была первой книгой, в которой я попытался с полным сознанием содеянного слить в одно целое политические и художественные задачи. Вот уже 7 лет как я пишу эту книгу, а ей не видно ни конца ни краю. И все уже вскоре я собираюсь написать другую книгу подобного рода. Эта книга скорее всего обернется неудачей -- всякая книга это неудача, -- но я знаю четко, какую книгу я хочу написать.

Looking back through the last page or two, I see that I have made it appear as though my motives in writing were wholly public-spirited. I don't want to leave that as the final impression. All writers are vain, selfish, and lazy, and at the very bottom of their motives there lies a mystery. Writing a book is a horrible, exhausting struggle, like a long bout of some painful illness.

Оглядываясь на те каракули, которые я оставил на последних двух страницах, я, возможно, подвел читателя к впечатлению, будто моя писанина вдохновлена общественным духом. Я бы не хотел, чтобы это было последним впечатлением. Все авторы тщеславны, самолюбивы и ленивы, и их истинные мотивы всегда под покровом недомолвок и умолчаний. Писание книги -- это ужасная изматывающая борьба, как длинная череда приступов мучительной болезни.

One would never undertake such a thing if one were not driven on by some demon whom one can neither resist nor understand. For all one knows that demon is simply the same instinct that makes a baby squall for attention. And yet it is also true that one can write nothing readable unless one constantly struggles to efface one's own personality. Good prose is like a windowpane. I cannot say with certainty which of my motives are the strongest, but I know which of them deserve to be followed. And looking back through my work, I see that it is invariably where I lacked a political purpose that I wrote lifeless books and was betrayed into purple passages, sentences without meaning, decorative adjectives and humbug generally.

Никто никогда не принялся бы за такое дело, если бы его не гнал на рожон некий демон, которому невозможно ни сопротивляться, ни понять его. Все что можно о нем понимать, что он то же самое, что и тот инстинкт, который заставляет грудничка вопить ради привлечения к себе внимания. И все же это слишком правда, что если ты не попытаешься стереть собственную индивидуальность путем крови, слез и соплей, ты никогда не изготовишь ничего читабельного. Хорошая проза -- она как оконный проем. Я не могу с уверенностью сказать, какие из моих мотивов самые сильные, но я точно знаю, какими из них следует мне руководствоваться. И оглядываясь на свою работу, я вижу, что когда я отстраняюсь от политических мотивов, я пишу безжизненные книги, впадая в вычурные периоды, предложения без смысла, декоративные подлежащие и все такое. Одним словом полное жульничество.