Юм. Моя автобиография

ПРОИСХОЖДЕНИЕ, РОДИТЕЛИ

It is difficult for a man to speak long of himself without vanity; therefore, I shall be short. It may be thought an instance of vanity that I pretend at all to write my life; but this Narrative shall contain little more than the History of my Writings; as, indeed, almost all my life has been spent in literary pursuits and occupations. The first success of most of my writings was not such as to be an object of vanity.

Человеку, который долго говорит о себе, трудно избежать тщеславия; поэтому я буду краток. Можно усмотреть признак тщеславия уже в самом замысле — описать свою жизнь, но это описание будет содержать мало чего иного, кроме истории моих сочинений, ибо воистину почти вся моя жизнь была посвящена литературным трудам и занятиям. Первоначальный успех большей части моих сочинений вовсе не был таковым, чтобы возбудить во мне тщеславие.

I was born the 26th of April 1711, old style, at Edinburgh. I was of a good family, both by father and mother: my father’s family is a branch of the Earl of Home’s, or Hume’s; and my ancestors had been proprietors of the estate, which my brother possesses, for several generations. My mother was daughter of Sir David Falconer, President of the College of Justice: the title of Lord Halkerton came by succession to her brother.

Я родился 26 апреля 1711 года по старому стилю в Эдинбурге. Как мой отец, так и моя мать принадлежали к добропорядочной фамилии. Семья отца составляет ветвь графов Гоум (Ноше), или Юм (Hume), и мои предки в течение многих поколений владели тем поместьем, которое теперь принадлежит моему брату. Мать была дочерью сэра Давида Фальконера, президента судейской коллегии; титул лорда Галкертон (На1kerton) перешел по наследству к ее брату.

My family, however, was not rich, and being myself a younger brother, my patrimony, according to the mode of my country, was of course very slender. My father, who passed for a man of parts, died when I was an infant, leaving me, with an elder brother and a sister, under the care of our mother, a woman of singular merit, who, though young and handsome, devoted herself entirely to the rearing and educating of her children.

Несмотря на это, моя семья не была богата, и так как я был младшим братом, то причитавшаяся мне доля наследства была, по обычаю моей страны, очень мала. Отец, считавшийся даровитым человеком, умер, когда я был еще ребенком, оставив меня вместе со старшим братом и сестрой на попечении нашей матери, женщины редких достоинств, которая, несмотря на свою молодость и красоту, всецело посвятила себя воспитанию и образованию своих детей.

ОБРАЗОВАНИЕ

I passed through the ordinary course of education with success, and was seized very early with a passion for literature, which has been the ruling passion of my life, and the great source of my enjoyments. My studious disposition, my sobriety, and my industry, gave my family a notion that the law was a proper profession for me; but I found an unsurmountable aversion to every thing but the pursuits of philosophy and general learning; and while they fancied I was poring upon Voet and Vinnius, Cicero and Virgil were the authors which I was secretly devouring.

Я с успехом прошел элементарный курс наук и очень рано почувствовал влечение к литературе, которое было господствующей страстью моей жизни и главным источником моих наслаждений. Мои склонности к наукам, трудолюбие и серьезность внушили моей семье мысль, что мое призвание — адвокатура; но я чувствовал глубокое отвращение ко всякому другому занятию, кроме изучения философии и общеобразовательного чтения, и, в то время как мои родные думали, что я увлекаюсь Вётом (Voet) и Виннием (Vinnius), втайне пожирал Вергилия и Цицерона.

ПОПЫТКИ ДОБИТЬСЯ УСПЕХА НА ДЕЛОВОМ ПОПРИЩЕ

My very slender fortune, however, being unsuitable to this plan of life, and my health being a little broken by my ardent application, I was tempted, or rather forced, to make a very feeble trial for entering into a more active scene of life. In 1734, I went to Bristol, with some recommendations to eminent merchants, but in a few months found that scene totally unsuitable to me.

Однако скудость средств, совсем не соответствовавших этому плану жизни, и слабость здоровья, расстроенного чрезмерным прилежанием, заставили меня попытать счастье на другом, более практическом поприще. В 1734 году я приехал в Бристоль, будучи снабжен рекомендациями, адресованными к крупным коммерсантам, но спустя немного месяцев увидел, что совершенно непригоден для этого рода деятельности.

ВЫБОР ЛИТЕРАТУРНОЙ КАРЬЕРЫ

I went over to France, with a view of prosecuting my studies in a country retreat; and I there laid that plan of life, which I have steadily and successfully pursued. I resolved to make a very rigid frugality supply my deficiency of fortune, to maintain unimpaired my independency, and to regard every object as contemptible, except the improvement of my talents in literature.

Я отправился во Францию с целью продолжать свои занятия в провинциальном уединении и тогда же составил себе план жизни, который позже осуществлял неуклонно и с успехом. Я решил возмещать скудость моих средств самой строгой бережливостью, дабы оберегать мою независимость и не обращать внимания на что-либо, кроме усовершенствования моего литературного таланта.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ДЕБЮТ

During my retreat in France, first at Reims, but chiefly at La Fleche, in Anjou, I composed my Treatise of Human Nature. After passing three years very agreeably in that country, I came over to London in 1737. In the end of 1738, I published my Treatise, and immediately went down to my mother and my brother, who lived at his country-house, and was employing himself very judiciously and successfully in the improvement of his fortune.

Во время пребывания во Франции (сначала в Реймсе, а потом главным образом в Ла-Флеше в Анжу) я написал "Трактат о человеческой природе". Проведя в этой стране три приятных года, я в 1737 году вернулся в Лондон. В конце 1738 года я издал свой "Трактат" и тотчас отправился к матери и брату, который жил в деревне и с большим благоразумием и успехом старался улучшить свое материальное положение.

Never literary attempt was more unfortunate than my Treatise of Human Nature. It fell dead-born from the press, without reaching such distinction, as even to excite a murmur among the zealots. But being naturally of a cheerful and sanguine temper, I very soon recovered the blow, and prosecuted with great ardour my studies in the country.

Едва ли чей-нибудь литературный дебют был менее удачен, чем мой "Трактат о человеческой природе". Он вышел из печати мертворожденным, не удостоившись даже чести возбудить ропот среди фанатиков. Но, отличаясь от природы веселым и пылким темпераментом, я очень скоро оправился от этого удара и с большим усердием продолжал мои занятия в деревне.

n 1742, I printed at Edinburgh the first part of my Essays: the work was favourably received, and soon made me entirely forget my former disappointment. I continued with my mother and brother in the country, and in that time recovered the knowledge of the Greek language, which I had too much neglected in my early youth.

В 1742 году я напечатал в Эдинбурге первую часть моих "Опытов"; книга встретила радушный прием, который вскоре заставил меня совершенно забыть предшествовавшую неудачу. Я по-прежнему жил с матерью и братом в деревне и в течение этого времени упрочил свои познания в области греческого языка, которым я слишком пренебрегал в годы молодости.

ПОПЫТКИ МАТЕРИАЛЬНО УСТРОИТЬ СВОЮ СУДЬБУ

In 1745, I received a letter from the Marquis of Annandale, inviting me to come and live with him in England; I found also, that the friends and family of that young nobleman were desirous of putting him under my care and direction, for the state of his mind and health required it.—I lived with him a twelvemonth. My appointments during that time made a considerable accession to my small fortune. I then received an invitation from General St. Clair to attend him as a secretary2 to his expedition, which was at first meant against Canada, but ended in an incursion on the coast of France. Next year, to wit, 1747, I received an invitation from the General to attend him in the same station in his military embassy to the courts of Vienna and Turin.

В 1745 году я получил письмо от маркиза Аннандэля, приглашавшего меня приехать к нему в Англию; вместе с тем я узнал, что друзья и родственники молодого маркиза хотят поручить его моему попечению и руководству, так как состояние его духа и здоровья делало это необходимым. Я прожил с ним год. Жалованье, полученное мной за это время, значительно увеличило мое маленькое состояние. Вслед за тем я получил приглашение от генерала Сен-Клэра сопровождать его в звании секретаря в экспедиции, которая вначале замышлялась против Канады, но кончилась как набег на берега Франции. В следующем, т. е. 1747, году генерал, назначенный военным посланником в Вену и Турин, снова просил меня следовать за ним в прежнем звании.

I then wore the uniform of an officer, and was introduced at these courts as aid-de-camp to the general, along with Sir Harry Erskine and Captain Grant, now General Grant. These two years were almost the only interruptions which my studies have received during the course4 of my life: I passed them agreeably, and in good company; and my appointments, with my frugality, had made me reach a fortune, which I called independent, though most of my friends were inclined to smile when I said so; in short, I was now master of near a thousand pounds.5

Я надел офицерский мундир и был представлен этим двум дворам в качестве адъютанта генерала, как и сэр Гарри Эрскин и капитан Грант, теперь генерал. За всю мою жизнь эти два года были почти единственным перерывом в моих занятиях; я провел их приятно и в хорошем обществе, а состояние мое благодаря значительному жалованью и бережливости увеличилось настолько, что я считал себя уже вполне обеспеченным, хотя мои друзья улыбались, когда я говорил это; словом, я имел тогда около тысячи фунтов.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЛИТЕРАТУРЕ

I had always entertained a notion, that my want of success in publishing the Treatise of Human Nature, had proceeded more from the manner than the matter, and that I had been guilty of a very usual indiscretion, in going to the press too early. I, therefore, cast the first part of that work anew in the Enquiry concerning Human Understanding, which was published while I was at Turin. But this piece was at first little more successful than the Treatise of Human Nature.

Я всегда думал, что неуспех моего "Трактата о человеческой природе" объясняется скорее его формой, нежели содержанием, и что я сделал очень обычную ошибку, слишком рано обратившись к печати. Поэтому я заново переделал первую часть этого сочинения в "Исследование о человеческом познании", вышедшее в свет во время моего пребывания в Турине. Но вначале указанный труд встретил не лучший прием, чем "Трактат о человеческой природе".

On my return from Italy, I had the mortification to find all England in a ferment, on account of Dr. Middleton’s Free Enquiry, while my performance was entirely overlooked and neglected. A new edition, which had been published at London of my Essays, moral and political, met not with a much better reception.

Вернувшись из Италии, я мог с огорчением видеть, как вся Англия волнуется по поводу "Свободного исследования" д-ра Миддльтона, тогда как мое сочинение осталось незамеченным и было совершенно забыто. Такой же прием встретило и второе издание моих "Моральных и политических опытов", вышедшее в Лондоне.

Such is the force of natural temper, that these disappointments made little or no impression on me. I went down in 1749, and lived two years with my brother at his country-house, for my mother was now dead. I there composed the second part of my Essays, which I called Political Discourses, and also my Enquiry concerning the Principles of Morals, which is another part of my treatise that I cast anew.

Но такова сила врожденного темперамента, что все эти неудачи оказали незначительное влияние или совсем не повлияли на меня. В 1749 году я вернулся к брату и провел с ним два года в деревне, потому что матери уже не было в живых. Там я написал вторую часть "Опытов", которую назвал "Политическими беседами", и "Исследование о принципах морали", составляющее переработку второй части "Трактата" '.

ПЕРВЫЙ УСПЕХ

Meanwhile, my bookseller, A. Millar, informed me, that my former publications (all but the unfortunate Treatise) were beginning to be the subject of conversation; that the sale of them was gradually increasing, and that new editions were demanded. Answers by Reverends, and Right Reverends, came out two or three in a year; and I found, by Dr. Warburton’s railing, that the books were beginning to be esteemed in good company.

Между тем мой издатель А. Милляр известил меня, что мои книги (все, за исключением злополучного "Трактата") начинают привлекать к себе внимание: о них говорят, их все более покупают и уже требуют новых изданий. В течение года появилось два-три ответа со стороны духовных лиц, подчас весьма высокопоставленных, и ругань д-ра Уорбэртона 2 показала мне, что мои сочинения начинают ценить в хорошем обществе.

However, I had fixed a resolution, which I inflexibly maintained, never to reply to any body; and not being very irascible in my temper, I have easily kept myself clear of all literary squabbles. These symptoms of a rising reputation gave me encouragement, as I was ever more disposed to see the favourable than unfavourable side of things; a turn of mind which it is more happy to possess, than to be born to an estate of ten thousand a year.

Но я принял решение, которого позже неизменно придерживался, не отвечать ни на какие нападки и, не будучи вспыльчивым от природы, легко воздерживался от всякого рода литературных споров. Эти симптомы нарождающейся известности вселили в меня бодрость, ибо я всегда был склонен видеть скорее приятную, чем неприятную сторону вещей, что является способностью, которая может сделать человека счастливым вернее, чем обладание с самого дня рождения ежегодным доходом в десять тысяч фунтов.

ЮМ ПОСЕЛЯЕТСЯ В ЭДИНБУРГЕ

In 1751, I removed from the country to the town, the true scene for a man of letters. In 1752, were published at Edinburgh, where I then lived, my Political Discourses, the only work of mine that was successful on the first publication. It was well received abroad and at home. In the same year was published at London, my Enquiry concerning the Principles of Morals; which, in my own opinion (who ought not to judge on that subject), is of all my writings, historical, philosophical, or literary, incomparably the best. It came unnoticed and unobserved into the world.

В 1751 году я переселился из деревни в город, настоящую арену деятельности всякого литератора. В 1752 году в Эдинбурге, где я жил тогда, вышли "Политические беседы"— единственное из моих произведений. имевшее успех с момента публикации: оно было хорошо принято и за границей, и на родине. В том же году в Лондоне вышло "Исследование о принципах морали", по моему мнению (хотя мне не следовало бы выступать судьей в этом деле), лучшее из всех моих сочинений исторических, философских или литературных. Оно не было замечено.

In 1752, the Faculty of Advocates chose me their Librarian, an office from which I received little or no emolument, but which gave me the command of a large library.

В 1752 году Общество юристов избрало меня своим библиотекарем3; указанная должность не приносила мне почти никаких доходов, но давала возможность пользоваться обширной библиотекой.

"ИСТОРИЯ АНГЛИИ"

I then formed the plan of writing the History of England; but being frightened with the notion of continuing a narrative through a period of 1700 years, I commenced with the accession of the House of Stuart, an epoch when, I thought, the misrepresentations of faction began chiefly to take place. I was, I own, sanguine in my expectations of the success of this work.

В это время я принял решение написать "Историю Англии", но, не чувствуя в себе достаточно мужества для изображения исторического периода продолжительностью в семнадцать веков, начал с воцарения дома Стюартов, ибо мне казалось, что именно с этой эпохи дух партии наиболее исказил освещение исторических фактов.

I thought that I was the only historian, that had at once neglected present power, interest, and authority, and the cry of popular prejudices; and as the subject was suited to every capacity, I expected proportional applause. But miserable was my disappointment: I was assailed by one cry of reproach, disapprobation, and even detestation; English, Scotch, and Irish, Whig and Tory, churchman and sectary, freethinker and religionist, patriot and courtier, united in their rage against the man, who had presumed to shed a generous tear for the fate of Charles I. and the Earl of Strafford; and after the first ebullitions of their fury7 were over, what was still more mortifying, the book seemed to sink into oblivion. Mr. Millar told me, that in a twelvemonth he sold only forty-five copies of it. I scarcely, indeed, heard of one man in the three kingdoms, considerable for rank or letters, that could endure the book. I must only except the primate of England, Dr. Herring, and the primate of Ireland, Dr. Stone, which seem two odd exceptions. These dignified prelates separately sent me messages not to be discouraged.

Признаюсь, я был почти уверен в успехе данного сочинения. Мне казалось, что я буду единственным историком, презревшим одновременно власть, выгоду, авторитет и голос народных предрассудков; и я ожидал рукоплесканий, соответствующих моим усилиям. Но какое ужасное разочарование! Я был встречен криком неудовольствия, негодования, почти ненависти: англичане, шотландцы и ирландцы, виги и тори, церковники и сектанты, свободомыслящие и ханжи (religionist), патриоты и придворные — все соединились в порыве ярости против человека, который осмелился великодушно оплакать судьбу Карла I и графа Страффорда; и, что обиднее всего, после первой вспышки бешенства книга была, казалось, совсем забыта. Г-н Милляр говорил мне, что он продал в течение года не более сорока пяти экземпляров. Действительно, во всех трех королевствах едва ли был хоть один человек, пользовавшийся некоторой известностью в обществе или литературной славой, который относился бы к моей книге снисходительно. Я должен, впрочем, указать на примаса Англии д-ра Герринга и примаса Ирландии д-ра Стоуна (Stone) как на два любопытных исключения: эти почтенные прелаты прислали мне по ободряющему письму.

I was, however, I confess, discouraged; and had not the war been at that time breaking out between France and England, I had certainly retired to some provincial town of the former kingdom, have changed my name, and never more have returned to my native country. But as this scheme was not now practicable, and the subsequent volume was considerably advanced, I resolved to pick up courage and to persevere.

Между тем, признаюсь, я был обескуражен; если бы не война, вспыхнувшая в то время между Англией и Францией, я, вероятно, удалился бы в один из провинциальных городов последней, переменил имя и никогда не возвратился на свою родину. Но так как такой план был тогда неисполним и второй том уже значительно подвинулся вперед, то я решил крепиться и продолжать.

In this interval, I published at London my Natural History of Religion, along with some other small pieces: its public entry was rather obscure, except only that Dr. Hurd wrote a pamphlet against it, with all the illiberal petulance, arrogance, and scurrility, which distinguish8 the Warburtonian school. This pamphlet gave me some consolation for the otherwise indifferent reception of my performance.

Между тем я издал в Лондоне "Естественную историю религии" вместе с некоторыми другими небольшими статьями; она прошла незамеченной, если не считать памфлета, которым ответил мне д-р Герд (Hurd), невежественно раздраженного, высокомерного и оскорбительно грубого, каковые [качества вообще] отличают школу Уорбэртона. Этот памфлет на фоне общего равнодушия, которым была встречена эта книга, несколько утешил меня.

In 1756, two years after the fall of the first volume, was published the second volume of my History, containing the period from the death of Charles I. till the Revolution. This performance happened to give less displeasure to the Whigs, and was better received. It not only rose itself, but helped to buoy up its unfortunate brother.

В 1756 году, через два года после провала первого тома, вышел в свет второй том моей "Истории", охватывающий период от смерти Карла I до Революции. Этот том возбудил в вигах менее неудовольствия и был лучше принят; он не только разошелся сам, но и помог пробиться своему несчастному брату.

But though I had been taught by experience, that the Whig party were in possession of bestowing all places, both in the state and in literature, I was so little inclined to yield to their senseless clamour, that in above a hundred alterations, which farther study, reading, or reflection engaged me to make in the reigns of the two first Stuarts, I have made all of them invariably to the Tory side. It is ridiculous to consider the English constitution before that period as a regular plan of liberty.

Однако, хотя опыт показал мне, что в руках вигов находится власть распределять все места как в государстве, так и в литературе, я был так мало расположен уступать их неразумным требованиям, что почти все изменения числом около ста, которые чтение, размышление и новые исследования заставили меня внести в историю первых двух Стюартов, благоприятны для торийской партии. Смешно рассматривать английскую конституцию до этого периода как последовательное (regolar) воплощение свободы.

In 1759, I published my History of the House of Tudor. The clamour against this performance was almost equal to that against the History of the two first Stuarts. The reign of Elizabeth was particularly obnoxious. But I was now callous against the impressions of public folly, and continued very peaceably and contentedly in my retreat at Edinburgh, to finish, in two volumes, the more early part of the English History, which I gave to the public in 1761, with tolerable, and but tolerable success.

В 1759 году я издал мою "Историю дома Тюдоров". Это сочинение вызвало против себя почти такую же бурю, как и "История" первых двух Стюартов. Особенно были недовольны изображением царствования Елизаветы. Однако на этот раз я был неуязвим для яростных нападок публики и продолжал мирно и с удовлетворением работать в своем уединении в Эдинбурге над последними двумя томами первой части "Истории Англии"; я издал их в 1761 году с более или менее удовлетворительным успехом.

МАТЕРИАЛЬНЫЙ УСПЕХ

But, notwithstanding this variety of winds and seasons, to which my writings had been exposed, they had still been making such advances, that the copy-money given me by the booksellers, much exceeded any thing formerly known in England; I was become not only independent, but opulent.

Но как ни была подвержена прихотям погоды судьба моих сочинений, они имели такой успех, что плата за каждый экземпляр, которую я получал от издателей, далеко превосходила обычный до того в Англии размер вознаграждения. Я смог не только обеспечить свою материальную независимость, но и сделался богатым человеком.

I retired to my native country of Scotland, determined never more to set my foot out of it; and retaining the satisfaction of never having preferred a request to one great man, or even making advances of friendship to any of them.

Я вернулся на родину, Шотландию, с твердым намерением более не покидать ее и приятным сознанием того, что ни разу не прибегал к помощи сильных мира сего и даже не искал их дружбы.

РАБОТА В ПОСОЛЬСТВЕ В ПАРИЖЕ

As I was now turned of fifty, I thought of passing all the rest of my life in this philosophical manner, when I received, in 1763, an invitation from the Earl of Hertford,9 with whom I was not in the least acquainted, to attend him on his embassy to Paris, with a near prospect of being appointed secretary to the embassy; and, in the meanwhile, of performing the functions of that office. This offer, however inviting, I at first declined, both because I was reluctant to begin connexions with the great, and because I was afraid that the civilities and gay company of Paris, would prove disagreeable to a person of my age and humour: but on his lordship’s repeating the invitation, I accepted of it. I have every reason, both of pleasure and interest, to think myself happy in my connexions with that nobleman, as well as afterwards with his brother, General Conway.

Так как мне было уже за пятьдесят, я надеялся сохранить эту философскую свободу до конца жизни. Но в 1763 году я получил от незнакомого мне графа Гертфорда, назначенного послом в Париж, приглашение последовать за ним туда, с тем чтобы в скором времени получить пост секретаря посольства. До тех пор исполнять обязанности последнего.•Как ни заманчиво было это предложение, вначале я отклонил его отчасти из нежелания завязывать отношения с вельможами, отчасти из страха, что утонченныые манеры и рассеянный образ жизни парижского бомонда не придутся по вкусу человеку моих лет и наклонностей; но когда граф повторил свое предложение, я дал согласие. Исходя из полученных мной удовольствия и материальной выгоды, я имею все основагия  считать счастливыми свои отношения с этим благодетельным человеком, а позже с его братом генералом Conway.

ЮМ В КРУГУ ПРОСВЕТИТЕЛЕЙ

Those who have not seen the strange effects of modes, will never imagine the reception I met with at Paris, from men and women of all ranks and stations. The more I resiled from their excessive civilities, the more I was loaded with them. There is, however, a real satisfaction in living at Paris, from the great number of sensible, knowing, and polite company with which that city12 abounds above all places in the universe. I thought once of settling there for life.

Тот, кто не знает силы моды и разнообразия ее проявлений, едва ли может представить себе прием, оказанный мне в Париже мужчинами и женщнами всякого звания и положения. Чем более я уклонялся от чрезмерных любезностей, тем более последние сыпались на меня. Как бы то ни было, жизнь в Париже представляет истинное наслаждение благодаря большому количеству умных, образованных и вежливых людей, какими этот город изобилует больше, чем какое бы то ни было другое место в мире. Я подумывал даже как-то поселиться здесь на всю жизнь.

I was appointed secretary to the embassy; and, in summer 1765, Lord Hertford left me, being appointed Lord Lieutenant of Ireland. I was charg; d’affaires till the arrival of the Duke of Richmond, towards the end of the year. In the beginning of 1766, I left Paris, and next summer went to Edinburgh, with the same view as formerly, of burying myself in a philosophical retreat.

Меня назначили секретарем посол^^ летом 1765 года я расстался с лордом Гертфор^01"' который получил пост лорда-лейтенанта Ирландии я исполнял обязанности charg; d'affaires4 до конца го^а' когда прибыл герцог Ричмондский. В начале 1766 roffa я покинул Париж, а летом отправился в Эдинбург, чГ°бы там попрежнему замкнуться в моем философской уединении.

I returned to that place, not richer, but with much more money, and a much larger income, by means of Lord Hertford’s friendship, than I left it; and I was desirous of trying what superfluity could produce, as I had formerly made an experiment of a competency. But, in 1767, I received from Mr. Conway an invitation to be Under-secretary; and this invitation, both the character of the person, and my connexions with Lord Hertford, prevented me from declining. I returned to Edinburgh in 1769, very opulent (for I possessed a revenue of 1000 l.13 a year), healthy, and though somewhat stricken in years, with the prospect of enjoying long my ease, and of seeing the increase of my reputation.

Благодаря дружбе лорда Гертфорда я вернулся в этот город хотя и не богатым, но все же с несколько большим количеством денег и более значительным доходом, чем оставил его. В 1767 году м-р Конвэй просил меня принять пост помощника государственного секретаря; личные свойства генерала и мои отношения к лорду Гертфорду не позволили мне отказаться от этого предложения. В 1768 году я вернулся в Эдинбург весьма богатым (я обладал годовым доходом в 1000 фунтов), здоровым и хотя несколько обремененным годами, но надеющимся еще долго наслаждаться покоем и быть свидетелем распространения своей известности.

БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ

In spring 1775, I was struck with a disorder in my bowels, which at first gave me no alarm, but has since, as I apprehend it, become mortal and incurable. I now reckon upon a speedy dissolution. I have suffered very little pain from my disorder; and what is more strange, have, notwithstanding the great decline of my person, never suffered a moment’s abatement of my spirits; insomuch, that were I to name the period of my life, which I should most choose to pass over again, I might be tempted to point to this later period. I possess the same ardour as ever in study, and the same gaiety in company. I consider, besides, that a man of sixty-five, by dying, cuts off only a few years of infirmities; and though I see many symptoms of my literary reputation’s breaking out at last with additional lustre, I knew that I could have14 but few years to enjoy it. It is difficult to be more detached from life than I am at present.

Весной 1775 года у меня обнаружились признаки внутренней болезни, которая вначале не внушала мне никаких опасений, но с тех пор сделалась, кажется, неизлечимой и смертельной. Теперь я жду скорой кончины 6. Я очень мало страдал от своей болезни, и, что еще любопытнее, несмотря на сильное истощение организма, мое душевное равновесие ни на минуту не покидало меня, так что если бы мне надо было назвать какую-нибудь пору моей жизни, которую я хотел бы пережить снова, то я указал бы на последнюю. Я сохранил ту же страсть к науке, ту же живость в обществе, как и прежде. Впрочем, я думаю, что человек 65 лет, умирая, не теряет ничего, кроме нескольких лет недомогания; и, хотя, судя по многим признакам, приближается время нового и более яркого расцвета моей литературной известности, я знаю, что мог бы наслаждаться им лишь немного лет. Трудно быть менее привязанным к жизни, чем я теперь.

ХАРАКТЕР ЮМА

To conclude historically with my own character. I am, or rather was (for that is the style I must now use in speaking of myself, which emboldens me the more to speak my sentiments); I was, I say, a man of mild dispositions, of command of temper, of an open, social, and cheerful humour, capable of attachment, but little susceptible of enmity, and of great moderation in all my passions.

Чтобы покончить с изображением моего характера, скажу еще, что я отличаюсь или, вернее, отличался (ибо, говоря о самом себе, я должен употреблять теперь прошедшее время, что побуждает меня еще более смело высказывать свое мнение), повторяю, отличался кротостью натуры, самообладанием, открытым, общительным и веселым нравом, способностью привязываться, неумением питать вражду и большой умеренностью во всех страстях.

Even my love of literary fame, my ruling passion, never soured my temper,15 notwithstanding my frequent disappointments. My company was not unacceptable to the young and careless, as well as to the studious and literary; and as I took a particular pleasure in the company of modest women, I had no reason to be displeased with the reception I met with from them.

Даже любовь к литературной славе — моя господствующая страсть — никогда не ожесточала моего характера, несмотря на частые неудачи. Мое общество было приятно как молодым и беззаботным людям, так и ученым и литераторам; и, находя особенное удовольствие в обществе скромных женщин, я не имел основания быть недовольным приемом, который встречал с их стороны.

In a word, though most men any wise eminent, have found reason to complain of calumny, I never was touched, or even attacked by her baleful tooth: and though I wantonly exposed myself to the rage of both civil and religious factions, they seemed to be disarmed in my behalf of their wonted fury.

Словом, в противоположность тому, как это бывает с большинством выдающихся людей, которые пользуются некоторой известностью, жало клеветы никогда не касалось меня, и, хотя я сам необдуманно навлекал на себя бешеные нападки политических и религиозных партий, они как бы сдерживали в отношениях со мной свою обычную ярость.

My friends never had occasion to vindicate any one circumstance of my character and conduct: not but that the zealots, we may well suppose, would have been glad to invent and propagate any story to my disadvantage, but they could never find any which they thought would wear the face of probability. I cannot say there is no vanity in making this funeral oration of myself, but I hope it is not a misplaced one; and this is a matter of fact which is easily cleared and ascertained.

Мои друзья никогда не имели случая защищать от нападок какую-нибудь черту моего характера или поведения: не то чтобы ханжам (zealots) ни разу не посчастливилось придумать и распространить обо мне какую-нибудь клевету, но они не придумали ни одной, которая им самим казалась бы правдоподобной. Я не могу отрицать тщеславия в мысли посвятить самому себе надгробное слово, но надеюсь, что оно не будет неуместно,— и это было бы легко доказать с помощью фактов.

April 18, 1776.

18 апреля 1776 года.