Гости из печи быличка

В деревне, что у самого края глухого леса стояла, издавна говорили: «Печь — сердце дома, а в сердце — своя тайна». Я тогда молод был, неопытен, не верил в старые сказки. Переехал в дедов дом — тот самый, что на отшибе, у старой берёзовой рощи. Дом крепкий, печь добротная, кирпичная, ещё дедом сложенная. На боковом зеркале печи были вырезаны странные знаки — завитки, круги, точки. Бабка когда;то говорила, что это обереги, но я тогда не придал значения.

Первую ночь всё спокойно было. А на вторую — проснулся я от того, что в комнате кто;то ходит. Не шаги, а будто кто;то босыми ногами по полу шаркает, да так близко, что дыхание за спиной чувствую.

Обернулся — никого. Только печь в углу светится красным: угли ещё тлеют. Показалось, что по кирпичам пробежала тень — будто кто;то внутри шевелится.

— Показалось, — шепчу себе. — Устал, вот и мерещится.

Укрылся потеплее, глаза закрыл. И тут слышу — за спиной кто;то вздохнул. Длинно так, протяжно, будто из самой глубины печи.

Я замер. Волосы на затылке встали дыбом.

— Кто здесь? — хрипло спрашиваю.

И вдруг — шёпот, будто из трубы:

— Мы тут, милый. Мы всегда тут.

По спине холодный пот побежал. Повернулся к печи — а из щели между кирпичами дым идёт, но не серый, а синий, мерцающий, с искрами, как от бенгальского огня. И в этом дыму проступают силуэты: маленькие, сгорбленные, с длинными пальцами, которые будто тянутся к полу.

Один высунулся, улыбнулся — зубы острые, жёлтые:
— Пусти погреться, хозяин. Мы ж из печи, мы тёплые…

Другой шепчет, голос скрипучий, будто трение сухих веток:
— Мы тебе дом грели, а ты нас забыл. Ни крошки не оставил, ни капли молока не пролил. Забыли старый обычай?

Третий, самый маленький, протянул ко мне руку — пальцы длинные, тонкие, с чёрными ногтями:
— Дай пальчик, дай чуть;чуть тепла. Мы только чуть;чуть…

Я отполз к стене, дыхание перехватило. В голове всплыли бабкины слова: «Если печь заговорила — не спорь. Если гости из печи вышли — отдай должное. И помни: три дара — хлеб, молоко и щепотка соли. Без соли — не примут».

Дрожащими руками схватил краюху хлеба, что на столе лежал, отломил кусок, бросил к печи:
— Возьмите, добрые духи. Простите, что забыл обычай.

Потом налил в чашку молока из кринки, добавил щепотку соли, поставил у заслонки:
— Примите дар, храните дом.

Синий дым замерцал, силуэты склонились над дарами. Один взял кусок хлеба, откусил:
— Вот так, хозяин. Так лучше.

Второй окунул палец в молоко, облизнул:
— Сладкое. Давно такого не пробовали.

Третий подмигнул:
— Теперь ты наш. Помни: печь — сердце дома. Корми сердце — и оно тебя сбережёт.

Четвёртый, которого я сначала не заметил, вышел вперёд — выше остальных, с горящими глазами:
— А забудешь — мы снова придём. Но в следующий раз не просить будем, а брать.

Дым растаял. Угли в печи вспыхнули ровным красным светом, и по комнате разлился аромат можжевельника и свежего хлеба. Тишина. Только где;то в глубине печи что;то тихо зашуршало, будто перешёптывались.

Утром я встал, ноги дрожали. Подошёл к печи — на полу крошки хлеба лежат, чашка с молоком наполовину пуста, а рядом — три маленьких следа, будто босые детские ножки прошлись. И запах: не дыма, а свежего хлеба, можжевельника и чего;то ещё — сладковатого, древнего.

С тех пор каждый вечер я оставляю у печи краюху хлеба и чашку молока с щепоткой соли. А перед сном шепчу:
— Спасибо, что греете. Спасибо, что храните.

И знаете что? Дом мой никогда не остывает. Даже в самые лютые морозы. А если прислушаться ночью, слышно, как в печи тихо переговариваются — но уже не угрожающе, а ласково, будто колыбельную поют.

Однажды сосед зашёл, удивился:
— Чего это ты еду у печи оставляешь?

Я только головой качаю:
— Обычай такой. Старый. Лучше его не забывать.

А ночью, когда он уже ушёл, один из духов шепнул из;за заслонки:
— Правильно, хозяин. Пусть другие не знают. Так надёжнее.