Анапа. Или отдыхающие дикари из Выселок... ч. 2

Продолжение...

В  Выселки они вернулись уже другими людьми.

Поезд «Анапа — Саратов» выплюнул их на перрон ранним утром, и сразу стало понятно: здесь уже совсем не пахнет морем. Здесь пахло соляркой, прелой листвой и чем-то неуловимо родным, от чего у Ивана защипало в носу, но уже по другой причине.

— Ну вот мы и дома, — сказала Лида, сжимая в руках авоську с ракушкой, которая за время пути покрылась дорожной пылью и теперь гудела как-то жалобно, будто плакала.

— Ага, — кивнул Иван, почёсывая облупившийся нос. Кожа на нём слезала живописными лоскутами, отчего Иван был похож на старого, линяющего пса.

До Выселок добирались на попутке,  разбитом колхозном «газике», который трясло так, что Ивану показалось, будто его внутренности решили переселиться в другое место. Но он терпел. После анапских волн эта тряска была почти что ласковой...

Деревня встретила их настороженным молчанием. Из окон выглядывали любопытные лица. Бабки на лавочке у сельмага проводили их долгими взглядами, полными немого вопроса:

— «Ну чё, съездили?»

Дом их  старый, бревенчатый, с резными наличниками, которые Иван красил пять лет назад голубой краской (другой не было), так и  стоял на своём месте, как верный пёс. Калитка скрипнула привычно-родным скрипом.

— Дома, — выдохнула Лида и вдруг поняла, что она улыбается.

В доме пахло затхлостью и мышами. Пришлось открывать окна, вытряхивать половики, проветривать одеяла. Иван, как примерный муж, взял на себя самую сложную задачу: он сел на лавку, закурил папиросу и живо  руководил всем процессом Лидиной уборки.

— Лида, а половик этот ты постели, он ещё хороший. Лидок, а окно настежь открой, пусть ветер гуляет. Лида, и  чайник поставь, что ли...

Лида металась по дому, как ураган. К сорока пяти годам она усвоила главное правило семейной жизни: если хочешь, чтобы муж помогал, хотя бы одними советами, делай всё сама и не дёргайся. Так  работало это...

К вечеру дом заблестел. На столе стояла картошка в мундире, солёные огурцы (те самые, что не доели в Анапе) и бутылка мутного самогона, который Иван гнал собственноручно из прошлогодних яблок.

— Ну, Лидуша, — торжественно сказал Иван, разливая мутную жидкость по гранёным стаканам. — За возвращение! И за море! Чтоб оно не зарастало!

— Зарастает оно разве? — удивилась Лида. — Море-то?

— Ну, типа, чтоб всегда было, — пояснил Иван и опрокинул стакан в рот.

Он крякнул, занюхал рукавом и уставился на жену. Сидела она напротив, уставшая, раскрасневшаяся, в своём любимом ситцевом халате, который помнил ещё те времена, когда халат был новым и модным. Сейчас он был застиран до белизны кое-где, но Лиде очень шёл. Иван смотрел и думал: как же так? В Анапе, при луне, на пляже, она казалась ему богиней. А тут, в Выселках, в этом халате, с мокрыми после мытья посуды руками, она тоже богиня! Только своя, домашняя, и очень понятная... Чудеса в решете!

— Лида, — позвал он, млея от самогона и нахлынувших чувств.

— Чего? — устало отозвалась она, подкладывая себе картошки.

— А давай... как там... ну, как на море?

Лида поперхнулась картошкой и уставилась на него, как мышь на крупу:

— Кузьмич, ты с дуба рухнул? Мы только что  приехали! Я за этот день, как лошадь, уже  наработалась, дом убрала, пока ты на лавке сидел, курил и советовал. Какое море? Иди остынь!

— Да я не про море, — Иван замялся, теребя пуговицу на рубахе. — Я про это... про романтику. Про курортную. Ну, помнишь, на пляже, когда луна...

Лида покраснела. Даже не от стыда, а от такой неожиданности. Домашний ее  Кузьмич, который обычно после ужина всегда заваливался на диван у  телевизора и засыпал под программу «Время», вдруг предлагал... ей это? Вечером? Не в субботу. Не после бани?

— Помню, — тихо сказала она, отводя взгляд. — Но там море было, луна... А тут  Выселки!

— А при чём тут Выселки? — обиделся Иван. — Я тот же, ты та же. Стены те же, а чувства, они не спрашивают, где луна, где море!

Лида вздохнула. Вздохнула тяжело, как вздыхают женщины, понимающие, что муж сейчас начнёт нудить, и проще согласиться на всё, чем объяснять, что она очень устала.

— Кузьмич, дай хоть в себя прийти. Завтра на работу. Ты в клуб свой, я на ферму. Надо войти в этот ритм.

— А после работы? — не унимался Иван.

— После работы видно будет, — уклончиво ответила Лида и принялась убирать со стола.

Иван понял, что сегодня у него полный облом. Он вздохнул, допил самогон и поплёлся на крыльцо курить. Ночь стояла тёмная, деревенская, без фонарей. Звёзд было много, но они висели низко и казались какими-то скучными по сравнению с анапскими, которые даже гроздьями отражались в море.

«Эх, — думал Иван. — Море, море...»

Утро в Выселках начиналось не с кофе, чая и даже не с самогона, а с петухов. Точнее, с петуха соседа дяди Паши, который орал так, будто его режут и уже жарят, причём он  делал это ровно в четыре утра, независимо от времени года!

Иван вскочил, как ошпаренный. Первая мысль была:

— «Где море?»

Вторая следом:

—«А, это, блин, Выселки!».

Он натянул ватник, сунул ноги в кирзовые сапоги и поплёлся в клуб. Сельский клуб «Спутник»,  это было отдельное произведение архитектурного искусства. Здание довоенной постройки, с колоннами, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми от времени и дождей. Внутри пахло пылью, старыми афишами и  уличными кошками...

Работа у Ивана была непыльная: сиди себе в сторожке, смотри, чтобы хулиганы окна не побили, да грей чай на электроплитке. Но сегодня Иван сидеть не мог. Его буквально всего так и распирало.

Первым делом он позвонил Лиде на ферму (телефон в клубе был, допотопный, с диском).

— Лида, привет, это я. Как ты там?

— Кузьмич, ты чё, с утра уже  пораньше? — удивилась Лида. В трубке слышалось мычание коров и звон вёдер. — Я дою, между прочим!

— А я думаю, может, вечером... ну это... сходим куда? — робко спросил Иван.

— Куда в Выселках ходить-то? — резонно заметила Лида. — К дяде Паше в гости? Или на танцы? Так танцев нет, клуб на ремонте, ты ж знаешь!

— А мы можем просто... ну, посидеть. На лавочке. Как молодые, — предложил Иван.

— Кузьмич, ты с ума сошёл на старости лет? Какие молодые? Мы когда молодые были, ты мне цветы с колхозного поля таскал, и то раз в год, только на Восьмое марта. А сейчас на лавочку...? Люди увидят, засмеют ведь!

Иван понял, что его атака захлебнулась. Он повесил трубку и загрустил. Курортный синдром давал о себе знать сейчас в полную меру...
Тело помнило тёплую воду, руки помнили Лидину талию, а душа просила снова праздника.

Оставшись один в сторожке, Иван предался воспоминаниям. Вспомнил, как Лида в том купальнике цвета фуксии выходила из воды. Вода стекала по её сильным ногам, купальник облепил грудь, а она смеялась и отфыркивалась. Ивана тогда чуть инфаркт не схватил. Двадцать лет женаты, а тут,  как в первый раз увидел тогда её!

В сторожке было тихо, только тикали ходики на стене. Иван вздохнул, достал замусоленный блокнот и начал писать. Писал он коряво, с ошибками, но от души:

— «Лидка, ты моя касатка! Скучаю по тибе и по морю! Особено по тому вечеру, когда мы купались и ты была мокрая и такая красивая. Приходи сегодня скорей. Твой муж Иван».

Сложил записку в треугольник и с оказией передал с местным почтальоном, который как раз тарахтел и скрипел мимо на велосипеде.

Лида записку прочитала, когда коров уже выгнали в стадо, и она сидела на лавочке у фермы, пила свой кефир. Прочитала и покраснела. Покраснела так, что даже уши загорелись и чуть не обуглились...

— Ну Кузьмиииич, ну жук старыыыый! — пробормотала она, пряча записку в карман халата. — Расписался тут... касатка, видите ли...

А у самой на душе стало очень тепло. Двадцать лет вместе, а он  записки пишет! Как пацан, господи!

Вечером Иван вернулся домой пораньше. Купил в сельмаге бутылку портвейна «Три семёрки» (самое романтичное, что там было), две вафли и почему-то гвоздику. Гвоздика была старая, почти  засохшая, но еще  пахла.

Накрыл на стол. Постелил чистую скатерть, зажёг свечку, которую нашёл в тумбочке (свечка была церковная, толстая, но Иван решил, что и она  сойдёт).

Лида зашла в дом и обомлела.

— Кузьмич... ты чего? Свиданку устроил? — она сняла платок, поправила волосы.

— Ага, — довольно кивнул Иван. — Проходи, касатка. Садись.

Они сели за стол. Портвейн оказался кислым, вафли  мягкими, но атмосфера праздника всё же была. Свеча коптила, отбрасывая на стены дрожащие тени.

— Красиво, — сказала Лида, отпивая портвейн и морщась. — Прям,  как в ресторане!

— Ага, — согласился Иван. — Только музыки не хватает.

Он включил старенькую радиолу, которая ловила только одну волну,  «Маяк». Оттуда как раз передавали концерт по заявкам. Заиграло что-то медленное, про берёзы и любовь.

Иван встал, подошёл к Лиде, протянул руку:

— Разреши пригласить Вас, мадам!

Лида засмеялась, вложила свою ладонь в его мозолистую руку. Они закружились по комнате, наступая друг другу на ноги, задевая стулья. Иван дышал перегаром и портвейном, Лида пахла коровами и кефиром, но им было сейчас очень хорошо. Лучше, чем даже в Анапе. Потому что это было здесь, дома, в их скромной берлоге.

Танец закончился у дивана. Иван притянул жену к себе, уткнулся носом в её плечо.

— Лидкааа... — выдохнул он.

— Ну чего тебе, Кузьмич? — голос её был мягким, как подошедшее тесто.

— Ты моя... моя... Я без тебя, как сторож без клуба. Как корова без вымени. Как...

— Хватит меня еще сравнивать с коровой, — насмешливо фыркнула Лида, но не отстранилась.

Он поцеловал её в шею. Потом в щёку. Потом нашёл губы. Целовались они долго, по-молодому, забыв про кислый  портвейн и остывшую картошку. Руки Ивана, привыкшие к метле и папиросам, гладили её спину, плечи, опускались ниже.

— Кузьмич... свечку задуй, — прошептала Лида.

Он задул. В темноте только светились огоньки от радиолы,  да тихо играла музыка.

Что было дальше, стены дома в Средних Выселках видели не раз, но в этот раз было что-то особенное. Иван был не просто мужем, выполняющим свой нелёгкий  супружеский долг. Он был тем самым дикарём с анапского пляжа, который покорял свою женщину под шум прибоя. Только вместо прибоя за окном лаяли собаки,  да мычала чья-то корова.

Лида, которая обычно после такого приключения ворчала и отворачивалась к стене, сейчас лежала тихо и гладила его по голове.

— Ну, Кузьмич... удивил ты меня, — сказала она наконец. — Не ожидала такого!

— А ты думала, я только медуз ловить умею? — самодовольно хмыкнул Иван.

Они ещё долго лежали, глядя в потолок. Иван курил в форточку, Лида молчала.

— Лида, — нарушил тишину Иван. — А знаешь, чего я хочу?

— Чего? — уже сонно спросила она.

— Чтобы мы с тобой ещё хоть разок на море съездили. Прям вот так же, как в тот вечер. Чтобы луна, и вода тёплая, и ты в этом... в купальнике своём!

— В дурацком, что ли в том? — усмехнулась Лида.

— В красивом, — серьёзно сказал Иван. — Ты в нём,  как картинка!

Лида даже растрогалась. За все двадцать лет Иван редко говорил ей комплименты. Максимум:

— «Нормально выглядишь!».

А тут картинка!

— Ладно, Кузьмич, — сказала она, зевая. — Будет тебе море. Работать надо. Я ещё премию получу, если надои не упадут...

— А если упадут? — испугался Иван.

— А ты, чтоб не падали, меня отвлекать от работы не должен, — строго сказала Лида. — А то развёл тут... романтику. Теперь заснуть не смогу!

Она повернулась на бок и почти сразу засопела. Иван ещё долго смотрел в потолок, курил и мечтал. О море. Об Анапе. О том, как они снова поедут, и он обязательно купит нормальные плавки, а не эти семейные трусищи. И научится плавать по-настоящему, а не молотить воду руками. И Лиду научит. Хотя она и так умеет лучше его...

Прошла неделя...
Иван и Лида уже  втянулись в обычную жизнь. Иван сторожил клуб, гонял местных алкашей, которые пытались проникнуть в помещение, чтоб переночевать, и по вечерам читал старые газеты. Лида доила коров, сдавала молоко, ругалась с начальством и мечтала о новой премии.

Но что-то немного изменилось. Соседи заметили, что  Кузьмич перестал ночевать в сторожке. Раньше он мог там и остаться, если было лень идти домой. А теперь ровно в десять вечера он запирал дверь и почти бежал домой, чуть ли не вприпрыжку.

— Кузьмич, ты чё, молодожён что ль? — смеялся местный алкаш Витёк, которого Иван постоянно выставлял из клуба.

— А хоть бы и так! — гордо отвечал Иван и прибавлял шагу.

Дома его ждала Лида. Иногда с ужином, иногда уже в халате, иногда просто сидела у телевизора. Но ждала. И Иван это ценил.

Вечера они теперь проводили иначе. Иван придумывал разные способы разнообразить их семейную жизнь. То устроит ужин при свечах (свечи воровал в клубе, те, что для новогодних ёлок). То принесёт полевые цветы, собранные на обочине. То включит музыку и пригласит её  танцевать.

Лида сначала отнекивалась, мол, стара я для танцев, но потом тоже втянулась. Даже платье своё выходное достала, то самое, в горох. Правда, теперь оно стало чуть свободнее (курортная диета из чебуреков и пива дала о себе знать), но Лида считала, что так даже лучше,  дышать стало легче.

Однажды, в субботу вечером, Иван устроил настоящий сюрприз. Он договорился с соседкой тётей Зиной, чтобы та на час пустила  их в  баню. Баня эта в Выселках была  общей, топилась по-чёрному, но Иван решил, что это будет очень экзотично.

— Лид, пойдём в баню общую, — загадочно сказал он. — Как в Анапе, только без моря.

— Кузьмич, какая баня? У нас своя же есть, в огороде, — удивилась Лида.

— А эта  особенная, — подмигнул Иван.

Пришли они в общественную баню, когда уже стемнело. Иван натопил так, что дышать было нечем. Зажёг свечи (опять клубные), расстелил чистое полотенце на полке.

— Ну, заходи, касатка, — позвал он.

Лида зашла, охнула от жара и от обстановки. Баня была старая, с паутиной по углам, но Иван постарался создать уют.

— Кузьмич, а веники где? — спросила она.

— Какие веники? — опешил Иван.

— Березовые. В бане без веников никак, — наставительно сказала Лида.

Иван заметался. Веников не было. Он выскочил на улицу в чём мать родила, благо темно было, наломал веток с ближайшей берёзы и вбежал обратно.

— Вот, — протянул он мокрые, ещё зелёные ветки.

Лида рассмеялась так, что чуть не упала с полка.

— Кузьмич, ты дурак? Это ж сырые, ими париться нельзя!

— А мы не париться, — нашёлся Иван. — Мы... для антуражу!

Они парились. Вернее, просто сидели на полке, обливаясь потом, и хохотали. Потом Иван начал нахлёстывать Лиду этими сырыми вениками, от которых по телу оставались зелёные следы, и это оказалось не больно, а даже щекотно. Лида визжала, отбивалась, а потом сама стала нахлёстывать Ивана.

— Ах ты, доярка окаянная! — орал Иван, уворачиваясь.

— Ах ты, сторож недоделанный! — отвечала Лида.

Когда они устали, просто сидели обнявшись, мокрые, распаренные, пахнущие берёзой и дымом.

— Хорошо, — выдохнула Лида. — Как на курорте!

— Ага, — кивнул Иван. — Только моря нет...

— Море у нас внутри, — вдруг сказала Лида. — Если захотеть, оно везде будет.

Иван удивился такой философии, но промолчал. Он просто прижал жену покрепче.

В бане они просидели до полуночи, пока тётя Зина не постучала в дверь и не спросила, не угорели ли они там.

Домой шли под звёздами, держась за руки, как молодые. Иван думал:

— «Вот она, Лидка моя, орденоноска. А какая женщина! Кто бы мог подумать?»

Но не всё было гладко в их обновлённой жизни. В один прекрасный день Иван, придя в клуб, обнаружил, что его сторожку... заняли. На пороге сидел участковый Серёжа, молодой парень, который только год,  как служил в Выселках, и курил.

— Здорово, Кузьмич, — сказал он. — Тут это... разговор есть.

— Какой разговор? — насторожился Иван.

— Да вот, говорят, ты по ночам домой бегаешь, а клуб без присмотра оставляешь, — участковый строго посмотрел на Ивана.

— Так я ж его запираю! — возмутился Иван. — И хулиганов нет, тихо всё!

— Тишина, не повод расслабляться, — нравоучительно сказал Серёжа. — Могут залезть, разобрать клуб по брёвнышку. Ты ж материально ответственное лицо!

Иван приуныл. Про материальную ответственность он знал. В клубе, правда, брать было нечего,  старые стулья, сломанная аппаратура,  да портрет Ленина на стене. Но формально, да,  отвечал!

— И чё мне теперь, в сторожке ночевать? — спросил он.

— А ты по графику так должен, — напомнил участковый. — Или напарника ищи себе.

Какого напарника? В Выселках все, кто мог сторожить, либо уже спились, либо работали нормально. Иван загрустил. Значит, вечерние посиделки с Лидой, ужины при свечах и прочие курортные радости придётся свернуть?

Вечером он пришёл домой мрачнее тучи. Лида сразу это  заметила:

— Чего нос повесил, Кузьмич? Премию не дали?

— Хуже, — вздохнул Иван и рассказал про участкового.

Лида выслушала, поджала губы. Ей тоже не хотелось возвращаться к старой жизни, когда Иван пропадал в клубе, а она одна смотрела телевизор и вязала носки.

— А ты поговори с председателем, — вдруг сказала она. — Пусть разрешат тебе меня с собой брать!

— Куда брать? — не понял Иван.

— В сторожку. Я буду к тебе приходить. В гости. Как на свиданку, — Лида хитро прищурилась.

У Ивана отвисла челюсть.

— Ты... в сторожку? — переспросил он. — Лид, там же пыльно, мыши бегают, диван старый, пружины торчат.

— А мы приберёмся, — уверенно сказала Лида. — Я завтра приду с тряпкой, уберу. И занавески повешу. Будет у нас второе гнёздышко!

Иван офигел от такой инициативы. Но спорить не стал. Если Лида что-то решила, её уже не переубедить. Она ж орденоноска, характер  кремень!

На следующий день Лида, сдав вечернюю дойку, пришла в клуб. В руках у неё была авоська с тряпками, старыми занавесками, которые она сняла с кухни, и даже горшком с геранью. Иван открыл дверь и обомлел.

— Ну, показывай свои хоромы, — скомандовала ему Лида.

Сторожка Ивана была маленькой комнатушкой при входе. Там стоял топчан, застеленный старым ватником, стол, заваленный газетами, и электроплитка с закопчённым чайником. Пахло махоркой, как с табачной фабрики...

— Кузьмич, это,  это же  свинарник, — резюмировала Лида. — Как ты тут живёшь?

— Нормально живу, — обиделся Иван. — Мужицкий холостяцкий угол.

— Ну, теперь холостяцкая жизнь кончилась, — отрезала Лида и принялась за уборку.

Она вымела горы мусора, вытерла пыль, застелила топчан чистым бельём (принесла из дома), повесила занавески на маленькое окошко, поставила герань. Иван только успевал подавать и выносить.

Через час сторожка преобразилась. Стало даже как-то уютно. Лида оглядела дело рук своих, упёрла руки в боки и довольно кивнула.

— Вот теперь можно и принимать гостей, — сказала она.

— Каких гостей? — испугался Иван.

— Одного гостя. Меня, — засмеялась Лида.

Она села на топчан, пружины жалобно скрипнули.

— Ну, приглашай, хозяин. Чаем, что ли, напои...

Иван заметался, поставил чайник. Достал из тумбочки припрятанные конфеты «Мишка на Севере», которые берёг для особого случая. Случай, видимо, этот  настал...

Они пили чай, болтали о пустяках. За окном темнело, в клубе было тихо, только мыши скреблись где-то в углах.

— Лида, — сказал Иван, когда чай был допит. — А может... ну, это... останешься?

— Кузьмич, ты чё, — смутилась Лида. — А если кто придёт? В клуб?

— Кому в клуб ночью надо? — резонно заметил Иван. — Все спят!

— А вдруг проверка? — не унималась Лида.

— Участковый Серёжа спит давно. Он после девяти не ходит, боится темноты.

Лида помолчала, глядя в окно на тёмную улицу.

— Ну, не знаю... — протянула она.

Иван понял: нужно брать инициативу в свои руки. Он подошёл, сел рядом, обнял.

— Лидушка... ну чего ты? Мы ж,  как на курорте. Представь, что мы не в сторожке, а в Анапе, в номере с видом на море. А за окном не Выселки, а пальмы шумят.

— Какие пальмы, Кузьмич? Там берёзы за окном, — фыркнула Лида, но не вырывалась.

— А мы закроем глаза и представим, — нашёлся Иван. — Закрывай.

Лида закрыла. Иван прижался к ней, поцеловал в висок.

— Слышишь? Море шумит, — прошептал он.

За окном действительно что-то шумело. То ли ветер в берёзах, то ли дядя Паша включил циркулярку в сарае. Но Лиде показалось, что это прибой.

Она выдохнула и расслабилась.

— Ну, Кузьмич, ну выдумщик...

Дальше всё было,  как в Анапе, только топчан скрипел погромче, чем панцирная кровать у бабульки. Иван старался быть тихим, но пружины выдавали его с головой.

— Кузьмич, тише, — шипела Лида. — Разбудишь всех мышей.

— Пусть завидуют, — хрипел Иван.

Когда всё закончилось, они лежали на узком топчане, тесно прижавшись друг к другу. Иван курил в форточку, Лида смотрела в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря.

— Знаешь, Кузьмич, — сказала она задумчиво. — А хорошо тут у тебя. Уютно.

— У нас, — поправил Иван. — Теперь у нас.

С той ночи у них началась новая жизнь. Лида после работы, если была не слишком уставшей, приходила в клуб. Они пили чай, разговаривали, иногда смотрели телевизор (маленький, чёрно-белый, который Иван притащил из дома). А потом, когда стемнеет, предавались курортным радостям на скрипучем топчане.

Слухи по деревне поползли быстро. Бабки на лавочке судачили:

— Лидка-то наша, орденоноска, к мужику своему в сторожку бегает. Как девка молодая!

— А Кузьмич, говорят, расцвёл прям. Ходит весёлый, улыбается.

— Море, видать, на них так повлияло. Курортная любовь, мать её...

Иван на сплетни внимания не обращал. Ему было хорошо. Впервые за много лет он чувствовал себя не просто сторожем, а мужчиной, любимым и желанным. А Лида... Лида и вовсе помолодела лет на десять. Перестала ходить в старом халате, достала из сундука кофточки, которые носила ещё в молодости, и даже купила в сельмаге помаду. Правда, помада оказалась ядовито-розового цвета, но Ивану это нравилось.

— Ты у меня красавица, — говорил он, глядя, как Лида красит губы перед маленьким зеркальцем в сторожке.

— Ладно тебе, Кузьмич, смущать, — отмахивалась она, но в душе просто  таяла.

Так прошёл месяц...

Осень вступала в свои права. Берёзы пожелтели, ночи стали холоднее, и бегать в клуб в лёгких кофточках стало проблематично. Лида приходила теперь укутанная в пуховый платок, и они грелись чаем и друг другом.

Иван всё чаще ловил себя на мысли о море. Вспоминал тёплую воду, галечный пляж, запах водорослей и шашлыка. Вспоминал, как Лида в том дурацком купальнике входила в воду, и сердце его снова замирало.

— Лидуся, — сказал он однажды вечером, когда они лежали на топчане, укрывшись старым ватником. — А давай опять в Анапу съездим?

Лида вздохнула.

— Кузьмич, деньги-то где? Премию ещё не дали. До весны теперь  доить надо.

— А я думаю, — оживился Иван, — я тут в клубе подработаю. Декорации покрашу к Новому году, мне за это должны заплатить. И дрова колоть буду для школы, дядь Петя просил помочь. Накопим!

— Посмотрим, — уклончиво ответила Лида, но в голосе её Иван уловил уже нотки согласия.

Она и сама мечтала о море. О том, как они снова будут купаться, есть чебуреки, гулять по набережной. И о том вечере на пляже, когда Кузьмич вдруг стал таким нежным и страстным, что она снова  почувствовала себя девчонкой.

Наступила зима. Выселки завалило снегом по самые крыши. Иван ходил в валенках и тулупе, Лида куталась в шубу, которую носила ещё её мать.

Жизнь текла своим чередом. Иван по ночам сторожил клуб, но теперь Лида часто оставалась с ним. В сторожке стало тепло: Иван приладил маленькую печку-буржуйку, и они сидели у огня, пили чай и опять  мечтали.

— А помнишь, Кузьмич, как ты медузу ловил? — смеялась Лида.

— А помнишь, как ты от спасателей бегала? — отвечал Иван.

— А помнишь, как мы ночью купались?

— Ещё бы не помнить!

Они вспоминали Анапу и им становилось тепло даже в лютый мороз. Вспоминали и мечтали, что весной обязательно поедут снова.

Иван даже завёл специальную банку, куда складывал деньги. Мелочь, рубли, иногда крупные купюры, если удавалось подработать. Банка стояла на полке в сторожке, и Иван каждый день пересчитывал содержимое.

— Лида, гляди, уже почти пять тысяч! — радовался он.

— Кузьмич, это только на дорогу, — остужала его пыл Лида. — А жить где? Есть что?

— А мы опять к той бабульке, в сарай, — предлагал Иван. — Дёшево и сердито.

— И стены тонкие, — добавляла Лида и краснела.

— А мы тихо, — подмигивал ей  Иван.

Под Новый год в клубе готовили ёлку для детей. Иван красил декорации, вешал гирлянды и чувствовал себя почти художником. Лида пришла помочь, и они вместе наряжали ёлку старыми игрушками, которые хранились в клубе с советских времён.

— Кузьмич, а давай загадаем желание, — предложила Лида, вешая на ветку стеклянного космонавта.

— Давай, — согласился Иван. — Я уже загадал!

— А я знаю что, — улыбнулась Лида. — Чтобы мы опять на море поехали!

— И чтобы там всё повторилось, — добавил Иван. — И даже лучше!

Они замерли у ёлки, глядя на разноцветные огоньки гирлянды, и в этот момент им показалось, что чудо обязательно случится. Потому что чудеса случаются с теми, кто в них верит и кто готов работать ради своей мечты. А Иван и Лида работать умели.

Новый год встретили вдвоём в сторожке. Иван нажарил картошки, Лида открыла банку солёных огурцов. Под бой курантов они чокнулись гранёными стаканами с самогоном, поцеловались и вышли на улицу смотреть фейерверки.

Фейерверков не было, только где-то далеко стреляли петарды, но им было всё равно. Они стояли, обнявшись, глядя на звёздное небо, и каждый думал о своём. Иван думал о море, о тёплой воде и о Лиде в купальнике. Лида думала о том же, только ещё и о том, что надо бы похудеть к лету, чтобы в тот купальник влезть.

— Кузьмич, — сказала она. — А давай весной, как снег сойдёт, сразу поедем? Чтобы подольше побыть.

— Давай, — кивнул Иван. — Я накоплю!

— И я премию получу. Весной как раз отёл, должны дать, если хорошо поработаем.

— А мы хорошо поработаем, — уверенно сказал Иван. — Я в тебя верю, Лида. Ты у меня орденоноска!

Лида улыбнулась и поцеловала его в холодную щёку.

Так и пошла медленно зима. Морозы сменялись оттепелями, метели  ясными днями. Иван колол дрова, чинил в клубе стулья, красил стены. Лида доила коров, растила тёлочек и считала дни до весны.

А по вечерам они сидели в сторожке, пили чай с мятой и смотрели на карту, которую Иван где-то раздобыл. Карта была старая, потрёпанная, но на ней можно было разглядеть Чёрное море и маленькую точку,  Анапу...

— Вот здесь мы были, — водил Иван пальцем. — А вот здесь, говорят, ещё лучше. Джемете называется. Там песок, а не галька.

— Песок,  это хорошо, — мечтательно говорила Лида. — На песке мягче лежать.

— Ага, — соглашался Иван и хитро косился на жену. — Особенно ночью.

— Кузьмич! — шутливо возмущалась Лида. — Опять ты за своё!

— А чё? Я ничего. Я про загар, — оправдывался Иван.

Они смеялись, и смех их разносился по пустому клубу, пугая мышей и создавая ощущение, что жизнь только начинается. Даже в пятьдесят. Даже в Средних  Выселках. Даже если ты просто сторож и доярка.

Весна пришла как-то  неожиданно. В один день снег растаял, побежали ручьи, и воздух наполнился запахом талой воды и навоза, верным признаком того, что природа уже  просыпается.

Иван забеспокоился. Он каждый день пересчитывал деньги в банке, прикидывал, хватит или нет. К маю накопилось почти пятнадцать тысяч. По курортным меркам, это  копейки, но для Ивана и Лиды это было целое состояние.

Лида тоже готовилась. Она купила новый купальник. В этот раз не в сельмаге, а ездила в район, специально выбирала. Купальник был чёрный, с декольте и даже с какими-то стразами. Продавщица сказала, что это последний писк моды. Иван, когда увидел, чуть не поперхнулся чаем.

— Лидка... ты это... серьёзно? — спросил он, разглядывая купальник, в котором, как ему показалось, было слишком мало ткани.

— А чё не так? — насторожилась Лида. — Дорого? Я на распродаже взяла.

— Да не дорого, — замялся Иван. — Просто... ты в нём, как та девка с обложки.

— С какой обложки? — не поняла Лида.

— С журнала, короче. Красиво, блин, — выдохнул Иван.

Лида довольно улыбнулась. Значит, не зря старалась.

И тут случилось непредвиденное. За неделю до планируемого отъезда, когда билеты уже были почти куплены, в клуб пришли люди в пиджаках. Из района. Проверка.

Они ходили по клубу, что-то записывали, качали головами. А потом вызвали Ивана.

— Гражданин Кузьмичёв, — строго сказал главный. — Клуб у вас в аварийном состоянии. Крыша течёт, полы гнилые, проводка старая. Надо ремонтировать.

— Так я ж сторож, а не ремонтник, — испугался Иван.

— А мы вам и не предлагаем. Мы предлагаем клуб закрыть на реконструкцию. До осени. А Вас, соответственно, сократить.

У Ивана подкосились ноги. Как сократить? Он двадцать лет здесь проработал! Это ж его жизнь!

— А как же я? — спросил он жалобно.

— А вы ищите другую работу, — равнодушно сказали люди в пиджаках и ушли.

Иван вернулся домой сам не свой. Лида, увидев его лицо, сразу всё поняла.

— Что случилось, Кузьмич?

— Всё, Лида, — выдохнул он. — Нет больше работы. Клуб закрывают. Наше с тобой море накрылось.

Он сел на лавку и закрыл лицо руками. Лида смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. На этих в пиджаках, на судьбу, на дурацкую жизнь, которая вечно подкидывает палки в колёса.

Но потом злость прошла. Осталась одна решимость.

— Кузьмич, — твёрдо сказала она. — А ну вставай!

Иван поднял голову.

— Слушай сюда. Работа,  это дело наживное. Клуб закроют,  другую найдёшь. А море... море никуда не денется. Мы с тобой копили, мечтали. И я не позволю, чтобы какие-то пиджаки нам мечту сломали! Понял?

— Понял, — кивнул Иван, но без энтузиазма.

— Билеты завтра берём. Едем через неделю. И никаких «нет». Я премию получила, у меня деньги есть. Нам хватит!

— Лидусик... — растрогался Иван. — Ты моя золотая!

— Золотая, но не платиновая, — усмехнулась она. — Давай собираться!

Иван ожил. В глазах появился блеск. Он вскочил, заметался по дому.

— Чебуреки будем есть! — закричал он. — В море купаться! Тебя в новом купальнике показывать всем!

— Ой, Кузьмич, тише, — засмеялась Лида. — Соседи услышат...

— А пусть слышат! — не унимался Иван. — Пусть завидуют! Мы на море едем! Снова!

Он подхватил Лиду на руки и закружил по комнате, наступая на кошку и роняя стулья.

— Кузьмич, отпусти, старая развалина! — визжала Лида, но в голосе её было слышно  откровенное счастье.

Вечером они сидели на крыльце, пили чай и строили планы.

— В тот же сарай пойдём? — спросил Иван.

— Нет, — решительно сказала Лида. — В этот раз нормальное жильё снимем. Чтобы с душем и туалетом. И чтоб кровать не скрипела.

— А скрипеть мы и на пляже можем, — хитро заметил Иван.

— Кузьмич! — шутливо стукнула его Лида. — Хулиган ты старый!

— Ага, — согласился Иван. — Твой хулиган-то!

Они смотрели на закат. Солнце садилось за деревенские крыши, окрашивая небо в оранжевый цвет. Где-то далеко, за тысячи километров, точно такое же солнце садилось сейчас в Чёрное море, и они знали, что скоро увидят это своими глазами.

— Лида, — сказал Иван. — А знаешь, чего я понял за это время?

— Чего?

— Что не так важно, где мы. В Анапе или в Выселках. Главное, что мы вместе. И что у нас есть... ну это... огонь.

— Огонь? — удивилась Лида.

— Ну, любовь, что ли, — смутился Иван. — Которая не гаснет. Даже после двадцати лет...

Лида посмотрела на него долгим взглядом и вдруг поцеловала. Прямо при соседях, которые как раз вышли на лавочку.

— Ой, батюшки, — ахнула тётя Зина. — Лидка-то! Ну даёт!

— А мы на море собрались! — крикнул Иван соседям. — Во второй раз! Как молодожёны!

— Счастливо вам! — засмеялись соседи. — Медуз нам привезите!

— Привезём! — пообещал Иван. — И ракушек!

И они пошли в дом собирать чемоданы. Впереди была новая поездка, новое море, новые приключения. И кто знает, что их ждёт на этот раз? Может, они наконец научатся плавать по-настоящему. Может, Иван перестанет ловить медуз. А может, и нет. Может, именно в этом и заключается счастье,  быть собой, любить друг друга и ездить к морю, несмотря на все преграды.

А море их уже ждало. Тёплое, солёное, бескрайнее. Оно никуда не делось. Оно всегда там, на юге, готовое принять их в свои объятия и подарить новые воспоминания. И Лида с Иваном обязательно приедут. Потому что они теперь знают: море,  это не просто вода. Это состояние души. А их души жаждали курорта!

Особенно по ночам. Особенно на скрипучем топчане. Но об этом они никому не расскажут. Это их маленькая тайна, их курортный секрет, который согревает долгими зимними вечерами и заставляет мечтать о новом лете.

Иван закрыл чемодан, затянул ремни и посмотрел на жену.

— Ну что, Лида? Едем?

— Едем, Кузьмич, — улыбнулась она. — Едем к морю...
Хорошо-то каааак!
Ура-а-а!