Немного о нас

 Если посмотреть назад, всё кажется выстроенным по какой-то железобетонной логике мифа. Вот была Великая Отечественная. Поколение титанов. Люди, выкованные из чистого, беспримесного абсолюта: абсолютной ненависти к врагу, абсолютной жертвенности, абсолютной победы. Мы смотрели на ветеранов снизу вверх, как на оживших античных богов, случайно забредших в наши малогабаритные хрущевки. У них была Великая Цель и Великое Оправдание.

  А что было после них? Послевоенные дети, казалось бы, должны были ощущать себя никем. На их долю не выпало ни штурмов, ни великих строек, ни того первобытного, страшного очищения кровью. Просто бледная тень своих отцов. Но тут на сцену выходят шестидесятники. Из этого своего исторического «никак» они вдруг лепят невероятное «как». Они приватизируют космос, физику, лирику, свитера с оленями, таежные костры и право на тихую, кухонную, но всё же фронду. Они упаковали свое послевоенное сиротство в блестящую обертку романтики. И вот они уже не «никто», они — совесть нации.

  Семидесятники подхватили это знамя, превратив его в эстетствующий застой, ушли во внутреннюю эмиграцию, обросли диссидентским шармом. Каждое поколение, как по расписанию, находило способ конвертировать свою историческую паузу в некую форму величия.

  И вот появились мы. Поколение девяностых.

  Мы-то точно знали свое место в пищевой цепи истории. Мы ощущали себя абсолютным, рафинированным, беспросветным дерьмом. Мы были поколением, которое с радостным, идиотским гиканьем просрало Империю. Мы променяли Гагарина на джинсы-варенки, а гордость за державу — на спирт «Рояль» и ваучеры, которыми в итоге только и можно было, что подтереться. Мы были мародерами на руинах страны, которую построили «титаны» и воспели «шестидесятники». Наше время было временем малиновых пиджаков, ларьков, заказных убийств и бесконечного, липкого стыда за то, кем мы стали. Мы искренне верили, что на нас история России взяла паузу, чтобы выблевать всё, что накопилось.

  Но проходит двадцать-тридцать лет. Я смотрю на сегодняшних двадцатилетних, которые смотрят на нас, и у меня волосы шевелятся на затылке.

  Внезапно — мы герои. Внезапно мы, те самые растерянные подростки из девяностых, обросли бронзой. Для зумеров мы — последние из могикан. Выжившие в мясорубке «лихих годов». Мы — те, кто рос без интернета, кто дрался район на район, кто выжил в диком капитализме, кто обладает какой-то «запредельной крутизной» и первобытной витальностью, недоступной нынешним тепличным детям, падающим в обморок от микроагрессии. Наш цинизм теперь называют мудростью. Наш посттравматический синдром от развала страны — стоицизмом.

  Мы снова на вершине. Из дерьма мы кристаллизовались в новых титанов.

  Я сижу, курю и думаю: неужели так со всеми? Неужели весь этот исторический процесс — это просто гигантская фабрика по производству иллюзий? Зачем всё это?

  Вспоминается старый анекдот. Выходит старый джигит в центр аула. Вокруг собираются молодые, смотрят с уважением: легенда, герой, гроза гор. Джигит подходит к коню, берется за седло, делает резкий рывок, чтобы взлететь на спину скакуна... и — брык! — срывается, падает лицом прямо в конский навоз. Толпа ахает. Джигит тяжело встает, отряхивается, гордо смотрит на молодых и говорит:
— Да, годы берут свое... Старею. А вот раньше!..
  Молодежь почтительно кивает, расходится, обсуждая былое величие старца. А джигит остается один, смотрит по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышит, и тихо сам себе бормочет:
— Да если честно, я и раньше-то не очень был...

  И вот тут меня пронзает мысль. Совсем иная, теплая и какая-то очень правильная.
  А что, если преемственность поколений строится не на железобетонной безупречности? Что, если это не фабрика эгоистичных иллюзий, а гигантский, бесперебойный генератор надежды?

  Подумайте сами. В окопах Великой Отечественной девятнадцатилетние пацаны плакали от страха и просто хотели выжить. Они не чувствовали себя «титанами». Но они выжили, стиснули зубы и надели ордена, потому что их детям нужен был фундамент. Им нужен был миф о Великом Отце, чтобы на его фоне строить свою светлую, мирную жизнь. И отцы подарили им этот миф, заслонив собой свою же боль.

  Шестидесятники на своих кухнях не были небожителями — они ошибались, сомневались и были обычными людьми. Но они выковали для нас, своих детей, романтику космоса и веру в интеллект, чтобы нам было куда смотреть, кроме как под ноги.

  А теперь зумерам нужны мы. Им до одури страшно жить в их пластиковом, цифровом, сверхбыстром и нестабильном мире. И им жизненно необходима точка опоры — миф о нас, о людях из девяностых, которые выживали в хаосе, когда рушился привычный уклад, и не сломались. И мы, как тот старый джигит, расправляем плечи. Не ради гордыни. Ради них. Чтобы они смотрели на нас и думали: «Если уж предки вывезли тот исторический слом, то и мы со своими кризисами обязательно справимся».

  Вывод, к которому я прихожу в этой тишине, удивительно светел.

  Настоящая преемственность поколений — это преемственность любви и жизнестойкости.

  Каждое поколение проходит через свою персональную историческую мясорубку, чувствуя себя слабым, растерянным и несовершенным. Но ради тех, кто идет следом, мы берем свой хаос, свои ошибки и страхи — и переплавляем их в ступени. Мы отдаем детям свою «бронзу», оставляя себе свои шрамы.

  И если нас что-то и связывает неразрывной цепью с ветеранами сороковых, романтиками шестидесятых и сегодняшними юными ребятами, так это одно великое свойство. Умение упасть, отряхнуться, улыбнуться молодым и сказать: «Смотрите, как надо!», даже если внутри ты тихо шепчешь: «Да если честно, я и раньше-то не очень был...»

  Потому что именно в этот момент, утаивая свою слабость ради чужой силы, ты становишься настоящим титаном. Не для истории. А для тех, кому завтра предстоит строить этот мир дальше…