Поворот не туда секрет старого домика в лесу былич

А дело;то было, как дед мой сказывал, на исходе лета, когда дни ещё жаркие, а ночи уж прохладные пошли. Трое парней из нашей деревни — Гришка, Ванька да Петька — задумали в лес за ягодами сходить, подальше, где, сказывают, поляны голубичные богатые.

— Да мы мигом, — хвастал Гришка. — Я ж тут каждую тропку знаю!

Да только заплутали хлопцы. Сперва тропа была явная, потом всё реже метки на деревьях, а там и вовсе след потерялся. Солнце уж к закату клониться стало, а они всё кружат да кружат.

— Гляньте;ка, — вдруг Ванька пальцем тычет, — домишко какой;то!

И верно: меж елей старая изба виднеется. Небольшая, покосившаяся, но крыша целая, окна не выбиты, только ставни нараспашку болтаются.

— Заночуем, — говорит Петька. — А утром дорогу сыщем.

Дед мой тут и вставил словечко, когда рассказывал: «Эх, дурень ты, Петька! Знать же надо — в лесу николи не ночуй в незнакомой избе, коли не ведаешь, кто её строил да кто в ней жил прежде!»

Но парни;то молодые, смелые, да и устали порядком. Пошли к избе. Дверь скрипучая, но не заперта. Вошли. Внутри чисто, будто кто и нынче тут живёт: на столе скатерть вышитая, на лавке подушка пуховая, в углу образа в окладах потемневших.

— Ну, слава те, Господи, — перекрестился Ванька. — Хоть переночуем по;человечески.

Только сели к столу, а на нём и хлеб свежий, и молоко в крынке, и яблоки наливные.

— Ого! — обрадовался Гришка. — Да тут и поужинать можно!

А дед опять своё: «Не трожь, дурак! Нечистое это угощение!»

Да кто ж молодых послушает? Гришка яблоко взял, надкусил — и враз окаменел, рука с яблоком застыла, глаза остекленели. Ванька к нему кинулся — а сам на пол рухнул, будто кто толкнул. Петька к двери бросился — а дверь накрепко заперта, хоть ломом ломай.

Тут и зазвучал голос, не то женский, не то птичий:

— Добро пожаловать, гости дорогие. Давно я вас жду, давно угощение готовлю. Кто отведал — тот мой, кто сел за стол — тот в долгу. Будете мне служить век вековать, лес мой беречь, путников заманивать…

Петька, бедный, прижался к стене, крестится, молитву шепчет. А в углу, где образа висели, что;то зашевелилось: тени длинные, руки костлявые из темноты тянутся.

Но вспомнил Петька, чему бабка учила: «Коли беда — ищи порог, да не простой, а меченый. И перекрести его трижды, да молви: „Не для меня, не для моего рода, не для моей души“».

Ощупью нашёл он порог — а на нём, глядь, знак выжжен: круг с точкой посреди. Перекрестил трижды:
— Не для меня, не для моего рода, не для моей души!

Раздался вой, будто тысяча ветров разом завыла. Свет погас. Когда Петька глаза открыл — стоит он на опушке, а вдалеке деревня дымки пускает. Ни избы, ни друзей, только в руке яблоко зажато — да не наливное, а гнилое, червивое.

Наутро мужики пошли искать парней. Ходили;ходили — нет следа. А Петька с той поры ни в лес, ни на ярманку, ни к девкам — всё молчит, да на порог глядит. И всякий раз, как ночь на дворе, шепчет:
— Не ходите в лес, ребятушки. Не ищите ягод далёко. А коли домик увидите — бегите прочь, да не оглядывайтесь. То не изба, то западня. Хозяйка там старая, хитрая, да голодная…

Сказывают, раз в семь лет тот домик появляется — то у Чёрного ручья, то на Волчьей тропе. И кто войдёт — не вернётся. А кто выйдет — уже не тот будет.

Вот вам и быличка, милые. Слушайте стариков да знающих людей — целее будете.