За мясом часть вторая

— Меня зовут Дмитрий Константинович Арефьев, — представился мужчина, аккуратно убирая лупу в карман.

Официантка ахнула, прижав руки к груди:

— А-а-а... Сам?!

— Сам, — спокойно подтвердил мужчина, и в его голосе прозвучала мягкая, но неоспоримая властность. — Пройдёмте за мой столик.

Повернувшись к замершей в ожидании официантке, он распорядился:

— Жаркого с картошкой нам. И чаю крепкого, с лимоном. Подавайте поскорее, гость мой явно издалека.

Девушка тут же умчалась на кухню, а Дмитрий Константинович снова обратил свой взор на меня. Он сложил руки в замок и оперся на стол.

Мы пересели. Я всё ещё сжимал в кулаке свою бесполезную пятитысячную, чувствуя себя крайне неловко в своей шуршащей куртке. Арефьев же смотрел на меня с живым, исследовательским интересом, будто я был редким экспонатом, внезапно ожившим в его руках.

 Выглядел мой собеседник, как Никита Михалков в фильме «Статский советник».

— Ну-с, молодой человек, — начал он вкрадчиво, — судя по вашим «деньгам», качеству ткани на одежде и тому, что вы ищете Светлановский рынок там, где его отродясь не было... вы либо очень талантливый мистификатор, либо гость из времён, о которых мы только в утопических романах читаем.

Он кивнул на газету «Вестникъ», где на полях стояла дата: 14 сентября 1912 года.

В этот момент принесли две глубокие тарелки. От жаркого шел такой густой, мясной аромат, что у меня помутилось в голове. Настоящая говядина, томленая в печи, с золотистым картофелем и свежим укропом.

— Ешьте, ешьте, — подбодрил Арефьев. — А пока жуете, объясните мне: что это за «Светлановский рынок»? Это как-то связано с электричеством? Фамилия-то созвучна с лампами накаливания.

Дмитрий Константинович слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка помешивая ложечкой чай. Когда я упомянул, что Светлановский рынок назван в честь женского имени Светлана, он чуть приподнял бровь и едва заметно улыбнулся.

— Светлана... Поэтично, — произнес он. — Имя Жуковского, из его баллады. Но позвольте, голубчик, вы говорите «вышел из квартиры», «занес продукты»... И всё это — утром того же дня?

Он откинулся на спинку стула, внимательно изучая меня.

— Вы понимаете, что описываете топографическую невозможность? Вы вышли из дома там, где сейчас, по моим сведениям, находятся лишь пустыри и склады за железной дорогой. Но главное не это. Ваша манера речи, эта... как вы её назвали? «Ветровка»? И бумага с цифрой «5000», на которой изображен город, который я с трудом узнаю...

Арефьев замолчал, а затем вдруг понизил голос до шепота:

— Я ведь человек науки, Дмитрий... Простите, не знаю вашего отчества. Я занимаюсь вопросами городского планирования и... скажем так, некоторыми физическими аномалиями нашего района. Эти дворы на Савёловской-Хорошевской давно пользуются дурной славой. Люди там пропадают редко, но вот находят их потом в странном состоянии. Они рассказывают о домах до небес из стекла и бетона, о самодвижущихся повозках без лошадей и о «свете», который у каждого в кармане.

Я невольно коснулся кармана, где лежал смартфон. Рука сама сжала знакомый холодный корпус.

— А мясо... — продолжал Арефьев с легкой грустью. — Знаете, в чем ирония? В 1912 году у нас лучшее мясо в империи. Но если вы действительно из того времени, то вам нужно спешить. Солнце переходит зенит. Если тень от колокольни, что за углом, упадет на ту самую дорожку во дворе, по которой вы пришли — проход закроется.

Он подозвал официантку, расплатился серебряным рублем и встал.

— Идите. Прямо сейчас. Не ищите Светлановский, идите назад к тому фруктовому киоску. Если грузин еще там — вам повезло.

Я вскочил, чуть не опрокинув стул. В голове крутилось: «Дорожка, тень, киоск».

— Спасибо за жаркое, Дмитрий Константинович! — крикнул я уже на ходу.

— Постойте! — окликнул он меня у самой двери. — Там, у вас... в будущем... Мы ведь построили этот ваш «светлый город»?

Я замер на секунду в дверях.

Я помедлил, держась за ручку тяжелой дубовой двери. Глядя в его умные, полные надежды глаза, я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Рассказать о неоновых вывесках и интернете было легко, но как сказать о том, что ждет его мир всего через пару лет?

— Дмитрий Константинович, — голос мой дрогнул. — Город мы построили… и света в нем больше, чем вы можете себе вообразить. Но прежде чем это случится, наступят очень темные времена.

Арефьев замер, не донеся чашку до губ.

— Берегите себя и близких, — быстро заговорил я, понимая, что каждая секунда на счету. — В четырнадцатом году начнется большая война, а за ней — великая смута. Если у вас есть возможность уехать или перевезти капитал в безопасное место — сделайте это. Не верьте тишине этого солнечного утра. Оно обманчиво.

Его лицо побледнело, он медленно поставил чашку на блюдце, и тот характерный фарфоровый звяк показался мне похожим на погребальный звон.

— Вот как… — тихо произнес он. — Спасибо за честность, странник. Идите. Бегите!

Я выскочил на улицу. Солнце палило нещадно, и я увидел, как длинная, острая тень от колокольни уже начала медленно наползать на ту самую брусчатку, по которой мне нужно было возвращаться. Я бежал мимо лошадей, мимо дам в длинных платьях, чувствуя себя абсолютно чужим в этом идиллическом 1912 году.

Вот и тот двор. Вот и фруктовый киоск. Грузин в кепке-аэродроме всё так же протирал яблоки, но теперь он казался каким-то прозрачным, словно дымка.

— Эй, парень! — крикнул он, завидев меня. — Быстрее, дорожка остывает!

Я нырнул в узкий проход между домами, прямо в петляющую тропинку меж кустов сирени. Воздух вокруг задрожал, стал густым и липким. На мгновение мне показалось, что я проваливаюсь в глубокую воду, уши заложило, а перед глазами вспыхнули яркие искры.

Споткнувшись о край бетонного бордюра, я едва не растянулся на асфальте. В нос ударил резкий запах выхлопных газов и пыли. Где-то неподалеку надрывно засигналила машина, а из окна многоэтажки донесся звук работающего телевизора.

Я огляделся. Позади меня была обычная обшарпанная стена панельного дома, никакой дорожки, никаких кустов сирени. Только старая надпись на стене и мусорный бак.

Я посмотрел на свои часы: 11:45. Дата: 14 сентября 2026 года.

Заглянул в пакет. Овощи для супа, молоко, хлеб… А в кошельке всё так же лежала та самая пятитысячная купюра, только теперь на ней виднелся крошечный, едва заметный отпечаток пальца — серый след от табака, который курил Дмитрий Константинович Арефьев.

Мяса я так и не купил.