Тайна

Маше было восемнадцать, а мне восемь. Я только пошла в третий класс. Она была такая добрая и красивая и очень взрослая для меня. Но я почему-то ей верила. Делилась с ней секретами, некрасивыми анекдотами. Маша называла меня самой лучшей подружкой и тоже рассказывала мне анекдоты и жаловалась на злую старшую сестру.

Раз Маша сидела на нашем крыльце и задумчиво смотрела на наш огород. Она вообще любила наше жёлтенькое, не успевшее посереть ещё от времени крылечко. Была середина апреля, и огород наш уже не был таким красивым, как зимой. По всему его периметру стаял уже натасканный за долгую зиму нашими многочисленными собаками всякий разный хлам: какие-то бумажки, пакеты, жестяные банки и тряпьё. Ну и следы их здоровой жизнедеятельности тоже оттаивали и издавали неприятный аромат. Дыхание весны отчаянно пробивало себе дорогу к жизни и заодно прочищало наши ноздри так, что хотелось их захлопнуть. Воробьи, пригретые весенним солнышком, чирикали уже вовсю и дрались, занимая все свободные ветки на деревьях возле нашего дома. До того их было много, этих воробьёв, что казалось, ветки сейчас сломаются и посыпятся эти пуховые комочки по всему двору. Я оторвала с крыши пару сосулек, подошла к Маше, отдала ей ту, что побольше, и села рядышком.

– Что, в школу сегодня не ходила?
– Неа. Заболела.
– Понятно, – протянула она и отгрызла кончик у сосульки. Зубы у неё были белые и ровные-ровные, не то что у меня, вырвавшей самолично все шатающиеся зубы. Брату вот при помощи верёвки и двери вырывали, а я постарше, сама справилась.
– А ты чего тут сидишь?
– Из дома выгнали.
– Опять?
– Опять, – ответила она и заплакала. Мне захотелось её очень-очень утешить, и, продвинувшись к ней поближе и обняв за шею, я очень тихим шёпотом произнесла:
– Хочешь, скажу страшное слово?
– Хочу, – всхлипнула она.
– А ты никому не расскажешь?
– Никому, – помотала она головой.
– Клянись на красном.
Она вытащила из куртки полосатый шарф и, найдя красную полоску, поклялась на нём.
– Ну, что ты там мне хотела сказать? – поторопила она меня и улыбнулась.
– Произнеси «Честное октябринское»!
– Но я уже комсомолка!
– Но я-то ещё нет! Это ведь моя тайна!
– Ну ладно. Честное октябринское!
Я буквально прилипла к её ушам и беззвучно прошептала слово.
– Что? – сощурилась она, напрягая слух.
– Сссуууккка, – прошептала чуть громче я и покраснела от стыда.
– Ну, это литературное слово. И никакое не страшное.
Но мне всё равно было стыдно. Она обняла меня и сказала:
– Хочешь, я тоже расскажу тебе секрет, но только ты тоже никому о нём не говори. Хорошо?
– Никому не скажу. Честное октябринское!
– Нет, ты говори «честное комсомольское»! Это ведь уже мой секрет!
– Честное комсомольское! – прошептала я, вскинув руку вверх.
– Клянись на красном, – строго сказала она и протянула мне свой шарф.
Я поклялась, и она начала.
– Когда мне было шестнадцать, сестра продала меня какому-то страшному и вонючему старику.
– Как это, продала? – открыла рот я. Я о таком только в книге читала, но это было очень давно, в крепостничестве ещё, когда люди были рабами.
– Вчера эта ведьма выгнала меня на улицу. Раздетую. Потому что я не хотела. И только под утро пустила обратно.
– А почему ты не уйдёшь от неё? – не понимала я.
– Глупышка! Мне некуда идти. Сестра ушла и сказала, что, когда вернётся, будет меня бить. А я не хочу, не хочу. Я устала и хочу спать. Но дома не могу, понимаешь? Я пойду сейчас и повешаюсь. Только ты никому об этом не говори. Никому-никому! Ты мне обещала.
– Пойдём к нам домой?
– Нет, к вам я не пойду, что ты. У вас своих проблем выше крыши. Ты давай иди домой и больше не ешь сосульки. А я пойду. Прощай, единственная моя самая лучшая подружка. И прости меня, пожалуйста.
Она крепко обняла меня, спустилась по лесенке, открыла калитку, аккуратно её за собой прикрыла и тихо ушла, глядя себе под ноги. Я смотрела ей в спину и никак не могла понять, почему мне тревожно и трясутся коленки. Зайдя домой, села тихонько у окна, достала недавно начатую книжку, но чтение не шло. Отложила книгу и, зайдя на кухню, стала ходить вокруг мамы и тереться об неё. Мама разминала нежное пухлое тесто, раскатывала его на большие колбаски, а колбаски уже делила на ровные кусочки – будущие булочки и крендельки!
– Мама, если я дала обещание, я могу его не сдержать?
– Если дала, держи. А что случилось?
– Ничего, – ответила я и, прыгнув в резиновые сапоги, вышла во двор, с силой топая по деревянным половицам сначала коридора, затем крыльца. Потопав немного по лесенкам: вверх и вниз, вверх и вниз, – я выскочила наконец к калитке и, громко хлопнув ею, понеслась к Машиному дому.
– Маша! – кричала я.
– Маша! Маша! Маша!
Но я в ответ услышала только злой лай взбешённой собаки, привязанной к двери. Она так сильно рвалась с верёвки, что мне казалось: либо она сейчас удушится, либо сорвётся и загрызёт меня.
– Что ты там кричишь? – выскочила за мной мама.
– Мама, она сказала, что повесится! Мама, спаси её, спаси, мамочка!
– Что ты такое говоришь? – испугалась мама. – Кто повесится?
Я разделась и выложила ей всё как на духу. Мама рванула за отцом и братьями, и они все вместе побежали к соседям. Кто-то держал собаку, кто-то выламывал дверь. Я тряслась от страха и накатившего холода. Не помню, кто унёс меня домой. Потом уже, из разговоров взрослых, я узнала, что Маши дома не было. Что её искали по сараям и вовремя нашли. Потом она лежала в больнице. Приходила её сестра и говорила, что Машу лечит психиатр. Что у Маши душевное расстройство. Я не верила ей и уходила в комнату, едва только завидев эту неприятную женщину на нашем пороге. Я ненавидела её всем сердцем, всей душой, всем своим октябринским сердцем! Я всё рассказала родителям, что Маша говорила мне. Мне казалось, что они смогут помочь Маше. Но никто не помог. Сестра сказала, что Маша умственно отсталая и поэтому большая выдумщица. Что она любит младшую сестру и никогда её не выгоняла. Но разговоры ходили. Я слышала их обрывки, произносимые тихим шёпотом. Я слышала, как они оседали по углам, порогам, стенам и ещё долго шуршали там. Я ходила по крыльцу и сгрызла в одиночестве все сосульки с крыши. Мне очень хотелось заболеть, сильно-сильно, чтобы меня положили в больницу, а моей соседкой стала бы Маша. Но я не заболела.

Машу выписали, когда всё позеленело, а огород наш, с ровными рядами проглянувшейся картошки, стал опрятным и чистым. Но Маша больше не смотрела на наш огород. И на крыльцо наше перестала ходить. А только по тротуару. Ходила по нему грустная и одинокая и смотрела себе под ноги. Она больше не хотела делиться со мной секретами.
– Эх ты, – сказала она мне как-то при встрече. – А ещё на красном клялась... Честное октябринское, честное комсомольское! Тьфу!
И мне было очень стыдно, только я всё никак не могла понять, почему. И я улыбалась от страха и смущения. В детстве я всегда улыбалась от страха, и за это меня вечно кто-то хотел побить. Потому что губы кривились, чтобы заплакать, а ты поднимал их уголки.
– Ещё и улыбается... – прошептала Маша и ушла. А я покраснела непонятно от чего и после прятала глаза вниз, когда видела её. И сейчас бы спрятала, наверное. И до сих пор не понимаю, почему я сделала бы это ещё сотни и сотни раз. Маша повесилась и навсегда осталась восемнадцатилетней. А я пошла в пятый класс, перескочив через четвёртый. А потом мы переехали в другой дом и в другую жизнь. А потом я повзрослела и стала старше Маши, переехала жить в другой город, за много тысяч километров. Но куда бы ты в конечном счёте ни пришёл, ты везде принесёшь с собой себя. Когда слышу по весне радостное чириканье воробьёв, думаю иногда с улыбкой, как хорошо всё-таки, что и их собой прихватила...