Он во мне. Глава 3. В ком Он. Цепляющаяся надежда

Спустя неделю в реанимации меня перевели в изолятор в детский психиатрический стационар. Я уже сам делал первые шаги от койки до койки. Изолятор был всего два на три метра. В нём умещалась только кровать и узкое окно с открученными ручками, хотя на окне была решётка.

Я наконец-то мог побыть один. Единственную компанию мне составляли мухи, с которыми я, как говорится, дружил. Меня выводили только на обед в столовую, которая была напротив изолятора. В изоляторе стояла утка, которой я мог в любой момент воспользоваться.

Ел я всё. По тому, как я ел, тяжело было сказать, что до этого я восемь месяцев ограничивал себя в пище, хотя этим одновременно можно было это и объяснить. Я съедал даже добавку и возвращался в изолятор с полным пузом, настолько, что даже не мог сидеть. Хотя врачи и запрещали нянькам давать мне слишком много еды с непривычки, я по-прежнему наедался до пуза, но такое беззаботное время скоро закончилось.

Когда я возвращался из столовой, нянечки всё чаще и чаще приглашали меня остаться в игровой комнате с другими ребятами, но мне это, как вы уже поняли, вообще было не нужно.

Несколько раз я всё же остался на пару часов в игровой. Это была одна большая прямоугольная комната с тремя окнами, у стен которой стояли деревянные скамейки — около пяти-шести штук — и два обычных прямоугольных стола, а в углу висел простенький и небольшой телевизор, который в основном показывал мультфильмы.

Отдельное внимание заслуживают дети, которые были в этой больнице, но о них чуть позже.

Я побывал там пару раз, мне не понравилось, и следующие пару раз я отказался и мирно лежал в изоляторе и думал. Мне достаточно было просто думать. Мне не нужны были игрушки, мультики, игры — мне было интересно, банально на первый взгляд, думать.

Но вот в эту больницу поступила уже довольно взрослая девочка, которую поселили вместо меня в изолятор, а меня переселили в обычную палату.

Это был коллапс. Считайте сами: подъём в шесть, завтрак в девять, обед в час, ужин в пять, отбой в девять, а всё остальное время мы сидели в игровой. И да, тут проблем нет. Проблема в том, что все двери, включая двери из игровой, в целях безопасности запирались на ключ, который нам не давали.

Чтобы банально сходить в туалет, мне приходилось ждать одного из приёмов пищи, отбоя или подъёма. На ночь в нашу большую палату — одну из трёх, где спали около пятнадцати детей, — ставили в угол железное ведро, чтобы мы в него могли справить нужду. И то не всегда.

Проблема в том, что каждый раз терпеть по три-четыре часа, чтобы сходить в туалет, мой организм не привык. Тем более что всего несколько дней назад в нём был мочевой катетер, и мне вообще терпеть не приходилось в течение целой недели.

По итогу, чтобы «не лопнуть», я начинал делать ритмичные движения руками, а после и ногами, что позволяло мне протянуть ещё минут пятнадцать.

Беда была в том, что другие дети могли в такой ситуации просто попроситься в туалет, тогда как я за то время, что молчал в течение двух месяцев, банально позабыл, как говорить, а после случая с мочевым катетером, когда меня не поняли, я и не надеялся, что смогу объясниться.

Нянечки же считывали мои «странные» движения как приступ судорог и звали медсестёр, которые вели меня в процедурный кабинет, ставили мне противосудорожный укол, и только после этого, возвращаясь в игровую, я мог как бы «заодно» сходить в туалет. Причём так получалось довольно часто.

Постепенно я понял, что нужно меньше пить, чтобы меньше хотеть в туалет, и стал пить всего пару глотков за приём пищи. Это удивляло нянечек: «Молодец, он всегда съедает всё, а вот пьёт очень мало, почему-то…»

Это было главной бедой, но не единственной. Дети… Детей в эту психиатрическую больницу свозили со всего края, поэтому тут были «лучшие из лучших» в плохом смысле.

Большинство детей, за исключением нескольких действительно серьёзных случаев, свозились в эту больницу для отбывания наказания за своё плохое поведение.

Причём дети от шести до пятнадцати лет были в одной куче и жили, можно сказать, «по закону джунглей»: сильные обижают слабых, слабые обижают ещё более слабых, самые слабые обижают беззащитных. Таким беззащитным был и я.

Несмотря на то что ещё три-четыре месяца до этого я мог одним движением ноги повалить моего обидчика выше меня ростом, тут шестилетний мальчик измывался надо мной без какого-либо сопротивления с моей стороны.

К сожалению для меня тогдашнего, мой моральный кодекс запросто позволял мне биться с тем, кто сильнее, с тем, кто больше и выше, но ни в коем случае не позволял обижать детей и девочек, чем и пользовался этот малолетний мучитель.

Матерился этот мальчик хлеще, чем мои друзья шестиклассники. Я помню, как ему взбрело в голову щипать меня за шею. Он не просто обижал, он с такой силой и целенаправленностью это делал, что стоило мне убрать одну его руку, как он тут же щипал меня за шею другой, стоило мне убрать вторую, как он щипал первой. Потом уже я услышал от нянечки, что его за этим делом засекли с кем-то другим и поругали, говоря: «Ты что?! С ума сошёл?! Передавишь вену на шее — и всё, мёртв человек!» Я не знаю, знал он это, когда меня щипал, или ещё нет…

Я помню, как в палате за меня заступился один парень старше меня возрастом. Он начал бить этого мальчика довольно жёстко. Когда он спросил меня: «Хватит или ещё?» — я закивал ему головой, чтобы он прекратил. Можно сказать, что я не воспользовался случаем, чтобы отомстить, и спас мальчика от избиения, но после этого он обижал меня, как и раньше.

Была также девочка возраста примерно с мальчика, ещё похлеще его. Вот это по-настоящему «адский ребёнок»!

Вскоре мне разрешили встретиться с родителями. Я вышел к ним, как вспоминает мама: «Как ангел», потому что свет из коридора позади меня осветил мои светло-русые длинные волосы.

Врач сказала, что: «Как только он с вами заговорит, так сразу его и выпишем». Вы не представляете, что чувствовал я, когда единственным поставленным условием для окончания этого «ада» было поговорить с мамой, а я не мог произнести внятно и пару слов…

В тот день, когда меня уже хотели выписать, но сказали, что нужно полежать ещё недельку, я просто разрыдался, что даже врач вышел меня успокаивать.

По итогу спустя месяц из мальчика, который «не шевелился», врачи смогли, по их мнению, сделать абсолютно здорового школьника, способного отлично вписаться в учебный процесс и коллектив. И меня без какого-либо поддерживающего лечения выписали продолжать жить жизнь, списав всё на «небольшой срыв».

Не знаю, хорошо или плохо то, что тогда я не знал, что это только начало моих испытаний…

Конец третьей главы.
Продолжение следует.
От Тимура Хоробрых