КН. Глава 21. Кладовка расстрелянных химер

Глава 21. Кладовка расстрелянных химер.
Когда оперативники стратегической группы спецназа ФСБ, успешно добравшейся до седьмого круга ада, накрыли тайную сходку большевистских призраков, те без утайки пели свою революционную политико-каторжанскую классику: «Замучен тяжёлой неволей» и были в этом как никогда близки к истине. Наконец-то их действительно мучили, по-настоящему воздавали за то, что давно заслужили. После чего, как полагается на всякой маёвке, её организаторы держали умные и по-прежнему пылкие речи. Кому что раньше нравилось, тот тем сейчас и давился. Классика любого ада. Попеременно сменялись ораторы, главные идеологи почившей предпоследней партии власти и отжившей своё парадигмы приснопамятной их диктатуры. Николай Бухарин, Фёдор Раскольников, Карл Радек, Андрей Брадулов, Всеволод Вишневский, Борис Пастернак, иные бывшие мужья и любовники «валькирии революции» и комиссара Военно-революционного совета республики, Балтийского флота, а потом верховной суккубы другого ада Ларисы Рейснер, не дающей всем своим мужчинам спуску и здесь, в преисподней. Признанный партийный оратор, неиссякаемо харизматичный барометр социальных потрясений, но довольно хлипкий любовник Лейба Давидович Бронштейн, он же Лев Троцкий, как всегда держал запальную речь, подбивая всех на какое-нибудь восстание, желательно перманентное, с метастазами по всему миру. С некоторым удивлением спецназовцы прослушали от него довольно содержательный, даже по текущим временам, анализ периодической смены общественно-экономических формаций – кто за кем и почему уходит, а кто затем соответственно приходит. При этом Троцкий использовал вполне современную научно-политическую терминологию и лексику. Вероятно поднатаскался от свежеприбывших душегубов, обслуживавших суверенно-демократическое всевластие. Нахватался ушлый мегалосемит и современных концепций власти, и западных мэйнстримов, трендов и новостей общечеловеческой социальной психологии, социологии, социометрии и всех других социо-жаб на потребу социо-дня.

Сталин, как вкопанный стоял в первых рядах давно истлевших, но от этого не менее стойких однопартийцев, словно бы покуривая  лептонную свою трубку, выпуская виртуальные кольца дыма от призрачного табака из папирос «Герцеговина флор». Внимательно выслушивал ораторов, особенно Ленина, который непрерывно восклицал, также исключительно к нему обращаясь: «Я же тебе говорил, Коба! Настоящая политическая проститутка этот товарищ Троцкий! И что только товарищи женщины в нём находят?! Вспомни, хотя бы та же Рейснер, его подстилка! Кстати, ты её тут не видал?! Мне показалось, она тут аналогично преуспела, разве что не в кожанке и не с товарищем маузером в руках повсюду носится как угорелая».
- Вот за что я люблю наших партийных евреев, – отозвался товарищ Сталин, - так это за то, что они даже после своей смерти продолжают чему-нибудь учиться и нам, бедным русским грузинам, мозги периодически вправлять! Рамонов Меркадеров на них не напасёшься! Честное слово! Да и ледорубов, куда без них в нашем партийном деле?! –Генералиссимус добродушно усмехался в свои пышные виртуальные усы, вовсю дымя всё той же «Герцеговиной Флор». Но не закашливался, нет. У действующих, предельно приближённых к оригиналам призраков, бронхита курильщика не бывает, тем более какой-нибудь там плотской онкологии. Затем продолжил:
- Да-да, именно так! Товарищ Троцкий даже за время пребывания тут и беспрерывной работы со вновь прибывающими на этот свет кадрами, должен вам сказать, здорово поднатаскался. Он и раньше головы дурил всем подряд, особенно, как водится, бабам, но так чтобы как вот сейчас – никогда. А всё потому что завёл дружбу с реальными демонами, запросто шастающими на охоту в мир живых, через ближайший портал, вверх на Землю. Я нисколько не исключаю, что в роли рядового призрака вместе с ними он не один раз посещает места бывшей своей боевой и политической славы. Наверняка и посиживает невидимой тенью на лекциях высшей красной профессуры где-нибудь там… - И Сталин неопределённо помахал куда-то в сторону своей бесплотной рукой. И добавил неуверенно: – Или она теперь не красная, профессура-то наша?! – Испытующе посмотрел на десантников-разведчиков.
- Красная-красная!.. – Поспешил успокоить генсека капитан Хлебников. – Правда, временами только. И не в тех местах. В основном снизу.
- Как это «временами»?! Где это «снизу»?! – Непонимающе уставился генералиссимус. – Не до конца красные или не полностью белые?! Знаете, как мы называли тех, кто лишь временами бывал «красным»?! Ренегатами и контрой. А ведомо ли вам как мы с такими поступали?! В горла расплавленный свинец заливали! Правда же, Владимир Ильич?!
- О-да-да, товарищи! – Вздрогнув, поспешил заверить истинность слов своего генсека от испуга ставший намного более прозрачным и картавым призрак товарища Ленина.
- Успокойтесь Иосиф Виссарионович, всё-всё нам ведомо, сколько и какого свинца кому надобно кое-куда залить. Но и вы должны понять, сколько времени прошло и как много должно было состояться перемен! Дело же не в словах, а в сути. А у нашей страны она нисколько не изменилась, уверяем вас! Как было при вашей власти, так и осталось. Даже намного круче и крепче. Вы бы позавидовали нашему нынешнему хозяину.
- Правда?! А-а-а, ну тогда ладно. – Успокоился генералиссимус. – Я рад за него. В таком случае мы вас благодарим. Сожалею, что у меня не имеется возможности лично поблагодарить своих преемников на посту руководителей Советской России. Верно, Владимир Ильич?!
- О! О, да! Конечно, товарищи! – Ленин занудно отливал своим серебристо-лептонным существом, как вытащенная из термоса колба с мясным бульоном. – Я хоть сию секунду готов! Но, увы-увы! Одни политические проститутки кругом. Не пускают, ренегаты.
Сталин поморщился и подмигнул спецназовцам:
- Не переживайте, товарищи! У него после выстрелов Фанни Каплан такое часто бывает. Клинит по-чёрному, бывает и дым из сгнивших ушей валит. Сами иногда не понимаем, что пытается высказать. Его шушенскую ссылку при царе с моей туруханской каторгой было никак не сравнить! Закалка далеко не та. Но в целом, Владимир Ильич вполне достойный член нашей партии, согласен. Честно. Мы ему даже мавзолей построили для вечного упокоения, чтобы было на ком принимать парады в дни праздников, хотя бы формально системообразующую преемственность соблюдать. Правда сейчас многие из старых партийцев не хотят, чтобы он и в преисподней проводил свою откровенно двурушническую политику, неискушённых в иезуитской политике бесов смущал. Он хоть и порицал бланкизм, а сам заговорщиком так и остался. Всё равно исподволь протаскивает свою тему и тем по-прежнему смущает однопартийцев. Но и о сокрушительной всемирной революции по-прежнему мечтает вместе с иудушкой Троцким. Впрочем, это у них выходит здесь несколько более терпимо, чем бывало раньше на Земле. Неисправимые! Настоящие революционеры!

Ленин, помявшись немного для приличия, ушёл ругаться с другими партийными куртизанами, Зиновьевым и Каменевым, в своё время выдававшими Временному правительству все троцкистско-ленинские планы на вооружённое восстание. А к позднее расстрелявшему всех тех политических шмар Сталину, чернея ефрейторской мушкой усов под носом, строевым прусским шагом подошёл сам партайгеноссе Гитлер. Вскинув руку в римском приветствии, рейхсканцлер, теребя свою коричневую рубашку, уважительно спросил, а правда ли генералиссимус слишком поздно прозрел на его счёт. Будто бы после войны он высказывался в ближнем своём кругу в том смысле, что вместе с немцами большевики были бы непобедимы. Сталин ответил, что, разумеется, это так и есть, но не специально он высказывал такие слова, а просто так проговорился, притом не всем, а лишь своей дочери Светлане в узком семейном кругу, да и то на даче в Кунцево, вдали от ушей соглядатаев. Однако будущий пособник его убийства секретарь иуда Поскрёбышев всё же как-то услышал, специально записал это и много чего другого. Затем эти его записи враги советской власти использовали, как им надо было, естественно не во благо трудовому народу. Поэтому зря он этого Поскрёбышева потом не расстрелял. Да и Светка, сучка, также потом написала об этом в своих предательских мемуарах, где отца с потрохами американцам продала. На жизнь ей, видите ли, не хватало. Да и Ланой Питерс назвалась, а вовсе не Светланой Аллилуевой. Полностью отреклась и от своего отца и даже от материнской фамилии. Вот кто она после этого?! Не случайно Люцифер замуровал её у себя в девятом круге, в базовой своей иудотеке. Не скрою, я ему лично это рекомендовал. Меня он уважает, не верите, можете сами спросить. Уважил просьбу.

Оглядываясь не бежит ли кто их вязать и вновь в топку отправлять, генсек с рейхсканцлером принялись ожесточённо дискутировать о большевистской или всё-таки чисто русской природе германского нацизма и чьи генералы в конце войны оказались лучшими. Затем Адольф Алоизович принялся ностальгически вспоминать о звёздном времени своего стремительного всемирного возвышения, о том, как десятки тысяч людей, включая мужчин, бесновались при появлении его на стадионах и в пивных, особенно в «Бюргербройкеллер». Мужчины шипели сквозь зубы, стонали, женщины всхлипывали, некоторые заходились в истерике. Все просто с ума сходили при виде любимого фюрера, многие вопили, что хотят от него ребёнка. Особенно умилительным из нынешнего адова далёка казался Гитлеру следующий исторически запротоколированный факт его биографии, вошедший затем во множество исторических исследований времени его правления культурнейшей нацией Европы. Однажды рейхсканцлер, опустошённый своими как никогда бурными словесными излияниями, сидел в своей комнатке под продолжающей рыдать по нему трибуной стадиона в Нюрнберге, безразлично и опустошённо хлебал свой овощной супчик. Десятки репортёров со всего мира рвались к нему, чтобы взять актуальное интервью на тему войны и мира (Гитлера тогда как раз выдвинули на Нобелевскую премию мира и его повсюду изображали «Миротворцем» в облике волка с красной розой в зубах). Тогдашний адъютант рейхсканцлера по фамилии Брюкнер выпроваживал всех журналистов со словами: «Подите прочь! Оставьте его в покое!  Разве не видите?! Он только что кончил!». Ведь толпа – его невеста. Он сам не единожды признавался, выползая от неё.

Теперь, в преисподнем своём издалёка, Гитлер вполне соглашался со своими биографами, что столь чудодейственное влияние на толпу скорее всего появилось у него после излечения от временной слепоты на оба глаза, которую он получил во время газовой атаки на Западном фронте первой мировой. Лечил его от отравления весьма специфическим в психогенном плане горчичным газом известный гипнотизёр Экарт, по ходу дела внушивший и без того от природы ярко выраженному гигантоману и параноику ефрейтору Гитлеру манию величия и веры в свою особую миссию на Земле. Отсюда, помимо страстного желания безграничной власти над толпой, будущий фюрер германской нации получил и сопутствующий симптомокомплекс неизбежных издержек для любого властелина мира, целый букет противоречивых центробежных тенденций: бесстрашие, бессонницу, приступы беспричинной эйфории, торопливые и грандиозные мысли, а также сексуальную неразборчивость и одновременно слабость. В результате все они и разодрали его гнилую личность на куски. Такой вот непредсказуемой оказалась по последствиям та гипнотерапия от доктора Экарта. Мир до сих пор в себя от того гипноза прийти не может.

В противовес белой, правосторонней русской свастике, символу белой магии, Гитлер создал чёрную немецкую свастику, «крюковый крест», «хакенкройц» (Hakenkreuz). Она символизировала чёрную магию и всеобщее разрушение. Это до такой степени понравилось всегда неотрывно наблюдающему за ним Люциферу, что он неоднократно аплодировал мыслям и делам германского, а затем и всеевропейского властелина. Дошло до того, что Адольф с подачи князя тьмы настолько уверовал в своё всемирно-историческое величие, что при создании собственной юной гвардии он замахнулся на прерогативы бога. Сам, но видимо всё-таки под диктовку дьявола, сочинил слова клятвы для гитлерюгенд: «Адольф есть истинный Дух Святой! Вручаю свою жизнь Гитлеру. Я готов умереть за Гитлера, моего Спасителя!».

Адольф давно, при жизни будучи самозваным «Духом святым», не принимал и не понимал самого смысла христианского смирения. Он искренне полагал, что все с чем-либо смирившиеся теряют право на жизнь. Фюрер первым осознал, что всё, что нужно  для любого жизненного успеха – организовать побольше нагнетающей шумихи вокруг важности его достижения любой ценой, притом, как можно более стремительного, ни на какие издержки не обращающего внимания. Именно потому, что отпущенное на это время чрезвычайно ограниченно и потому бесценно, да и вся жизнь чрезмерно коротка и потому непостижимо ценна. С другой стороны, коротка-то коротка, но скучать почти всегда тоже приходится. Зачастую приходилось буквально выжимать из себя всё, что оставалось, хотя бы неказистое и на самом дне. И гипертрофировать до упора.
Гитлер понимал, что именно его ничем не примечательный облик, как и у корявенького Ленина и рябого Сталина, изначально являлся залогом его потрясающих достижений. Большинство великих мира сего, как правило, имели крайне невыразительную внешность, будь то все Ротшильды, великие Шарль Морис Талейран и Генри Киссинджер. Или те, на протяжении десятилетий остающиеся во главе некоторых евразийских стран, на редкость невзрачные коротышки с пресным и снулым взглядом, как у Гегеля. С наполеоновскими комплексами за душой, но без наполеоновского кодекса в душе. Столь контрастный облик всегда очень хорошо работает на приобретение ими основного движущего качества деспота во власти: репутации полного отморозка, до смерти пугающего именно тем, что появляется словно бы ниоткуда и способен на что угодно. Настолько одержимого своей миссией трансфернального жука, который никогда и ни перед чем не остановится, пока не достигнет желаемого и не сожрёт его, поэтому врагам лучше сразу сдаться. Ему не только нравственное смирение становится неведомым, но и элементарное человеческое сострадание к кому-либо, или эмпатия. При этом правители столь дьявольского типажа искренне считают, что иначе ничего на их свете достичь невозможно. Как любил приговаривать Гитлер фразой из Гнейзенау: «Надёжные нервы и железное упорство суть лучшие гарантии успеха на этом свете».

Тем временем неподалеку товарищ Троцкий, словно по-прежнему на пару со своей бывшей помощницей и любовницей «валькирией революции», аналогично форсировал свои формулы успеха, у него одного работающие и здесь. Причём со всё той же заразительной пылкостью, такой, что даже великий говорун и фюрер германской нации ревниво умолк, настороженно внимая лучшему из недочеловеков, всё же пытаясь хоть что-то ему возразить. Но Троцкий привычно отмахивался от всех конкурентов и в аду, по-прежнему оставаясь чересчур умным для любого спора или выяснения отношений. Сталин - другое дело, кроме сожалений по поводу невозможности расстреливать своих врагов и в аду, у него мало что формулировалось столь же отчётливо.
Выслушав очередную ядовитую реплику Льва Давидовича, он видимо далеко не в первый раз пробурчал:
- Жаль, ох как жаль, что я его тогда, в 29-ом из страны выслал. Надо было сразу расстрелять. А потом уж и остальную старую гвардию. Теперь вот приходится впустую зубами щёлкать.

Более дипломатичный, чем его напарник, капитан Хлебников сдержанно удивился:
- Непорядок, Иосиф Виссарионович?! А как же ваша благодарность старым партийным товарищам?! Они же так много лично для вас сделали! Генеральным секретарём при жизни Ленина избрали! Троцкого вместе с вами гноили и даже в Среднюю Азию заслали на два года.  А вы?!
- Слышал я здесь ваши бредни с подачи Хруща. Это ты про то, что именно говорилось между нами, когда обоих, Зиновьева и Каменева вели на расстрел?! Плохо знаешь историю, майор! Кому лучше знать, что было на самом деле, как не мне, кто такое якобы говорил. Мне верить или тем, кто не перестаёт об этом врать?! Ты вот намекаешь, что после слов Зиновьева про благодарность, которую почему-то мне нужно было к ним испытывать, я будто бы сказал, что, мол, благодарность это такая болезнь собачья?! Ха-ха! Во-первых, так и есть, именно собачья, а конкретно - с вилянием хвоста. Благодарность - всегда слишком тяжкое бремя, от которого практически невозможно избавиться обеим сторонам. А, во-вторых, струсивший Гриша просто умолял меня помиловать его. Плакал, в ногах валялся, сапоги мне целовал. А как можно было миловать лютого врага?! Он бы никогда по отношению ко мне так не поступил, будь на то его воля. У нас всё было по закону. Мы, политические, никогда не были уголовниками, вроде тех фараонов, которые всегда пытались с нами расправиться.

Сталин вновь затянулся из виртуальной трубки своим призрачным табачком, неизвестно когда напиханным в неё из сломанных папирос «Герцеговина Флор». И дымок пустил соответствующий, оголтело виртуальствующий. Затем кинул взгляд на напряжённо внимающего ему вместе с Лениным Николая Ивановича Бухарина, написавшего знаменитую «Азбуку большевизма» и одновременно выдвинувшего крестьянам прокулацкий лозунг «Обогащайтесь!».
- А Бухарчик-то наш, смотрите, как внимательно слушает! Не иначе опять критиковать начнёт вместе со своим Лениным. Владимир Ильич! Ты меня слышишь?! Не понимаю, почему ты его называл «совестью партии», думал, что после этого я не смогу эту вашу совесть угомонить и расстрелять?! Как видишь, смог! Да и что такое совесть?! Всё тот же мясной бульон в колбе! Химера, как утверждает мой друг и враг Гитлер. Правильно, Адольф?!
- Яволь, партайгеноссе Сталин!
- Вот-вот! А как не расстрелять химеру?! Ибо она есть страшное и злое чудище. Сам Люцифер вам это подтвердит. У него все кладовки ими забиты, расстрелянными химерами. В том числе и мною расстрелянными.
- Не говорил я про совесть, - стал уныло отпираться Ленин. – Где это записано?! Ни в одних партийных протоколах такого нет. Это всё Троцкий придумывал, расставляя всем клейма. Словно личный скот метил.
- Говорил-говорил. Я лично слышал. – Твёрдо сказал Сталин и его знаменитые жёлтые глаза по-тигриному опасно сузились, словно он и в аду готовился к прыжку. – Так что, товарищи, посмеете критиковать меня и здесь?! – Сталин повёл вокруг себя рукой с дымящейся трубкой, окуривая оскаленные пасти никак не подыхаюших бессмертных товарищей демонов.
- Что вы, Иосиф Виссарионович, да никогда! – Ленин испуганно понизил голос. – А то вы опять, как тогда в Горках, лишите права голоса меня и Наденьку.
- Вот именно! – Сталин успокоился. – Но лично я, товарищи, никого критиковать не буду. Как всегда подожду. Моё время снова придёт, вот увидите. – И опять по-тигриному усмехнулся в усы. – я это чувствую!..
- О-о! – Оперативники с уважением переглянулись, и на том свете почувствовав стальную хватку Сталина и умение читать мысли. – Старый конь и в этой борозде ничего!

После этого бывший хозяин одной шестой части мира наконец обратил пристальное внимание и на самих пришельцев с воли, что-то чересчур подозрительно втирающихся к нему в доверие:
- А вы-то, собственно кто такие будете?! Пристроились тут, ишь! Из каковских?! Подозреваю, поповские дети или из кадетов?! Кто и зачем вас сюда прислал?! Странные какие-то. Да и оружие у вас явно нелюдское… Я его посмотрел в действии. Нам бы такое в сорок первом году! Сейчас бы фюрер мне и спину мылил и в зад целовал.
Спецназовцы вновь переглянулись, улыбаясь:
- Долго объяснять, Иосиф Виссарионович… Чекисты мы! Но только не обычные.
- Чинебулад! – Воскликнул Сталин и вновь перешёл на русский: - Отлично, товарищи! Витька Абакумов прислал?! Замечательно, Он верный, это правда, хозяина даже теперь не забывает. Впрочем, я его здесь видел и не раз. Где же ему быть после его «Смерша», стольких расстрелял, что даже мне в голову не вмещается!.. В таком случае это сделали те, кто стал после и вместо него?! Или непосредственно новый хозяин?! Кстати, он каков из себя?! Наверно настоящий богатырь великанского роста?! Или как субтильный Ленин, которого только изображали волжским здоровяком?!
- К-конечно! – Майор Полубояров немного снизил голос, наклоняясь к генералиссимусу и бережно, под локоть, отводя его в сторону: - Именно от него тут к вам дельце одно. Только вот… - Майор понизил голос, проговаривая дальше почти шёпотом: - Опять же сложно будет объяснять в деталях. Чтобы вам понятно было.
- Ты думаешь, я дурак и не пойму?! Ты кто по званию?! Отдаёшь себе отчёт, с кем разговариваешь?! – Сталин, пусть и мёртвый, голоса не возвышал, но от его тигриных глаз даже бесстрашным оперативникам спецназа ФСБ довольно неуютно становилось.
- Успокойтесь, товарищ Сталин. Мы просто выполняем приказ, а вы прекрасно знаете, что это такое – выполнять приказ.
- Хорошо. – Всё тем же ровным голосом произнёс генералиссимус. – Выполняйте свой приказ дальше. А я буду посмотреть только. Зачем вам понадобился главковерх Великой Отечественной войны?!
- Не надо так в лоб, Иосиф Виссарионович, прошу вас!..
- А-а, понял! – Вдруг оживился Сталин да так, что даже повеселел: - Воевать будем?! Отлично! «Вставай страна огромная?!». Помню-помню! А с кем?! Поди, опять со всей Европой?! Как же надоело, шорт подерьи! Чего она всё время к нам лезет?! Вот это и есть химера всех химер. Ни в одну кладовку ни в одном аду не впихнёшь!
- С кем же, если не с ней?! У вас имеются другие варианты?! – Помолчав, затем утвердительно полувопросил майор, отводя взгляд в сторону. – Ладно, об этом поговорим отдельно и не прямо сию минуту, подождите немного. Мы тут за одной гнидой по следу идём, пока не схватили. Дело принципа и государственной важности. Закончим его и вернёмся к вам! Тогда и изложим  вам предложение, от которого, думаю, вы точно не откажетесь.
- Эта гнида хозяину на мозоль наступила?!
- Примерно. Но я вам ничего не говорил. Как возьмём – обратно в ваши края, а потом с вами же и в Москву. Вот видите, всё-таки проговорился! Ладно! Только вы об этом никому, ни звука. Так, товарищ генералиссимус, договорились?! Вы же согласны?!
- Кому вы такое говорите, старому подпольщику и политическому ссыльному?! У меня знаете, сколько было ходок?! Побольше, чем опять же у Ленина!
- Я должен был такое сказать, товарищ Сталин.
- Товарищи, стоит ли мне говорить как я рад?! Дождался-таки! Наконец-то вы пришли за мной!
- Иосиф Виссарионович, вот - возьмите и глубоко спрячьте эту безделушку. Посмотрите на неё внимательно. От неё теперь зависит слишком многое и здесь и там, на нашей всё ещё живой Земле. И пусть всегда будет при вас. Она специально  очень маленькая и неказистая, чтобы кто-нибудь мог обратить внимание. На самом деле это маячок, мигает, но не радио. По нему мы на обратном пути обязательно разыщем вас.
- Так-то оно так. Но зачем я там, в Москве, в таком виде, в виде порошка, нужен буду?! И главное – кому?! От меня даже мёртвого тела не осталось, как после Ленина, всё Хрущ проклятый постарался. Он меня, кстати, тут десятой дорогой оббегает, боится. Чует кот, чьё мясо съел. Так что же вы со мной сделаете?! Как оно всё будет выглядеть?!
- Пусть вас больше ничто не беспокоит, товарищ Сталин. Который раз говорю, успокойтесь. Мы профессионалы своего дела и знаем его, мягко говоря, хорошо.
- Отлично, товарищи! Буду ждать вас! Вы и не представляете как!
- Отчего же. Очень даже представляем. А вы представьте, что ожидает нас. Идём в пасть к самому Люциферу. Не халам-балам предстоит, понимаете ли!
- И не боитесь, парни?!
- Да как вам сказать?! Подтрухиваем, конечно, но немного. Штаны во всяком случае пока сухие. А иначе, какими же мы были людьми, если бы ничего не боялись?! Пусть у него в штанах будет мокро!
- В таком случае, ребята, Феликс бы вами гордился!
- А то…

Когда спецназовцы ФСБ отошли от явно повеселевшего Иосифа Виссарионовича на довольно приличное расстояние и почти приближались к границе седьмого круга изнутри его самого, до этого старавшийся помалкивать капитан Хлебников как можно более равнодушно заметил напарнику:
- Как я понял, маячок ты оставил далеко не ему одному. Улётно секретное задание по-прежнему выполняется на широкую ногу?! Колись уж, рассадник преисподней инфекции в мире живых. Точнее, наоборот.
Майор, помолчав минуту, кивнул головой. Потом нехотя выдавил доп:
- Пока седьмому.
- И тем недобитым гениям из Лимба?
Майор Полубояров опять нехотя наклонил голову в знак согласия, но ничего на этот раз не ответил.
- Тогда у меня только один вопрос, всё тот же, от которого ты всё время увиливаешь – зачем?! Что они тебе взамен обещали?!
- Кто «они»?! Ты на кого намекаешь?!

Но тут вокруг опять искривилось пространство. Над головами оперативников управления стратегической разведки, вихляясь и со свистом, внезапно пролетел демон-подранок и с шипением, выпуская белёсо-голубую призрачную дрянь вместо крови, разбился об огромный валун на пути группы. Явно сидел в засаде, поджидая проход ни о чём не подозревающих, спокойно беседующих оперативников. Какой же партизан из преисподней помог им и на этот раз спастись?! Кто его подбил?! Неужели подполковник русской философии из своего Лимба достал вражину наиболее убойной своей сентенцией?! После папы римского осмелел Пётр Афанасьевич, всё же следует признать. Но долго раздумывать об этом у спецназа не оставалось времени, надо было спешить к последнему кругу, пока дьявол по-настоящему не провёл у себя всеобщую мобилизацию.
Обходя дрыгающиеся останки летучего чёрта, Хлебников повторил вопрос напарнику в несколько более развёрнутом виде:
- Зачем тебе всё это, майор?! Ты их всех хочешь с собой забрать?! Как теперь поступим?! В один тубус покидаем все эти лептонные кочерыжки и на своём горбу потащим через все границы между мирами?! Представляешь, каких размеров он потребуется?!
- Так они же ровным счётом ничего не весят! И места нисколько не занимают. Так что сгодится и обычный тубус. Душ сто вместится, уверяю. Даже намного больше. Это как в средневековье, если помнишь по учебникам, была такая богословская задача: «Сколько чертей умещается на кончике иглы?!». Так вот у нас примерно такая же коллизия. Да хоть тысячу может взять! Сколько надо, столько и уместится. Дольше выбирать придётся! Можем их друг в дружку навставлять их как матрёшек. Компактнее получится, ещё больше уместится.

- Оригинально. Но всё равно. Что-то тут всё равно нечисто, я это чувствую. Ты от меня многое скрываешь, Полубояров. Подозреваю теперь, что не просто очередные шедевры ты требовал тогда с несчастных гениев, томящихся в суверенном аду, а перепрошивал самую суть раскручиваемой адской текстуры. И в самом деле, кому на Земле в наши времена нужны их архаичные тексты?! Того же Пушкина первый попавшийся редактор зарубит и на счёт два докажет ему, что он полный бездарь, хотя бы потому что в союзе писателей не состоит, верноподданных постов не пишет, хотя бы на машинке «Эрика». Эх как на нём наша возрождённая ханжеская цензура отыграется! Тот же госкомнадзор снова досмерти заклюёт. Самое смешное, что Пушкин наверняка поверит всем - и цензорам и редакторам, о коих он раньше не слыхивал. Ты разве не согласен с этим?!
- Тогда в чём конкретно ты меня подозреваешь?! Что я несчастного Александра Сергеевича в зиндан посажу вместе с той пишущей машинкой, впрягу несчастного гения для народа новые сказки писать?!
- А в том, дорогой товарищ майор, что ты сам ли или по поручению нашего чересчур хитроумного начальства, наверняка как-то договаривался о некоей экстрадиции позарез нужных ему персон из ада. Понятно, что не просто за так, а за что-то другое, весьма конкретное. У вас же, начальников, повсюду бизнес! Вы же из всего вам порученного пытаетесь себе выгоду извлечь! А патриотизм для вас просто удобное прикрытие!
- Ты чего несёшь-то, капитан?! Хоть слышишь сейчас сам себя?! – Усмехнулся Полубояров. – Что взять с горстки лептонного пепла, которая когда-то именовалась гордостью человечества, в том числе и «нашим всё»?! Какие тут деньги, какой бизнес?! О чём ты?! Совсем тебе дьявол мозги свихнул?! Когда же он только успел?! Вроде бы я глаз с тебя не спускал.

- Не уходи в сторону! Ответь по существу! - Стал злиться капитан. - По каким критериям, в таком случае, вами велась выборка кандидатур на экстрадицию гениев обратно в живущее человечество?! Есть ли у тебя конкретный список, а может разрешили произвести отбор великих покойников зажмурясь и наугад, методом тыка?! Или просто кто на месте понравится?! Пушкину-то наверняка дал маячок?! Чтобы затем на поверхности сделать его чьим-нибудь литературным негром полезным власти, наряду с мессенджером Max?! Давай, майор, колись, я не отстану, пока всё не расскажешь. Или вот прямо сейчас развернусь и пойду назад один, Наташку вызволять. Лично мне больше никого и ничего не надо. Учти, я не шучу.
- Осталось пятерым, но это целиком по нашему усмотрению. Можешь принять участие, не возражаю. Будет рандомный, выборочный запас, думаю, для вторичных или дублирующих экспонатов исторических личностей и соответствующих экспериментов с ними. Основную же, базовую разнарядку я успешно выполнил, можешь не сомневаться. Но кого именно не скажу, пока не выйдем отсюда. Тебя просто не хочу лишний раз тревожить тем, в чём и сам пока не до конца разобрался.
- На этом спасибо, друг. Только зачем нам столько трупов?! Пусть ты их и материализуешь и они у тебя станут самодвижущимися! Но что потом?! Будем на ярмарках показывать?! Они же давно разложились не только физически!
- Повторяю – не знаю! Таков приказ. Котлеты наверно будем делать. Или гвозди, в принципе без разницы. Крепче не будет в мире гвоздей.
- Подписываюсь на все сто! Гвоздей - это всегда хорошо.
- А котлет - вкуснее. Ты меня дико вдохновляешь, шеф. Аж поесть захотелось. Давай, перекусим пару тюбиков?!