Последний шабаш

               
                От автора.
                Все имена и фамилии в рассказе вымышлены,
                любые совпадения -- всего лишь случайность.





К очередному ежегодному шабашу Роза Львовна Смолина (школьное прозвище Роза Люксембург, сокращённо -- Люкса) готовилась загодя. За неделю примерно. Накрыла большой овальный стол в гостиной белой скатертью, оттащила в спальню лишние стулья, из двенадцати оставив только четыре, по количеству предполагаемых гостей. Достала из буфета большую хрустальную фруктовницу и высыпала в неё из специального мешочка пожелтевшие от времени, свёрнутые конвертиками записки.

Много лет назад на последнем звонке двенадцать одноклассниц, уже зная, что вскоре разлетятся из родного города кто на учебу, кто на целину по комсомольской путёвке, кто в военный гарнизон за будущим мужем, поклялись, что никогда друг дружку не забудут и по первой необходимости соберутся, помогут разобраться с проблемой, поддержат.

Тогда же они и написали себе будущим записочки с пожеланиями, любимыми цитатами и разными там наивными девизами, призванными всегда помнить школьные годы и их общую тайну. Чтобы когда-нибудь прочесть и вспомнить. А вспоминать было о чём…

Бывшие одноклассницы – одногодки, из помёта первого послевоенного года, как они сами о себе говорили. Половина – безотцовщина. Свободных холостых мужчин, да и вообще мужчин после войны было мало, а женщин, истосковавшихся по мужской ласке -- много. Так и случилось…

В школу девчонки пошли в пятьдесят втором и года три даже успели проучиться в женской школе. Потом учебные заведения с раздельным обучением отменили, объединили мальчиков и девочек в одном пространстве.  Вот тут и пошли трудности. Послевоенные мальчишки вредничали ужасно, учителей не боялись, девчонок дразнили, обзывали, юбки на переменах задирали.  Ну, чистая шпана.

Вот так из спокойной благопристойной атмосферы женской школы попали девчонки в ад, называемый средней общеобразовательной школой.

Года два терпели, держались кучкой, дома не жаловались -- стыдно, а потом объединились и решили бороться. И не просто бороться, а жёстко. До последнего. Подкарауливали какого-нибудь пацана после уроков где-то в подворотне, окружали со всех сторон и били. Один на один с пацаном никто бы не справился. А двенадцати девчонкам это было вполне под силу. Одного побили, потом другого. Потом ещё и ещё. Что говорится -- вошли во вкус.

В отличие от девчонок мальчишки оказались сопливыми слабаками -- дома жаловались. И мамаши их начали в школу прибегать, возмущаться и демонстрировать директору синяки на телах своих отпрысков.

Девчонок быстро вычислили, вызвали на педсовет. Укоряли, стыдили, пытались выяснить, кто зачинщик. Грозили даже выгнать из школы, если те не перестанут драться. Однако юные мстительницы, успевшие закалить дух в противоборстве с хулиганами, никого не выдали и ни в чём не сознались. Правда, расправы временно приостановили. Но и мальчишки несколько присмирели, никому не хотелось быть битым. Да и неловко как-то признаваться, что тебя бьют девочки с бантиками в косичках.

Тем временем слухи об отчаянных девицах не только по школе разнеслись, но и по району. Потому что девчонки решили бороться с непристойным поведением представителей противоположного пола всегда и везде. Не взирая на их возраст, рост, вес и физическую подготовку.

Собирали сведения – кто, кого и где обижает, и выходили на расправу. Но стратегию изменили: вместо открытой драки устраивали тёмную. То есть перед избиением обходили жертву со спины, набрасывали на неё (жертву) простыню, а потом снимали с ног растоптанные сандалии и били ими куда ни попадя.

Как-то пришлось отлупить даже девчонку – стервозную Лариску из параллельного класса. Было за что. Но её лупили не сильно, в четверть возможностей, все-таки девочка. И лица свои от неё особо не скрывали. А Лариска, кстати, даже не сопротивлялась, не вырывалась. Тоже понимала, что заслужила. И потом до окончания школы перед мстительницами заискивала, улыбалась им и даже поставляла некоторую нужную информацию.

Остальные же наказуемые, к счастью, лиц нападавших не видели. А поскольку на нежных ручках девочек не оставалось ссадин и синяков, доказать, что били именно они, не представлялось возможным.

И всё-таки их снова вычислили и снова заставили предстать перед собранием обвинителей, на этот раз расширенным – педсовет, плюс родительский комитет, плюс представитель детской комнаты милиции. Приятного мало.

Девчонки, которым стукнуло к тому времени уже четырнадцать, перед столь серьёзным обществом откровенно струхнули, некоторые даже прослезились, когда дама в милицейской форме сладким ангельским голосом стала объяснить им их неподобающее поведение -- «вы же девочки, будущие жёны, матери. Вам надо о жизни своей думать, школу окончить, вы же такие умные, красивые…». Что, между прочим, было истинной правдой – вся компания хорошо училась. Не отличницы, но крепкие хорошистки, в кружки разные ходили, в секции. И симпатичными были вполне.
 
Девочки искренне раскаялись, пообещали, что возьмутся за ум, бить больше никого не будут, попросили прощения. Комиссия с удовлетворением восприняла их чистосердечное раскаяние и простила. Добавив только, что будет внимательно за девчонками следить. И что прощение это в последний раз.

Наплакавшись в кабинете директора, юные леди скромно, с поникшими головами покинули здание школы, зашли в ближайший подъезд какого-то дома и уже там просто пополам сложились от смеха. Очень уж им понравился спектакль, который они так правдоподобно и талантливо только что отыграли.

Потом спортсменка Нинка Кукушкина (прозвища не было, ибо фамилия и без того смешная, не было смысла что-либо выдумывать) достала из лифчика помятую пачку «Казбека», и все закурили. Курили в этой компании все с шестого класса. Даже профессорская дочка Розка Смолина, то есть Люкса, самая благополучная из всех. Впрочем, слово «даже» здесь не совсем уместно, ведь именно она и подсадила подруг на курево, у неё одной всегда были карманные деньги.

Чисто внешне подруги слово своё сдержали. До окончания школы больше ни на кого не нападали, не дрались и даже вступили в комсомол, без чего ни в техникум, ни в институт поступить было невозможно. Просто снова коренным образом изменили тактику наказания виновных. Но всё во имя правды и справедливости.

Религиозная мама одной из девчонок, Кати Мулярчук (Мули), как-то рассказала дочке, что наказать человека можно не только силой, но и словом. Если сильно-пресильно подумать о наказании, оно сбудется само собой. Только, мол, это кощунство и большой грех, которые Бог не одобряет. И лишь разные там ведьмы или колдуньи подобное практикуют.

Девчонки, воспитанные советским обществом абсолютными атеистками, восприняли эту информацию, как руководство к действию, и разработали целый ритуал по наказанию обидчиков силой слова. Определив очередную жертву (нагрубил или обозвал грязно, поставил в неловкое положение, слухи неправдоподобные распускал, забросил мешок со сменкой в баскетбольную корзину), девчонки собирались на переменке в туалете, в актовом зале или просто в коридоре, становились кружком, тесно прижавшись друг к дружке, руки клали на плечи соседок, опускали головы долу и, закрыв глаза, несколько раз повторяли как мантру – «сдохни, гад, сдохни». Повторяли чуть слышно, почти про себя, но уверенно и страстно. Над формулировкой не церемонились. Проведя ритуал, тут же расходились в разные стороны.

Случайные свидетели этого необычного действа тут же окрестили девчонок «ведьмами», и как только замечали, что те снова образовали тесный кружок и что-то зашептали, тут же передавали друг другу – «ведьмы из десятого «Б» снова шабаш устроили». Слухи до девчонок, естественно, дошли и очень им понравились. Ведьмы так ведьмы. А пусть боятся!

После очередного ведьмовского ритуала подруги начинали внимательно наблюдать за объектом своего колдовства. Он, конечно же, не «сдыхал», но что-то плохое с ним все-таки происходило. Как ни странно. Один внезапно коклюш подхватывал и несколько месяцев провалялся в больнице, другого собака бродячая покусала, третий кол по годовой контрольной отхватил. Действовала-таки сила внушения. Девчонки радовались – справедливость торжествовала!

Во всем остальном это были самые обычные школьницы – волновались перед экзаменами, любили эскимо, ходили в кино и на танцы, влюблялись, строили планы и мечтали...

Педагоги, продолжавшие пристально наблюдать за компанией, предъявить ей толком ничего не могли, ибо короткие стояния кружком были не запрещены, а потому и ненаказуемы. Но когда, наконец, последний класс остался позади, отгремели вальсы выпускного вечера, и девчонки покинули школу, все облегчённо вздохнули, а секретарь парторганизации, преподаватель истории, даже перекрестился…

***

Много лет одноклассницы друг о друге ничего не знали, жили своей жизнью – учились, работали, выходили замуж, рожали детей, разводились. Пока у одной из них, а именно у Люксы, не возникла серьёзная проблема. Та, вспомнив о клятве на последнем звонке, всех нашла, со всеми списалась, назначила день шабаша, и девчонки встретились. Все двенадцать.


Конечно, девчонками назвать их было уже трудно. Взрослые самостоятельные женщины – уверенные, красивые. Каждая в чём-то состоялась.

Первая встреча после двадцатилетней разлуки началась сумбурно. Говорили все сразу, перекрикивая и прерывая друг друга, много смеялись, вспоминали боевое прошлое. Громко пели про то, как кто-то с горочки спустился, а ромашки спрятались и завяли лютики…

Потом Люкса достала хрустальную вазу и высыпала в нее из полотняного мешочка записочки. Те самые, с последнего звонка. Стали поочередно из вазы их доставать, зачитывать вслух и гадать, кто именно написал сию дребедень.

Кое-кого безоговорочно угадывали. «Умри, но не дай поцелуя без любви» — это могла написать только скромница Танька Соболь (Тихоня), в анамнезе у которой в настоящее время счастливый брак и два любовника – её непосредственный начальник и начальник мужа. Всех любит, всем благодарна, всем желает только добра.
 
«Нужно меньше жрать и больше двигаться. Движение – это жизнь». А это только Нинка Кукушкина, бывшая волейболистка, а ныне преподаватель физкультуры в техникуме.
 
«Жизнь – сложная штука» написала, конечно же, Муля. У неё действительно постоянно какие-то сложности в жизни. Но ничего, как-то справляется, не жалуется…

«Никого и никогда не прощайте. Оставайтесь такими же, как и сейчас. Прощение врагов может прийти только после их покаяния». А это, безусловно, Валька Волошина  (Валенок), самая принципиальная и несгибаемая из всех. Тут к бабке не ходи…

В конце концов, насмеявшись, вся компания уставилась на хозяйку дома. В чём же причина общего сбора? Кого нужно наказать на этот раз?
 
Выяснилось, что объектом наказания должен стать бывший муж Люксы, который, как оказалось, долгие годы жил на две семьи, воровал деньги у жены (главного бухгалтера, на минуточку), а после развода много лет вёл судебные тяжбы, пытаясь отсудить у Розки её собственную квартиру, доставшуюся от родителей.

Помолчали, подумали, вынесли вердикт – виновен, наказания заслуживает. И уже прощаясь в прихожей, встали по школьной традиции в тесный кружок, обнялись, головы опустили, сосредоточились и принялись посылать свои колдовские проклятия недостойному бывшему мужу. Текст не меняли. «Сдохни, гад, сдохни». На том и распрощались.

Правда, прощались неудовлетворёнными -- времени для полноценного общения не хватило. Слишком много было спонтанного, лишнего. Не обо всём поговорили, не всех наказали. А посему решили встречаться чаще – раз в год. И обязательно восьмого марта, как сегодня. Что бы ни случилось. Никакие причины для неявки не принимались, кроме одной, которую ещё кто-то из великих театральных режиссёров сформулировал – единственной уважительной причиной для невыхода на спектакль может быть только смерть актёра…

Встречи-шабаши решили устраивать у Люксы дома – квартира большая, метро недалеко. Всем удобно. Ради смеха придумали пароль для входа – «Здесь живёт Клара Цеткин?» и отзыв хозяйки дома – «Здесь живёт Роза Люксембург, а Клара Цеткин давно съехала». Почти как в анекдоте. Координатором потенциальных встреч была назначена Роза.

***

С тех пор каждое восьмое марта вот уже лет сорок или даже больше (кто их считал, эти годы) собирались на свои шабаши подружки-ведьмочки. Правда, становилось их по естественным причинам всё меньше. Первой ушла Света Малышева (Малышка). Самая тихая из всех и в то же время самая креативная. Анестезиолог, кандидат медицинских наук.

Потом на традиционную встречу по уважительной, конечно же, причине не явилась еще одна Света. Лапырёва. По прозвищу Лапа. Матерщинница и юмористка.

Уехала на историческую родину Ирка Шпыркина (Шпыра), чем была осуждена бывшими одноклассницами в очередном плотном кружке. Осуждена не за то, что уехала, а за то, что на шабаши перестала приезжать. В отличие от Вали-Валенка, например, которая умудрялась прилетать на оные встречи аж с Дальнего Востока. Или Ритки Дуровой (Марго), которая уже много лет жила за городом в собственном коттедже с молодым и богатым третьим мужем. Приезжала всегда на машине с личным шофером. И всегда развозила постаревших подружек по домам.

По прошествии лет практически все подруги овдовели, погрузнели, поплыли лицами и уже мало напоминали худеньких отчаянных пацанок из десятого «Б».

После пандемии овальный стол Розы Львовны лишился еще парочки стульев – не пережили коронавируса две Наташи – Белова и Стрельцова (Белка и Стрелка), прямо мистика какая-то.

Еще один стул был убран в прошлом году – сломала шейку бедра и слегла, похоже, уже навсегда Зойка Колокольцева (Колокольчик). Бывшая преподавательница труда для девочек. Рукодельница и мастерица на все руки. На каждую встречу всегда приносила подарки подружкам. В основном кухонные прихватки в виде разных экзотических фруктов.

Потом не стало Вали-Валенка и Танечки-Тихони…

В этом году на шабаше должны быть лишь четверо оставшихся – Муля, Кукушкина, сама Роза-Люкса и Марго. О том, что последняя тоже не придёт, Роза Львовна узнала буквально за день до встречи, и так огорчилась, что даже на какое-то время лишилась возможности думать и действовать. Решила до восьмого никому ничего не говорить, но стул четвёртый убрала.

Огромный стол всего с тремя стульями выглядел нелепо и жалко. Роза Львовна посидела поочередно на каждом стуле, пытаясь представить, что будет видеть и чувствовать та, для которой он предназначался, помозговала и решила вернуть всё на круги своя.

Стала перетаскивать стулья из спальни на их законное место. Дело для восьмидесятилетней старухи нелегкое -- стулья тяжёлые, из массива. Несколько раз присаживалась отдохнуть и перевести дух. Но справилась. Заодно убрала в буфет хрустальную фруктовницу, предварительно выбросив записочки. Их всё равно за столько десятилетий так много раз перечитывали, что знали практически наизусть. Уже неактуально, как говорила Люксе американская внучка по скайпу. А что сейчас вообще может быть актуально…

***


Первой приходит Кукушкина. У неё рассеянный склероз, поэтому последние года четыре её сопровождает старшая дочь. Приводит, помогает переобуться, исчезает на несколько часов, а вечером приезжает за матерью. За стол никогда не садится, скучно ей со старушками.

-- Ритки не будет, -- вместо приветствия сообщает Люкса.
-- Сегодня не будет или?.. – встревоженно уточняет Кукушкина старшая.
-- Да, -- коротко отвечает хозяйка дома.
-- Когда?
-- Неделю назад. Сын позвонил вчера.
— Ну не сволочь ли? -- Кукушкина старшая удручённо вздыхает. – Не могла недельку подождать. Ведь обещала, обещала же, что придёт! Ну как людям верить после этого? Как жить?

Потом является Муля – грузная, сто шестьдесят килограммов чистого веса, ноги отёкшие, лицо красное. Не дождавшись отзыва на пароль, жалуется на скользкую тротуарную плитку:
-- Хорошо, таксист нормальный попался, помог до подъезда дойти.

-- Ритки не будет, -- уже во второй раз говорит Люкса.
-- Что и требовалось доказать, -- Муля скидывает пальто и тяжело дыша проходит в гостиную. Молча осматривает стол, окружённый двенадцатью стульями, и вздыхает. – А я как-то и не удивляюсь. Это жизнь. Удивительно, что мы с вами ещё здесь. Даже подумать страшно – девятый десяток разменяли. Столько люди вообще не живут.

Встреча проходит непривычно тихо. Смеяться не хочется, новостей интересных нет, а тема здоровья всегда считалась закрытой. Наказывать кроме самих себя больше некого. Давят сиротливостью пустые стулья. Странный шабаш.

Выпили не чокаясь по рюмочке беленькой, закусили. В сотый раз вспомнили несколько эпизодов из школьной жизни -- как устраивали тёмные, лупили недостойных, плакали на комиссии. Какие были отчаянные, смелые, безжалостные. Признались, что ни о чём не жалеют.

Ещё выпили. Покурили прямо за столом что-то изысканное – длинные тонкие сигареты коричневого цвета. Согласились с тем, что это не «Казбек» вонючий.

Опять повспоминали. По всем отсутствующим одноклассницам прошлись. Говорили только хорошее, а плохого-то и не было ничего. Не плакали, крепились.

Когда пришла Кукушкина младшая, стали собираться. Вызвали такси для Мули. Уже одетые обнялись перед дверью. Крепко-крепко обнялись.

-- Девки, -- голос Люксы непривычно дрожит и срывается. – Вы уж, пожалуйста, держитесь. До самого конца держитесь, не сдавайтесь. Не залегайте. Думаю, это наш последний шабаш. Возможно, больше не встретимся, нет сил уже стулья тягать, да и дел много накопилось…
-- Знаю я твои дела, -- грустно усмехается Муля. – У нас такие же.
-- Если ещё кто-нибудь что-нибудь скажет, я вас поубиваю, -- почти в истерике кричит Кукушкина. -- И ничего мне за это не будет. Во-первых, у меня склероз, а во-вторых, я -- ведьма. Как и вы, впрочем. Последний, не последний… Просто пошабашим ещё разок и всё. Только очень сильно, как впервые. Дело серьёзное.

Укрывшись за вешалкой и закрыв рот ладонями, младшая Кукушкина пытается справиться с подступающими рыданиями, а три странные женщины еще сильнее сжимают объятья и опускают лица вниз. Седые волосы их при этом сливаются и образуют над головами нечто единое и воздушное, как облако или нимб.
Чуть слышно, множество раз последние ведьмы на земле повторяют дребезжащими голосами свои прощальные заклинания, посылая их в небеса:

-- Держитесь, девчонки, держитесь. Что хотите делайте, только не умирайте. Не уходите. Мы еще нужны здесь. Пожалуйста, не исчезайте. Мы вместе. Навсегда вместе. Держитесь, не умирайте. И да будет так…