Письмо

За распахнутым настежь окном догорал день. Это был второй день Марго в чужой стране, в незнакомом доме, в полном одиночестве. Над верхушками деревьев растекались золотисто-оранжевые нимбы, смешиваясь с густеющей темнотой вечернего неба.
Она села за старомодный, но все еще крепкий дубовый стол, раскрыла пружинную тетрадь, наполовину исписанную каракулями неизвестного испанского школяра. Обмакнула перо в чернильницу и задумалась. Эти допотопные «сокровища» Марго нашла в захламлённом патио, пытаясь навести порядок в новом обиталище.
Полина в аэропорту вручила ей ключи от заграничной «дачки» в этом заштатном курортном городишке, вымирающем после сезона. Подруга посоветовала затаиться, зализать душевные раны. Заодно и присмотреть за ее недвижкой. Третий год  хозяйка не наведывалась на свою заграничную фазенду, и кто знает, не обосновались ли там «оккупасы», готовые занять пустующее жилье.
Домик из двух спален и мини-кухни, отделённой барной стойкой от салона, был забит запылённым хламом, занавесочками и салфеточками. Заняться было чем. Но как справиться с этими «душевными ранами»? Как собрать свою жизнь, разбитую по кровоточащим осколкам, как унять зубную боль в сердце?
Марго закусила губу, глубоко вдохнула и подняла перо над чистой страницей.
«Милая Диночка, дорогая моя Динь-Динька! Как давно я тебе не писала… Нет, вру — я никогда не писала тебе писем. И только сейчас это поняла. В наше суетное время… Разве что СМС да аудиосообщения успеваешь переслать. Вечная спешка, бесконечные дела, не до переписки. НЕКОГДА! А теперь  уже НИКОГДА этого не будет.  Какое беспощадное слово! .. А всего-то одна буква! А между ними — Вечность.
Так что  это мое первое письмо тебе. И… последнее.
Представляешь,  нашла в этой испанской избушке настоящие чернильницу и перо.  Вот и ковыряюсь, как первоклашка, в прописях. Глупо, конечно, но мне кажется, что так я дотянусь, докричусь до тебя, побуду рядом душой…
Допишу к утру и сожгу на свечке. Пусть дымок и мои слова долетят до тебя — туда, где ты сейчас. Может, ты сидишь на облачке и смотришь на меня сверху. А может, машешь крылом, став моим Ангелом-Хранителем. Или, как говорит Полина со своими индуистами-буддистами, вкушаешь покой и блаженство в Дева Чане, сидишь в чаше Лотоса, ожидая нового перерождения…»
Последние строчки расплылись в чернильном пятне,
«Ой, клякса! Вот тебе и каллиграфия… Слёзы, будь они неладны.
Да, твоя мама — этот “стойкий оловянный солдатик” — тоже умеет реветь. Та самая, что не признаёт бабских сентиментальностей, отвечала ударом на удар и всегда знала следующий ход. А сейчас…
Сейчас я ничего не знаю. Я ничего не могу. Да и не хочу ничего. Разве что… Я бы полжизни отдала даже не за часы, за те минуты, когда мы сидели рядышком. 
Помнишь наше любимое местечко на Надпрудной улице? Там, где бревенчатый домик бабушки и плакучая ива смотрится в свое отражение. Мы на мостках — плечо к плечу, болтаем ногами в тёплой, как молоко, воде, смеёмся и брызгаемся… Вот они, минуты счастья.
На что я их променяла? Командировки, сделки, машину с водителем, престижный кабинет?
А помнишь, как тебя положили в больницу? Ты, засыпая в палате, привязывала меня поясом халата, чтобы я была рядом. А я… я сбежалаъ на важную деловую встречу…
Почему мы оставляем главное в стороне и гонимся за миражами? Ради будущего детей — а где оно, это будущее? Где то, что я считала мерилом успеха? Ни ответа, ни прощения, ни смысла жить дальше… Всё. Точка. Остаётся только найти спички.»
Пару минут спустя Марго смотрела, как листок сгорает в пепельнице, скручиваясь чёрной хрупкой змейкой.