Кикимора

Я проспала и дико опаздывала. Как назло, сегодня в офис с проверкой явится наша Кикимора. Кимова Елизавета Сергевна. Наш царь, бог и цербер.

Я красилась. И трижды перерисовывала бровь. Как назло.

В дверь позвонили.

Я чертыхнулась и открыла. За дверью был мой пьющий одноклассник Миронов. И сосед по совместительству.

— Аделька, выручай! — простонал он. — Погода шепчет — займи, но выпей!

— У тебя же зарплата была! — рявкнула я.

— Женщины, — простонал он. — Вся беда от них. Вино и женщины. Всё спустил на одну, а она бортанула. Обманула, подвела.

— Миронов, а я тут при чем? Я опаздываю. У меня с утра Кикимора.

— Да хоть Кощей, Аделька, одолжи денег, а? Будь другом. Вспомни, как ты у меня списывала всю школу.

— Я с тобой давно расплатилась. Ты мне еще прошлую десятку не отдал.

Миронов бухнулся на колени на пороге. Выпускник театрального, ему раз плюнуть.

— Грехи мои тяжкие, — простонала я. — Поехали со мной на работу, там сниму в банкомате. Горе луковое.

Он вскочил с колен и проскакал козликом на кухню в поисках еды.

Пока мы ехали, Миронов описывал вчерашний вечер. Как его бортанули и кинули. Женщины верили этому скомороху до определенной точки. Точка невозврата. Он мог начать цитировать Буратино или показывать, как именно прыгал Арлекин. Не все это выдерживали.

Успели тютелька в тютельку. Я влетела в офис и прошипела:

— Жди в коридоре, я отмечусь и пойдем в банкомат.

К моему ужасу, меня перехватил главбух, из чьих сетей было не выбраться просто так. Я с тоской думала про Миронова: он мог отчебучить что угодно. Горе луковое. И на мою голову.

Когда я вырвалась от главбуха через час, в коридоре уже никого не было. Миронов исчез. И телефон его был выключен.

И Кикимора так и не появилась.

К вечеру дошли слухи, что Кикимора сбила на парковке какого-то парня. При свидетелях. И повезла его в больницу.

— Какого парня? — прошептала я. Меня терзали смутные сомнения. — Такого высокого белобрысого в красной куртке?

Вечером того же дня я навещала его у него дома. На левой руке у него был гипс, под глазом — синяк. Но сам он блестел как начищенный самовар.

— Миронов! — с ужасом простонала я. — Что случилось?

Оказалось, что он решил подзаработать и попробовать свои силы в каскадерстве. Взял и прыгнул под машину. В которой ехала Кикимора. Для тренировки.

— Лизанька, — улыбался Миронов. — Святая женщина. Накормила. Обогрела. Приголубила.

К удивлению нашего филиала, Кикимора вышла замуж за моего дурачка Миронова.

На их свадьбе она взяла слово. Все притихли.

— Я тут подумала, — начала она и вдруг всхлипнула. — Мне сорок пять лет. Я директор филиала. У меня машина с водителем, квартира в центре и дача на Рублевке.

Все замерли. Миронов сиял. Будто ему вручают Оскар. Сиял и смотрел на неё так. Как на меня никто не смотрел никогда.

— Мне дарили «мерседесы», — продолжала невеста, промокая глаза салфеткой. — Мне покупали квартиры. Мне дарили путевки на Мальдивы. Мужчины дарили мне всё. Всё, кроме одного.

Она посмотрела на Миронова. Он подмигнул ей.

— Когда этот ненормальный выскочил мне под колёса, я думала — всё, влипла. Выхожу, а он лежит, смотрит на меня и… читает стихи.

По залу прошел шепоток.

— Представляете? Лежит, рука сломана, кровь из носа, а он:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем…

Кикимора разрыдалась. Кто-то из бухгалтерии всхлипнул следом.

— Всю дорогу до больницы читал, — сквозь слезы говорила она. — Пушкина, Лермонтова, этого… с золотым стихом… Есенина! Я сорок пять лет живу на свете. Мне никто никогда не читал стихов. Никогда.

Она повернулась к Миронову и взяла его за руку.

— А в больнице, когда рентген делали, он продолжал громко:

Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим…

Я сидела в коридоре и плакала. Мне «мерседесы» дарили. А тут — стихи. И тут я всё поняла. Он самый лучший мужчина на земле.

— Судьба, — всхлипнула она. — Найдёт даже на парковке у родного офиса.

Миронов вскочил, чмокнул её в щеку и гаркнул на весь зал:

— Шекспир! Сонет! Слушайте все!

Её глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать…

Невеста замахала руками:

— Потом, потом! Неисповедимы пути Господни!

Все засмеялись и захлопали. А я сидела и думала: вот оно. Неисповедимы пути Господни. И правда — найдет судьба даже на парковке у родного офиса.

— Аминь, — вздохнула я и выпила залпом.

И поняла, что завидую. Не мерседесам и не личному водителю. А тому, как они смотрят друг на друга. Как будто это самое прекрасное на земле, и лучшее, что могло с ними произойти.

А потом случилось то, чему никто не удивился, потому что от Миронова можно было ждать чего угодно, кроме, пожалуй, скуки.

Он бросил пить. В тот же день, как вышел из больницы. Просто перестал. Лизанька, святая женщина, посмотрела на него строгими глазами и сказала:

— Миронов, если ты ещё раз приложишься к бутылке, я тебя ещё раз перееду. Собственноручно.

Он поверил. И завязал.

А ещё она устроила его режиссёром в театр. Тот самый, из которого его когда-то вытурили за пьянство.

Теперь Миронов ставит пьесы. Актеры его обожают. Особенно когда нужно показать, как именно умирать на сцене.

— Нет-нет-нет! — кричит он с режиссёрского кресла, вскакивая и выбегая к сцене. — Ты не так падаешь! Смотри, как надо!

И падает. Так, что зал потом замирает. Потому что он знает о смерти всё. Он сто раз умирал в театре, пока учился, и один раз — почти по-настоящему, под колесами.

Говорят, на его спектаклях люди плачут. Даже когда герои не умирают, а просто смотрят друг на друга. Потому что Миронов теперь знает про это всё. Про взгляды. Про то, как можно смотреть на женщину, если она — твоя судьба, которая нашла тебя на парковке. И про то, как эта женщина может на тебя смотреть тоже. В ответ.

Он смеётся и идёт на сцену. Показывать актёрам, как именно умирают от любви. Говорят, у него хорошо получается. Ещё бы — он единственный, кто знает об этом не понаслышке.