Пушкин-Дюма. Глава 8. Котики Эрмитажа и не только

В Петербурге привечали котов. Особенно с тех пор, как Петр I привез своего кота Ваську, Василия, кота серебристо-голубого окраса. А затем издал указ об амбарных котах мышеловах,чтобы были и избавляли от мышей. С тех пор коты вошли в моду.

Екатерина II еще более ценила котов: пришлось, чтобы избегнуть беды от мышей. Предпочтение отдавалось тем же русским голубым, плюшевым аристократам, их еще называли «архангельскими голубыми», происхождением из Архангельска, за синий отлив серебристо-серой шерсти.

Самые красивые назывались «комнатными» и жили в покоях Зимнего дворца и Эрмитажа, картины и документы надо было тоже защищать.

Мышеловы-отники, не такие «жеманные», обитали в нижних службах.

К котикам относились с уважением и заботой. Были даже специальные люди по уходу за котами. Но и коты старались.

У Николая I тоже был рыжий кот Васька, которого он называл «мой дорогой кот» и "мой дорогой друг".



Кот Пушкина Филя был прекрасным черно-белым котом, можно сказать, коренным жителем Петербурга, при том любящий путешествовать вместе со своим хозяином Александром. Кот верный и преданный как пес.

Жеманный кот, на печке сидя,
Мурлыча лапкой рыльце мыл:
То несомненный знак ей был,
Что едут гости.


Так иногда лукавый кот,
Жеманный баловень служанки,
За мышью крадется с лежанки:
Украдкой, медленно идет,
Полузажмурясь подступает,
Свернется в ком, хвостом играет,
Разинет когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.


Месяц светит,
Котёнок плачет.
Юродивый, вставай,
Богу помолися!


Так ты здесь в виде привиденья?.. –
Сказал Державин, – очень рад;
Прими мои благословенья…
Брысь, кошка!.. сядь, усопший брат;
Какая тихая погода!..

А.С. Пушкин


В Петербурге Филя провожал его и встречал, так что и брать с собой в путешествия приходилось, чтобы просто не потерять такого умного кота. Филе нравилась дорога и новые места, вел себя прекрасно, отличный был товарищ в дороге.



Александр Дюма: История моих животных

Мисуф


В путешествиях — как в долгих, так и в коротких — мне кажется восхитительным то, что всегда можно рассчитывать на два верных удовольствия — отъезд и возвращение.
Я не говорю о самом путешествии — это удовольствие самое ненадежное из трех.
Итак, я возвращался с улыбкой на лице, переводя довольный и благосклонный взгляд с одного предмета на другой.
В окружающих вас предметах обстановки всегда есть нечто от вас самого.



СУД И ПРИГОВОР МИСУФУ

Мы расстались с Мисуфом, когда он пожирал в вольере ткачиков, кардиналов и вдовушек.
Поймать его было нетрудно.
Закрыв вольеру, мы отдали виновного в руки правосудия.
Надо было решать его участь.
Мишель высказывался за один ружейный выстрел.
Я воспротивился этому наказанию, казавшемуся мне слишком жестоким.
Я предложил подождать следующего воскресенья, с тем чтобы Мисуфа судили друзья, обычно приходившие в этот день.

Помимо сбора еженедельных гостей, можно было объявить внеочередной созыв.
Предложение было принято, и суд отложили до воскресенья.
Пока что Мисуфа заперли на месте преступления. Мишель убрал все до единого трупы, которыми тот лакомился без зазрения совести. Мисуфа посадили на хлеб и воду, и Мишель стал его стеречь.

В воскресенье собрались еженедельные друзья, были созваны чрезвычайные друзья, и нас оказалось достаточно для того, чтобы начать суд.

Мишель был назначен прокурором, Ножан-Сен-Лоран — защитником.

Должен сказать, что присяжные были настроены явно недоброжелательно, и после речи прокурора почти не оставалось сомнений в смертном приговоре.

Но ловкий адвокат, принявший обвинение всерьез, призвал на помощь все свое красноречие и обрисовал в надлежащем свете простодушие Мисуфа, хитрость обезьян, некую вялость четвероногого, бешеную активность четвероруких. Он доказал, что последние, близкие к людям, должны испытывать человеческие дурные побуждения. Он показал неспособность Мисуфа замыслить подобное злодеяние. Он изобразил его спящим сном праведника; поведал, как безмятежный сон внезапно был прерван мерзкими тварями, которые, находясь против вольеры, давно уже задумали это преступление. Виделось, как Мисуф, наполовину проснувшись, потягивается, мурлычет, разевая розовую пасть, где выгибается язык, похожий на языки геральдических львов; как он выслушивает, шевеля ушами (доказательство его несогласия), гнусное предложение, с каким посмели к нему обратиться; вначале он ответил отказом (адвокат уверял, что его подзащитный вначале отказывался), затем он — юный, обладающий податливым характером и развращенный кухаркой (в нарушение полученных ею строгих указаний она кормила его вместо молочной кашки или бульона кусочками легких, остатками бычьего сердца и обрезками отбивных, пробуждая в нем аппетит хищника), — понемногу поддался на уговоры, скорее по слабости и из подражания, чем из жестокости и чревоугодия; еще не совсем проснувшись, жмурясь, на нетвердых ногах он последовал за презренными обезьянами, настоящими подстрекателями к преступлению. Адвокат взял обвиняемого на руки, показал его лапы, обратил внимание на их строение, воззвал к анатомам, заклиная их сказать, можно ли такими конечностями открыть запертую на задвижку вольеру. Наконец, он позаимствовал у Мишеля его замечательный «Словарь естественной истории», открыл статью «Кот», разделы «Кот домашний», «Кот полосатый», и доказал, что Мисуф, не наделенный тигровой раскраской, не становится от этого менее привлекательным, поскольку природа наградила его белой шкуркой, символом его характера; в заключение он с горячностью ударил по книге.

— Кот! — вскричал он. — Кот!.. Вы увидите, что прославленный Бюффон, человек в кружевных манжетах, писал, припав к стопам Природы, о котах:

«Кот, — говорит господин де Бюффон, — неверный слуга; его держат в доме лишь по необходимости, выставляя его против других домашних врагов, которые еще более неприятны и которых невозможно прогнать… Хотя кот, — продолжает господин де Бюффон, — особенно в детстве, бывает милым, он в то же время от рождения наделен хитростью, лживым характером, порочной натурой, что с возрастом усиливается и может быть лишь замаскировано воспитанием.

Что же, — воскликнул оратор, прочитав о физиологии своего клиента, — что остается мне сказать теперь?.. Мисуф, бедняга Мисуф, разве он явился к нам с фальшивым аттестатом, подписанным Ласепедом или Жоффруа Сент-Илером, чтобы сгладить впечатление от статьи господина де Бюффона? Нет. Кухарка сама отправилась за ним к господину Акуайе, она полезла за бедным животным в кучу хвороста, где он прятался; она обманула хозяина, чтобы смягчить его сердце, сказав, что нашла котенка плачущим в подвале. Дали ли ему понятие о преступлении, которое он совершил, задушив этих несчастных птичек, погубив эти бедные крошечные создания, конечно, достойные жалости за то, что были задушены, но, которые, в конечном счете, — особенно перепелки, предназначенные в пищу человеку, — рано или поздно должны были быть умерщвлены, а теперь они избавлены от ужаса, какой должны были испытывать всякий раз, как видели приближающуюся к их пристанищу кухарку?.. Наконец, господа, я взываю к правосудию: с тех пор как изобрели слово «мономания» для оправдания человеческих преступлений, то есть преступлений двуногого и лишенного перьев животного, наделенного свободной волей; после того как при помощи этого слова спасли головы величайших преступников, — не согласитесь ли вы, что несчастный и достойный сочувствия Мисуф поддался не только естественным инстинктам, но еще и постороннему влиянию?.. Я все сказал, господа. Я требую для моего подзащитного преимущества смягчающих обстоятельств.

Эта защитительная речь, полностью импровизированная, была встречена криками восторга; присяжные проголосовали под впечатлением красноречия великого адвоката, и Мисуф, признанный виновным как соучастник убийства голубок, перепелок, вдовушек, амадин и ткачиков, но при смягчающих обстоятельствах, был приговорен всего к пяти годам обезьянника.

Именно этому наказанию он и подвергался в одной клетке с четверорукими в тот день, когда Маке, Атала Бошен, Матарель и мой сын смотрели на них и слушали пояснения Рускони с теми разнообразными и порой противоречивыми душевными движениями, какие вызывает посещение каторжников».


Прежде всего, есть ваш характер, ваш вкус, отпечаток вашей личности.
Мебель красного дерева, если бы она могла говорить, несомненно, рассказала бы другую историю, чем резная мебель; палисандровое дерево не повторило бы анекдотов дерева розового; мебель Буля — рассказов ореховой мебели.

Как уже было сказано, я переводил довольный и благосклонный взгляд с одного предмета на другой.

Вдруг я заметил на козетке, стоявшей на месте камина, что-то вроде черно-белой муфты, которой не видел прежде.

Я приблизился.

Муфта мурлыкала самым сладострастным образом.
Это был спящий котенок.

— Госпожа Ламарк! — крикнул я. — Госпожа Ламарк!
Госпожа Ламарк была кухарка.
— Я знала, что господин вернулся, — сказала г-жа Ламарк, — и если я не поспешила засвидетельствовать ему свое почтение, то только потому, что готовила рагу под белым соусом, а господин — он ведь сам повар — знает, как легко сворачивается этот проклятый белый соус.
— Да, это мне известно, госпожа Ламарк; но вот чего я не знаю, — откуда ко мне явился этот новый постоялец.
И я указал на кота.
— Сударь, — сентиментальным тоном произнесла г-жа Ламарк, — это Антони.
— Что значит Антони, госпожа Ламарк?
— Иначе говоря, найденыш, сударь.
— Ах, бедное животное!
— Я знала, что господин заинтересуется этим.
— И где вы его нашли, госпожа Ламарк?
— В подвале, сударь.
— В подвале?
— Да. Я услышала: «Мяу, мяу, мяу!» — и сказала себе: «Это может быть только кошка».
— Правда? Вы так и сказали?
— Да, и я спустилась, сударь, и за вязанками хвороста нашла бедняжку. Тогда я припомнила, что господин один раз сказал мне: «Госпожа Ламарк, надо бы завести кошку».
— Я это говорил? Думаю, вы ошибаетесь, госпожа Ламарк.
— Именно так вы и говорили. Тогда я сказала себе: «Раз господину хочется кошку, эту послало нам Провидение».
— Вы себе это сказали, дорогая госпожа Ламарк?
— Да, и подобрала котенка, как вы видите.
— Если вам совершенно необходим гость, с которым можно разделить чашку кофе, вы не должны себя стеснять.
— Только как нам назвать его, сударь?
— Мы назовем его Мисуф, если вам угодно.
— Как если мне угодно? Вы хозяин.
— Только следите, госпожа Ламарк, чтобы он не съел моих астрильд, моих амадин, моих рисовок, моих вдовушек и моих ткачиков.
— Если вы боитесь, — войдя в комнату, сказал Мишель, — так есть одно средство.
— Для чего средство, Мишель?
— Средство помешать коту есть птиц.
— Посмотрим, что за средство, друг мой.
— Сударь, у вас есть птичка в клетке; вы закрываете клетку с трех сторон, вы раскаляете решетку, вы кладете решетку с той стороны клетки, что осталась открытой, вы выпускаете кота и выходите из комнаты. Кот готовится к нападению, он подбирается и одним прыжком падает всеми четырьмя лапами и носом на решетку. Чем больше раскалена решетка, тем лучше он исцелится от своего желания.
— Не будет ли нескромностью спросить, — произнесла госпожа Ламарк, — что означает «Мисуф»?
— Но, милая госпожа Ламарк, «Мисуф» означает «Мисуф».
— Значит, Мисуф — это кошачье имя?
— Без всякого сомнения, поскольку Мисуфа так звали.
— Какого Мисуфа?
— Мисуфа Первого. Ах да, правда, госпожа Ламарк, вы ведь не знали Мисуфа.
И я впал в такую глубокую задумчивость, что г-жа Ламарк скромно решила подождать другого случая, чтобы узнать, кем был Мисуф Первый.

Моя мать была жива, а я служил у господина герцога Орлеанского, и это давало полторы тысячи франков.

Я был занят работой с десяти часов утра до пяти часов пополудни.
Мы жили на Западной улице, и у нас был кот по имени Мисуф.
Этот кот упустил свое назначение: ему следовало бы родиться собакой.
Каждое утро я выходил в половине десятого – мне требовалось полчаса на то, чтобы дойти от Западной улицы до моей канцелярии, расположенной в доме № 216 по улице Сент Оноре, – каждое утро я уходил в половине десятого и каждый вечер возвращался в половине шестого.

Каждое утро Мисуф провожал меня до улицы Вожирар.
Каждый вечер Мисуф ждал меня на улице Вожирар.
Там была для него граница, круг Попилия. Не помню, чтобы он когда нибудь переступил эту черту.

И что любопытно – в те дни, когда какое либо обстоятельство мешало мне исполнить сыновний долг, и я не должен был вернуться к обеду, можно было сколько угодно открывать Мисуфу дверь: свернувшись в позе змеи, кусающей свой хвост, Мисуф не трогался со своей подушки.

Напротив, в те дни, когда я должен был прийти, если Мисуфу забывали отворить дверь, он царапал ее когтями до тех пор, пока ему не открывали.
Моя мать, обожавшая Мисуфа, называла его своим барометром.
– Мисуф указывает мне дурные и хорошие дни, – говорила эта восхитительная женщина. – Дни, когда ты приходишь, для меня ясные, а когда не приходишь – дождливые.

Бедная матушка! Подумать только – лишь в тот день, когда мы утратим эти сокровища любви, мы замечаем, как мало ценили их, пока обладали ими; только тогда, когда мы уже не можем видеть тех, кого любили, мы вспоминаем, что могли бы видеть их чаще, и раскаиваемся в том, что не насмотрелись на них!..

Итак, я заставал Мисуфа посреди Западной улицы, там, где она выходит на улицу Вожирар: он сидел на заду, устремив взгляд в даль улицы Ассаса.
Завидев меня издали, он начинал бить хвостом по мостовой, затем, по мере того как я приближался, вставал и начинал прогуливаться поперек улицы Вожирар, задрав хвост и выгнув спину.

Как только я вступал на Западную улицу, Мисуф, как собака, ставил лапы мне на колени; затем, подскакивая и оглядываясь через каждые десять шагов, он направлялся к дому.

В двадцати шагах от дома он оборачивался в последний раз и убегал. Через две секунды в дверях показывалась моя мать.

Благословенное видение, скрывшееся навеки; я все же надеюсь, что оно ждет меня у других врат…

Вот о чем я думал, милые читатели; вот какие воспоминания вызвало имя Мисуфа.




Мисуф всегда точно знал время,когда хозяин возвращается домой.

Каждое утро Мисуф провожал своего хозяина. И каждый день вечером он приходил на то же место его встречать. Мисуф как будто точно знал время возвращения.

Мисуф II, тот, кто поел драгоценных птиц, должен был понести наказание заключением в обезьянник к обезьянам. Но судьба над ним смилостивилась, и дело ограничилось изоляцией в библиотеку.





Филя и Мисуфы были черно-белыми котами, в некотором смысле смесь черной и белой крови, что символично. Или – черное и белое. И вели себя и как собаки, и как коты.

В каждое время
Филя был единственным,
Мисуф I был единственны,
Мисуф II был единственным.

И никаких посторонних котов и кошек.
Это часть отношений: один хозяин – один кот.

Конечно, Мисуфа II пришлось наказать за разбойное нападение на птиц и заключить в библиотеку в полуподвал, то есть в подвал. Он и сам понимал причину. Но кот не переживал, он охранял книги т бумаги, он стал вполне ученым котом, добродушным, часто улыбающимся и мурлычущим.

Но некоторую дистанцию сохраняли оба. В основном, кроме защиты от мышей и угрозы для птичек, кот приносил покой, душевный покой. И этого вполне хватало для гармонии и баланса.

Мисуф II был единственным котом в замке Монте-Кристо.

И – никаких посторонних котов и кошек. Вполне достаточно и одного кота. Во всяком случае, похоже, кот был вполне согласен с таким положением вещей, хозяин тем более рад.