Не сходить с ума

В тот день я больше не сходил с ума. Сходить было уже не с чего. Разум, тот разум, которым я всю жизнь гордился, прекратил существование в прежнем виде, воспринимая исключительно обрывки и осколки реальности. Обрывки обвивались вокруг осколков, резались об их острые края и разделялись на более мелкие. А в осколках отражалось мельтешение и утреннее весеннее солнце.

- Какой интеллигентный юноша, - донеслось сзади, - Студент, наверное.

Интеллигентный юноша, дёрнувшись, дико воззрился на идущих позади старушек. Глаза в прожилках лопнувших сосудов, с набрякшими веками, быстро перебегали с одного лица на другое. Я отчаянно пытался собрать остатки сознания хоть в какую-нибудь аморфную массу, чтобы понять, как реагировать на ситуацию. Но масса проходила сквозь неуклюжие пальцы и возвращалась на внутреннюю поверхность черепа, расплываясь и создавая плёнку, надёжно укрывающую внутренний мир от жестокости и напористости внешнего.

Так и не придумав, что делать, я резко отвернулся и ускорил шаг. Старушки ещё что-то говорили, но понятные изначально слова дробились на тысячи бликов, отражались от граней, соскальзывали с лоскутков сознания. Остатки звуков плюхались в весенние лужи, по которым я шлёпал модными туфлями с заострёнными носами, и забавно там бултыхались. Совсем скоро шаг пришлось сбавить, а затем и вовсе остановиться: идти было некуда. Туда, где я был уместен, не хотелось. А там, куда хотелось больше жизни, меня уже не ждали.

Над куполом старой церкви носились голуби. Когда-то давно покрашенные весёлой голубой краской двери были полураскрыты, приглашая зайти. Зовут – иди. И я, зябко съежившись от внезапно задувшего ветерка, шагнул через обшарпанный тысячами ног порог. Проморгавшись и дав уставшим от бессонницы глазам привыкнуть к полутьме, я глубоко вдохнул сладковатый дым, витающий между массивными подсвечниками, и уставился на стену напротив. Оттуда широко раскрытыми страдающими глазами на меня укоризненно смотрели какие-то люди, надёжно скрытые за позолоченными окладами. Делали непонятные жесты и распахивали нефункциональные крылья за спиной. В дальнем углу маленький, сгорбленный старичок с острой бородкой, постоянно подтягивая рясу, дробно крестился и дрожащим, срывающимся голосом тянул:

- Веееечная пааамять…

Тому, кто лежал в открытом гробу, до памяти дела уже не было. А группа людей в чёрном, выставляющих напоказ самые мрачные лица, явно не горела желанием вечно что-то помнить. Забвение – это спасение. И мне оно не грозило. Стены нависали золотыми глыбами и опасно кружились. Хотелось за что-то схватиться, чтобы найти точку опоры и удержаться в статике в этом причудливо вращающемся помещении. Подсвечники для этого не годились, а бабка, торгующая в углу ритуальными предметами, злобно оскалилась и прошипела:

- Ходют тут всякие. Не той ногой через порог, шатается. Пьяный небось в святой храм припёрся, стрелять вас некому…

Вцепившись взглядом в злобную грымзу, я нашёл точку опоры и зафиксировал нестабильное тело в суете смещающихся стен, осколков, обрывков и бликов. Под моим взглядом грымза заёрзала, натянула на сморщенную, изрезанную морщинами всех пороков физиономию благостное выражение и зачастила:

- Ты бы шёл, милок, отседова. Что тебе тут делать? Господь, он пьяненьких не любит. Ты к нему со всей душой иди, а не вот так, погреться. Грех это! Грех!

Усмехнувшись, несколькими шагами я вышел на улицу. Здесь меня тоже не ждали. Что ж, ещё несколько дней назад я был уверен, что отчаяние и ненависть – это просто литературные термины. А сейчас я весь состоял из этих терминов. И термины болели, ныли, требовали внимания. Не обращать на них внимания было невозможно. По длинной аллее перемещались и растягивали в улыбках лица люди, которым не было дела до того, что у меня больше не осталось ни капли тебя. У них тебя и вовсе никогда не было, и это наполняло меня искренним сочувствием. Бедные они бедные…

Опустив голову и разглядывая осколки собственного лица в непостоянных лужах, я побрёл по дорожке. У меня не было цели, не было жизни, не было меня. Только звонко перекатывались осколки былого и шелестели обрывки жизни. И я больше не сходил с ума. Сходить было уже не с чего.