ДНК Страсти. Одержимость. Глава 2

 Следующим утром я стоял у подъезда, нервно постукивая ногой по асфальту. Холодный ветер забирался под куртку, но я почти не замечал его — внутри всё ещё кипело после вчерашнего. В голове снова и снова прокручивалась сцена у кабинета Добровольской: её взгляд, лёгкая улыбка, то, как она закрыла дверь, оставив меня в полном замешательстве. Спартак подъехал ровно в восемь — его старый, но ухоженный «Мерседес» затормозил у бордюра с тихим шипением тормозов. Он опустил стекло, окинул меня насмешливым взглядом и громко, с дружеской поддёвкой, произнёс...

- Садись уже, философ, замёрзнешь, — бросил он, кивая на пассажирскую дверь.

Я фыркнул, но не смог сдержать улыбку. Спартака было невозможно не любить — с его вечными шуточками, грубоватой заботой и способностью одним словом сбить с меня напускную серьёзность. Я рывком открыл дверь и плюхнулся на сиденье, с силой захлопнув её за собой. Машина слегка качнулась от моего движения.

- Да нормально, — буркнул я. — Просто задумался.
- Задумался он, — передразнил Спартак, пока я устраивался на сиденье. - Что, опять какие то душевные терзания на пустом месте? Или всё таки реальная проблема?
- Реальная, — признался я нехотя. - Ну и денёк вчера был, — начал я, не дожидаясь вопросов. — Эта… эта выдра даже не соизволила появиться вовремя! Сидела там, наверняка, пила свой органический чай с имбирём и думала, как ещё поиздеваться над моей матерью и её дурацкими проблемами.

Спартак, уже успевший завести двигатель, резко повернул голову ко мне. Его брови взлетели вверх, а на лице отразилось искреннее недоумение.

- Выдра? — переспросил он, выгибая бровь. — Ты сейчас о ком? О какой то новой клиентке отца? - Он плавно тронул машину с места, ловко вписался в поток утреннего трафика и бросил на меня короткий взгляд.
- Виктория Добровольская, — буркнул я, скрещивая руки на груди. — Та самая. Думает, что весь мир должен крутиться вокруг её персоны. Опоздала, заставила ждать, а мама ещё и оправдывала её! «Ничего страшного, Виктория, мы подождём…» — передразнил я мамин голос, скривив губы.

Спартак хмыкнул, переключил передачу и ловко обогнал медленно плетущийся фургон.

- Так, стоп, — он поднял руку, не отрывая взгляда от дороги. — Давай по порядку. Ты вчера ходил с мамой в этот её центр… и что? Увидел эту Добровольскую вживую? И что в ней такого? Выдра — это ты загнул, конечно.

Я отвернулся к окну, наблюдая, как мимо проносятся утренние улицы: кофейни с запотевшими витринами, спешащие на работу люди, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь серое небо. В одной из витрин мелькнуло моё отражение — напряжённое лицо, взгляд, который никак не мог сосредоточиться на чём то одном. Внутри всё ещё бурлило, будто в груди закипал невидимый котёл, и пар искал выход.

- Она не такая, как я думал, — признался я почти шёпотом, сам удивляясь своей откровенности. — Совсем не такая. Я рисовал в голове какую то ворчливую старушку в роговых очках, с пучком на голове и вечным неодобрением во взгляде. А она… — я запнулся, подбирая слова. — Молодая. Уверенная. И глаза такие… пронзительные, будто видят насквозь. - Я сжал кулаки, чувствуя, как кончики пальцев слегка покалывает от напряжения. - И это только хуже, — продолжил я, голос чуть дрогнул. — Потому что теперь я не могу просто отмахнуться от неё, как от всех остальных. Она… другая. Не играет в эти дурацкие игры, не пытается понравиться. А при этом умудряется задеть так, что внутри всё переворачивается. Один её взгляд — и я уже не тот, кто был минуту назад.

Спартак покосился на меня. Его брови слегка приподнялись, в глазах вспыхнул живой, заинтересованный огонёк. Он чуть сбавил скорость, будто хотел дать мне время выговориться, а себе — время осмыслить услышанное и усмехнулся...

- Ну, звучит уже не как про «выдру», а как про героиню романа. Ты там не влюбился случайно?

Я фыркнул, стараясь скрыть неловкость.

- Да нет, конечно! Просто… — я замялся, потом махнул рукой. — Просто она чучело ещё то. В хорошем смысле, — поспешно добавил я, заметив, как друг снова бросил на меня насмешливый взгляд. — То есть не в том смысле, что дура, а… в том...да бл*ть, что тебе от меня нужно? Держится так, будто весь мир — её сцена, а она главная актриса. И все эти поклоны, улыбки, розы в руках — всё продумано. Но при этом не выглядит фальшиво. Вот что бесит!

Я отвернулся к окну, наблюдая, как мимо проплывают городские кварталы: серые многоэтажки сменяются старинными особняками, а на витринах магазинов уже зажигаются утренние огни. В голове снова всплыл её образ: пшеничные волосы, аккуратный каре, этот леопардовый принт на рубашке, который должен был выглядеть вызывающе, но смотрелся… стильно. Слишком стильно для моих предубеждений.

- Понимаешь, — продолжил я тише, почти себе под нос, — я привык, что люди либо сгибаются под моим сарказмом, либо огрызаются. А она просто посмотрела на меня — и всё. Без злости, без обиды, даже без снисхождения. Просто… поняла. И от этого стало не по себе. Как будто она разгадала какой то мой секрет, о котором я и сам не знал.

Спартак кивнул, не перебивая, и я почувствовал, что могу говорить дальше — без страха быть осмеянным.

- И ещё этот момент у двери, — я сглотнул, вспоминая. Перед глазами снова всплыла картина: узкая щель приоткрытой двери, её силуэт в проёме, а потом — взгляд. Тот самый взгляд, от которого по спине пробежал ледяной ток, а затем накатила волна жара. — Когда наши взгляды встретились… На секунду показалось, что она что то увидела во мне — не маску, не броню, а то, что под ней. И это… пугает. Потому что я не хочу, чтобы кто то видел меня настоящего. Особенно она.

Спартак помолчал, обдумывая мои слова. Я видел, как он слегка нахмурил брови, чуть повернул голову в мою сторону, изучающе посмотрел на меня — будто заново оценивал всю ситуацию. Потом коротко рассмеялся, но без насмешки — скорее с каким то тихим пониманием.

- Алекс, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — ты только что описал женщину, которая тебя зацепила. Не просто зацепила — пробила броню. И ты злишься не на неё, а на себя. Потому что не можешь её ненавидеть, как планировал. Потому что она оказалась не той, кого можно просто отбросить и забыть.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Внутри всё бурлило: раздражение, растерянность, какой то странный азарт — и под всем этим, где то глубоко, зарождающееся любопытство.

- Зацепила, — выдохнул я, сжимая кулаки так, что суставы хрустнули. — Да, зацепила! Но не так, как ты думаешь. Это не восхищение, не трепет — это злость, Спартак! Чистая, неукротимая злость!

Перед глазами снова появились её глаза — уверенные, пронзительные, будто прожигающие меня насквозь. В воображении вспыхнула дикая картина: я крепко сжимаю её горло, не до боли, но достаточно, чтобы она почувствовала — чтобы эта непоколебимая уверенность постепенно сошла с её лица. Я хотел увидеть, как дрогнут её губы, как в глазах мелькнёт хотя бы тень сомнения… Но воображение подвело. В моём видении её взгляд не дрогнул. Напротив — на губах появилась лёгкая ухмылка, почти незаметная, но от этого ещё более невыносимая. От этой ухмылки у меня свело кишки, будто кто то резко дёрнул за невидимую нить внутри.

- Видишь? — я резко повернулся к Спартаку, голос зазвучал жёстче, почти срываясь. — Вот она, эта ухмылка! Будто она всё знает заранее. И это бесит! До зубного скрежета, до желания что то сломать! Например ей шею.

Спартак кивнул, не перебивая. Его взгляд стал ещё внимательнее, почти изучающим.

- Значит, она тебя зацепила не просто так, — сказал он спокойно, но с какой то особой твёрдостью. — Не красотой, не игрой. А тем, что заставила тебя столкнуться с самим собой. Ты злишься, потому что она подсветила то, что ты так старательно прятал даже от себя. И теперь ты не можешь это игнорировать.

Я шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

- Да откуда ты всё это берёшь, мозгоправ? — пробормотал я, но уже без прежней агрессии, скорее устало. — Почему это должно что то значить? Почему я должен видеть в этом какой то глубокий смысл?

- Потому что, — Спартак слегка улыбнулся, — если бы это ничего не значило, ты бы не говорил об этом сейчас. Ты бы просто отмахнулся и забыл. Но ты здесь, ты рассказываешь мне, и в твоих глазах — не просто злость. Там ещё и интерес. Настоящий, живой. И это пугает тебя больше всего, верно?
- Да ну, брось, Спартак, — я фыркнул, стараясь вложить в голос как можно больше сарказма, чтобы заглушить то странное чувство, что шевельнулось внутри. — Всё это несуразная ересь. Ты строишь какие то глубокие психологические теории, будто мы на сеансе у этой самой выдры напыщенной. Но правда в том, что ты ошибаешься. Полностью. Абсолютно. - Я откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди и демонстративно посмотрел в окно, будто всё это меня совершенно не трогает. - Она просто женщина, — продолжил я с нарочитой небрежностью. — Умная, да. Проницательная, возможно. Но не сверхъестественная. И уж точно она не «пробила мою броню», как ты пафосно выразился. Это просто эффект неожиданности. Я не ожидал, что она окажется не такой, как я себе придумал. Вот и всё. Никаких глубинных откровений, никаких потрясений основ. Просто небольшой когнитивный диссонанс — и только.
- Когнитивный диссонанс? — он ухмыльнулся, и в глазах заплясали озорные искры. — Алекс, ты себя видел? Где ты и где когнитивный диссонанс? Ты, который вчера ещё называл её «выдрой», сегодня рассуждаешь, как студент психолог на семинаре. Это что, новая тактика? Сначала оскорбить, потом умничать?

Я покраснел — к счастью, в машине этого не особо заметно — и раздражённо дёрнул плечом.

- Да при чём тут тактика? Просто… не ожидал. Думал, она будет соответствовать моим ожиданиям, а она взяла и сломала всю картину. Вот и получается диссонанс: образ в голове и реальность не совпадают.

Спартак громко рассмеялся, хлопнув ладонью по рулю.

- О, теперь я понял! Ты построил в голове карикатуру, чтобы было легче её ненавидеть. А когда увидел настоящую женщину — твою стройную систему оценок просто разорвало на части. И теперь ты злишься не на неё, а на то, что она не влезла в твой шаблон.
- Ладно, — буркнул я, отворачиваясь к окну. — Может, и так. Но это не меняет сути. Она всё равно выбивает меня из колеи. И бесит это.
- Конечно, бесит, — кивнул Спартак, уже без насмешки, серьёзно. — Потому что ты привык контролировать ситуацию. А тут вдруг появляется кто то, кто не играет по твоим правилам. И ты не знаешь, как на это реагировать.
- Значит, нужно найти новые правила, — сказал я. — Или заставить её играть по моим.

Спартак покачал головой, всё ещё улыбаясь.

- Или, может, просто принять, что мир сложнее, чем твои ярлыки? А про когнитивный диссонанс я тебе ещё припомню — когда ты в следующий раз начнёшь философствовать вместо того, чтобы просто признать: она тебя зацепила.

Вопреки моей воле, возник её образ. Не холодный и оценивающий, как раньше, а… другой. Неожиданно мягкий. Она стояла совсем близко. Её рука медленно поднялась — и вот уже её пальцы нежно, почти невесомо, скользнули по моей щеке. Лёгкое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Я буквально почувствовал тепло её ладони, еле уловимый аромат духов — что то цветочное, с горьковатой нотой. Всё тело мгновенно сковало дрожью — не от холода, а от чего то гораздо более глубокого. Мышцы напряглись, дыхание перехватило, а в груди что то болезненно сжалось. Я попытался отогнать видение, но оно лишь стало чётче. Её губы дрогнули в улыбке — не насмешливой, не победной, а какой то… тёплой. И тут она рассмеялась. Звонко, искренне, запрокинув голову. Этот смех, чистый и мелодичный, будто ударил меня под дых. В тот же миг вся моя уверенность, которую я так старательно выстраивал, рассыпалась на острые осколки. Они вонзились в сознание, заставляя признать: Спартак был прав. Ужасно, невыносимо прав. «Нет, — мысленно запротестовал я. — Это просто фантазия. Игра воображения. Я не могу…» Но голос внутри звучал всё слабее. Видение не исчезало. Оно стояло перед глазами, яркое и живое: её улыбка, блеск глаз, лёгкое движение пальцев по моей коже. И этот смех — он будто вскрывал какой то нарыв внутри, обнажая то, что я так долго прятал даже от себя. Я резко выдохнул, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла вернуться в реальность — в салон машины, где Спартак спокойно вёл машину, а за окном мелькали улицы города.

- Да какая разница, — бросил я хрипловато, стараясь вернуть голосу прежнюю наглость. — В конце концов, она просто психолог. И её работа — производить впечатление. Ничего больше.

Спартак покосился на меня, чуть приподнял бровь — как всегда, когда понимал, что я вру сам себе. Но ничего не сказал. И от этого молчания стало ещё неуютнее. Я снова отвернулся к окну, стиснув зубы. В груди всё ещё гулко билось сердце, а где то глубоко внутри, под слоями сарказма и отрицания, тлело то самое чувство — то ли злость, то ли восхищение, то ли что то совсем иное, чему я пока не мог подобрать названия.

- А ты знаешь, что эта выдра замужем? — бросил я резко, всё ещё глядя в окно. Слова вырвались сами собой — будто попытка поставить точку, доказать, что она всего лишь человек, а не какая то мистическая фигура, способная меня задеть.
- Замужем? — переспросил он спокойно, чуть замедлив машину перед светофором. — И что с того?
- Как «что с того»? — я развернулся к нему, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. — Это же всё меняет! Она не свободная женщина, которая вдруг увидела во мне что то особенное. Она — замужняя дама, у которой есть муж, обязанности, правила приличия. И вся эта её проницательность — просто профессиональный навык. Не более того. - Я говорил быстро, почти выплёвывая слова, будто пытался убедить не столько Спартака, сколько самого себя.
- То есть ты решил, что если она замужем, то автоматически становится менее опасной для твоего душевного равновесия? — Спартак хмыкнул, плавно трогая машину с места, когда загорелся зелёный. — Интересный ход мысли. Но, Алекс, давай будем честны: тебя зацепило не её семейное положение, а то, как она на тебя посмотрела. И то, что она увидела.
- Да при чём тут это? — процедил я, стараясь говорить твёрдо, но голос всё равно чуть дрогнул. — Просто факт. Она не свободная птица, не загадочная незнакомка. Она — жена. И всё её поведение — это просто… просто работа. Игра.

Спартак покачал головой, но без осуждения — скорее с лёгкой грустью, будто смотрел на ребёнка, который упорно не хочет признавать очевидного.

- Алекс, — произнёс он мягко, но настойчиво, — ты цепляешься за этот факт, как утопающий за соломинку. Думаешь, если у неё есть муж, значит, она не может быть для тебя чем то большим? Или, точнее, ты не можешь позволить себе видеть в ней что то большее?
- Да какая разница, кто он? — пробормотал я, отворачиваясь к окну. — Я вообще не должен об этом думать.
- Вот именно, — подхватил Спартак. — Ты не должен. Но думаешь.
- Ладно, допустим, — выдохнул я наконец, сжимая и разжимая кулаки. — Допустим, ты прав. Допустим, она меня зацепила. Но это ничего не меняет. Я не собираюсь бегать за замужней женщиной. Это глупо. Бестактно. Да и просто… не по мужски.
- Никто и не говорит, что надо бегать, — сказал он спокойно. — Но отрицать то, что ты чувствуешь, — вот это действительно глупо. Ты взрослый человек, Алекс. Ты можешь испытывать симпатию, интерес, даже восхищение — и при этом не делать ничего неуместного. Главное — быть честным с собой.
- Ладно, — произнёс я наконец, почти шёпотом. — Ладно. Пусть будет так. Но я всё равно не понимаю, почему она так на меня действует.
- Потому что она первая, кто заставил тебя снять маску, — сказал он просто. — И это пугает. Но и освобождает. Подумай над этим.

- А знаешь, что я сделаю? — я резко выпрямился на сиденье, голос зазвучал громче, почти перекрывая шум двигателя. — У меня есть гениальный план! Просто гениальный!

Спартак покосился на меня, чуть приподняв бровь, но ничего не сказал — только крепче сжал руль, будто готовился к чему то.

- Я пойду к ней, — я стукнул кулаком по колену, глаза загорелись азартом. — Прямо сейчас. Зайду в кабинет и выскажу всё в лицо! Скажу, какая она напыщенная кашолка с завышенным чувством собственного достоинства. Что я не буду, как все эти её клиенты, прогибаться под её проницательные взгляды и умные фразочки. Нет, я поставлю её на место! Покажу, что она не всесильна. Что её психологические трюки на меня не действуют! - Я говорил быстро, возбуждённо размахивал руками, будто уже репетировал будущую сцену. Перед глазами вспыхивали картины: я вхожу в кабинет, она поднимает на меня свои пронзительные голубые глаза, а я — бац! — выдаю ей всю правду. Без масок, без полутонов. Прямо в лоб. - Представляешь? — я повернулся к Спартаку, глаза горели воодушевлением. — Она будет шокирована. Растеряна. Может, даже обидится. Но главное — она поймёт, что не может со мной так. Что я — не очередной пациент, которого можно разложить по полочкам. Я — Александр Монако, и я диктую правила! - Мой голос звенел от возбуждения, в груди бурлила энергия, будто я наконец нашёл способ выпустить пар, сбросить груз того странного чувства, что она во мне пробудила. Я уже мысленно сочинял фразы — резкие, хлесткие, но не грубые, а такие, чтобы задеть побольнее, но оставить пространство для маневра. Чтобы она задумалась. Чтобы поняла: я не поддался её чарам. - И знаешь что ещё? — я понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Я скажу это так, что она не сможет возразить. Так чётко и ясно, что ей придётся признать: она ошиблась во мне. Что я не тот, кого можно прочитать за пять минут. Что я…

В этот момент машина плавно замедлилась и припарковалась у ворот фармацевтического завода — моего завода, ну и моего отца между прочим. Высокие серые стены, вывеска с логотипом «Монако Компани», охрана у въезда. Реальность резко вернула меня на землю, но азарт всё ещё кипел внутри. Спартак выключил двигатель, повернулся ко мне всем корпусом и выдохнул. На его лице читалось что то среднее между шоком и искренним недоумением. Он помолчал секунду, будто взвешивал слова, а потом просто спросил...

- Ты больной?

Вопрос прозвучал так просто, так буднично, что я на мгновение замер. Вся моя воодушевлённая речь, все заготовленные фразы рассыпались в прах от одного этого короткого «Ты больной?». Я открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Перед глазами вместо яркой картины триумфа вдруг всплыл другой образ: я вхожу в кабинет Добровольской, начинаю свою гневную речь, а она просто смотрит на меня — спокойно, с лёгкой улыбкой — и говорит что то короткое, одно предложение, от которого весь мой «гениальный план» рухнет, как карточный домик.

- Ну… — я замялся, пальцы непроизвольно сжали край куртки. — Может, это и звучит резко, но…
- Алекс, — перебил Спартак, уже мягче, но твёрдо. — Ты сейчас предлагаешь устроить истерику взрослого мужчины из за того, что женщина тебя зацепила. И не просто зацепила — заставила задуматься о себе. Это не слабость. Это шанс. А ты хочешь всё испортить парой криков и обидных слов.
- Ладно, — выдохнул я наконец, отворачиваясь к окну. — Может, ты и прав. Но идея была неплохая, согласись?

Спартак только хмыкнул, открыл дверь машины и бросил через плечо.

- Идея была очень плохая. Но я рад, что ты это хотя бы озвучил. Теперь, может, выпустишь пар и начнёшь думать головой, а не обидой.

Я шёл следом за Спартаком к главному входу завода, разглядывая знакомые очертания корпусов «Монако Компани». Огромные стеклянные фасады отражали мартовское небо, а на крыше, над центральным зданием, чётко виднелся наш логотип — стилизованная чаша Гигеи с переплетёнными буквами «МК». «Монако Компани» начиналась тридцать лет назад с небольшой лаборатории в подвале старого здания на окраине города. Отец тогда был молодым амбициозным химиком — полным идей, но без связей и денег. Он вложил всё, что имел, в разработку первой формулы противовоспалительного геля. Помню, как в детстве заходил к нему в лабораторию — запах спирта, реактивов, гул оборудования… Он работал по 16 часов в сутки, спал на раскладушке рядом с микроскопом. Первый успех пришёл через пять лет — гель действительно работал, продажи пошли вверх. Отец не стал почивать на лаврах: всю прибыль вложил в расширение. Купил здание, нанял команду, запустил производство первой линейки мазей.

Сейчас же «Монако Компани» — это: Три крупных завода в разных регионах страны — здесь, в центральном округе, плюс ещё два на юге и на Урале. Каждый — со своей специализацией: центральный делает основную линейку препаратов, южный сосредоточен на витаминах и БАДах, уральский — на специализированных средствах для травматологии.
Собственный научно исследовательский центр с десятками лабораторий. Там работают лучшие умы: биохимики, генетики, фармакологи. Они разрабатывают новые формулы, тестируют их, доводят до серийного производства. Широкая дистрибьюторская сеть — наши препараты есть в каждой крупной аптеке страны. Плюс экспорт в шесть стран СНГ и три государства Европы. Отец лично курировал выход на европейский рынок — полтора года переговоров, проверок, сертификации. Целый парк техники — от обычных фургонов для городских доставок до рефрижераторов для перевозки термочувствительных препаратов.
Штат более 1 200 сотрудников — учёные, технологи, рабочие цехов, менеджеры, водители, охранники. И каждый знает: «Монако Компани» — это не просто работа. Это дело, которое помогает людям.

И во главе всего этого — отец. Даже сейчас, в свои 62 года, он держит бразды правления крепко, почти жёстко. Каждое утро начинается с обхода цехов — он заходит, проверяет, разговаривает с рабочими, задаёт вопросы технологам. Раз в неделю — совещание с топ менеджерами, где разбираются цифры, планы, проблемы. Раз в месяц — собрание с научными сотрудниками: отец сам читает отчёты, вникает в формулы, спорит с химиками, если что то кажется ему недостаточно перспективным. Он не делегирует ключевые решения. Подписывает контракты, утверждает бюджеты, выбирает партнёров. И при этом помнит имена почти всех начальников цехов, знает, у кого из лаборантов двое детей, а кто недавно защитил диссертацию.

- Ты опять завис, глядя на эти стены? — голос Спартака вырвал меня из раздумий.
- Просто думаю, какой путь мы прошли. От подвала с одним микроскопом — до вот этого, — я обвёл рукой территорию завода. — И всё благодаря отцу. Он создал это. Он держит это. И, кажется, будет держать, пока ноги носят.
- Да, твой отец — крепкий орешек. Но и ты уже не мальчик. Когда нибудь это всё перейдёт к тебе. Готов?
- Посмотрим, — ответил я уклончиво. — Пока рано об этом думать. Пойдём, у нас сегодня полно дел.

Я шёл по коридору завода, но вместо привычного чувства гордости за «Монако Компани» внутри снова всплыла та самая мысль — тяжёлая, давящая, будто свинцовая гиря на груди. Дело было не только в Добровольской. Было кое что ещё, что действительно угнетало меня, разъедало изнутри, не давало спать по ночам. Зависимость нашей компании от мнения и воли криминальной группировки «Олимп». Когда то они были лишь слухами — тёмной тенью на задворках бизнеса. Теперь же вышли из сумрака, показав когти. Они контролировали поставки, диктовали условия, намекали, что «сотрудничество» — это не выбор, а необходимость. И если ты не хочешь проблем с логистикой, проверками, «случайными» пожарами на складах — лучше прислушаться.

Отец не знал всей правды. Он верил, что мы чисты, что «Монако Компани» держится только на репутации, качестве и честном труде. Он не подозревал, что на предприятии работал один человек — тихий, незаметный, с вечной улыбкой и глазами, в которых не было ни капли совести, — который поставлял сырьё для производства наркотических веществ в «Олимп». И, как бы ни было стыдно это признавать, курьером для подобных дел стал… я сам. Я стиснул зубы, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Вспоминать об этом было противно. Но я делал это. Снова и снова. Потому что думал: если я буду тем, кто лично контролирует эти поставки, если буду следить, чтобы они не вышли из под контроля, — я смогу защитить компанию. Смогу держать ситуацию в руках.

Двоякость ситуации жгла, как кислота. С одной стороны, я — наследник «Монако Компани», будущий руководитель, тот, кто должен беречь репутацию семьи и предприятия. С другой — я же и был тем, кто пачкал руки, чтобы эта репутация оставалась чистой в глазах отца. Чтобы он продолжал верить, что всё идёт как надо. Единственный, кто знал об этом, был Спартак. Он не одобрял мой подход — это читалось в его взгляде, в том, как он хмурился, когда я упоминал «Олимп», в том, как резко отвечал: «Алекс, это тупик». Он не понимал, зачем я пытаюсь получить одобрение этой группировки.

- Зачем? — как то спросил он, глядя мне прямо в глаза. Мы сидели в его машине после очередного «поручения», и я чувствовал, как от него исходит волна осуждения. — Ты что, хочешь стать их частью? Ты же не такой. Ты не бандит. Ты — сын Виктора Монако. Ты должен строить, а не выживать по их правилам.

Я тогда лишь отмахнулся, сделал вид, что его слова меня не задевают.

- Я не хочу быть их частью, — ответил я жёстко. — Я хочу, чтобы они не трогали нас. Чтобы не вмешивались в дела отца. Чтобы не поджигали склады, не подбрасывали фальшивые документы, не угрожали сотрудникам. Я хочу защитить компанию. И если для этого нужно пару раз съездить с пакетом — я это сделаю. Лучше я, чем кто то другой. Лучше я, чем отец узнает правду.

Спартак покачал головой, вздохнул.

- Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, — сказал он тихо. — Но на самом деле это они контролируют тебя. Ты уже в игре, Алекс. И выхода из неё просто так не будет. Ты дал им рычаг давления. И они им воспользуются.

Я хотел возразить, но не смог. Потому что где то глубоко внутри понимал: он прав. Я дал им этот рычаг. Сам. Добровольно. И теперь каждый раз, когда я видел отца — гордого, уверенного, верящего в честность нашего дела, — мне становилось стыдно. Мы вошли в главный офис. Секретарша улыбнулась, кивнула мне. На стене висел большой портрет отца — он стоял на фоне завода, руки сложены за спиной, взгляд устремлён вперёд. Он строил это. Он верил в это. А я… Я остановился на мгновение, глядя на портрет.
«Прости, — подумал я. — Я просто пытаюсь защитить то, что ты создал. Даже если для этого приходится идти по краю». Но голос Спартака всё ещё звучал в голове: «Ты уже в игре. И выхода просто так не будет».

Мы со Спартаком как раз подошли к дверям лаборатории, когда из неё вышел Евгений Пастух - Его фигура словно вырезана из тени: узкие плечи, но широкая грудная клетка — видно, что он не пренебрегает тренировками, хотя и не выглядит перекачанным. Лицо с резкими угловатыми чертами сохранило юношескую чёткость линий, но уже несло следы характера и опыта: выступающие скулы подчёркивали волевое выражение, прямой нос с едва заметной горбинкой придавал облику некую асимметричную харизму, тонкие губы были сжаты в ровную линию — не жёстко, а будто в постоянной готовности к сдержанной реплике. Глаза — холодные, светло серые, с пронзительным взглядом, который, казалось, видит не только перед собой, но и сквозь собеседника. В них читалась не юношеская наивность, а собранность и расчётливость — будто он заранее просчитывал несколько шагов вперёд. В руках у него была коробка — обычная картонная коробка с логотипом поставщика медицинского оборудования. Но я знал, что под парой упаковок стерильных перчаток и одноразовых шприцев спрятано то самое сырьё — компоненты, которые позже превратятся в наркотические вещества для «Олимпа». Пастух кивнул мне, передал коробку и покачал головой — так, будто я только что совершил какую то глупость. Его взгляд был тяжёлым, осуждающим, но в нём читалась и тревога.

- Алекс, — тихо произнёс он, дождавшись, пока в коридоре кроме нас троих никого не останется. - Давай прекратим это. Прямо сейчас. Пока не поздно. И не надо делать вид, будто не понимаешь, о чём я.

Спартак скрестил руки на груди и молча наблюдал за нами. Его лицо было непроницаемым, но я знал: он на стороне Пастуха. Более того — он ждал этого разговора, готовился к нему.
Я стиснул коробку в руках, чувствуя, как уголки картона впиваются в кожу.

- Прекратим что? — я попытался говорить спокойно, но голос чуть дрогнул. Внутри всё сжалось, будто предчувствуя тяжёлый разговор.
- Всё это, — Пастух махнул рукой в сторону коробки. — Эти игры с «Олимпом». Хватит прятаться за красивыми словами вроде «защиты компании» и «контроля ситуации». Ты думаешь, ты им нужен? Ты думаешь, они тебя уважают? Да им плевать на тебя, Алекс. Ты для них — просто удобный канал. Инструмент. Как эта коробка. Использовали — и выбросили. И выбросят, поверь мне. - Он сделал шаг ближе, понизил голос почти до шёпота, но интонация стала ещё жёстче, почти наставнической. - Представь, что будет, если кто то узнает? Не просто сотрудники, а отец? Ты видел его лицо, когда он говорит о репутации компании? О том, что «Монако Компани» — это честность и качество? А теперь представь, что он узнает, что его сын лично возит сырьё для наркоторговцев. Что тогда? Он не переживёт этого удара. Вся его жизнь, всё, что он построил, рухнет в один момент. Ты готов положить на алтарь своих иллюзий будущее отца?

Внутри всё сжалось. Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Взгляд Пастуха пригвоздил меня к месту — холодный, пронзительный, не оставляющий пространства для отговорок.

- И даже если отец не узнает, — продолжил Пастух, чеканя каждое слово, — что дальше? Думаешь, «Олимп» даст тебе какой то статус? Авторитет? Нет. Ты не станешь их партнёром. Ты останешься тем, кто выполняет грязную работу. Они используют тебя, Алекс, а потом, когда ты станешь неудобен или опасен, просто избавятся. Так всегда бывает. Это не дружба, не партнёрство — это кабала. И ты сам себя в неё загнал.

Спартак кивнул, подтверждая его слова, и впервые вмешался в разговор.

- Он прав, Алекс. Абсолютно прав. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, но на самом деле всё наоборот. Ты уже в их системе. Один неверный шаг — и они тебя задавят. Или подставят так, что отец потеряет всё, что построил. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы его дело, его репутация, его имя пошли прахом из за твоей гордыни?
- Я защищаю компанию, — произнёс я глухо, упрямо глядя в пол. — Защищаю отца. Если я не буду контролировать эти поставки, кто то другой возьмёт это на себя. И тогда мы точно потеряем контроль. Лучше я, чем какой то незнакомец. Я хотя бы знаю границы, я могу их сдерживать…
- Границы? — перебил Пастух резко, почти резко. — Какие границы, Алекс? Ты уже переступил черту. Ты уже не сдерживаешь, а участвуешь. И чем дальше, тем глубже ты увязаешь. Ты строишь себе иллюзию контроля, но это всего лишь иллюзия. Ты не можешь «сдерживать» преступников, работая на них. Это абсурд. - Он провёл ладонью по лбу, но не от волнения — скорее от досады, что приходится объяснять очевидное взрослому человеку. - Защищаешь? — переспросил он горько. — Или загоняешь себя в ловушку? Ты же умный парень, Алекс. Посмотри шире. Есть другие способы обезопасить компанию. Законные. Переговоры, связи, юристы, наконец. У твоего отца достаточно авторитета и ресурсов, чтобы решить проблему без грязи. Но не это. Не игра с огнём. Ты играешь не с дилетантами, а с хищниками. Они чуют слабость и идут на запах. -Пастух посмотрел мне прямо в глаза — в его взгляде была не просто тревога, а почти отеческая забота, смешанная с твёрдой решимостью достучаться. - Подумай об этом, — добавил он тише, но всё так же твёрдо. — Пока ещё есть время. Пока никто не знает. Пока отец верит в тебя. Пока «Монако Компани» ещё можно сохранить чистой. Пока ты сам ещё можешь остаться человеком, а не стать марионеткой в чужих руках.

Я молчал. Коробка в руках вдруг стала казаться невыносимо тяжёлой — не физически, а морально. В голове крутились слова Пастуха, Спартака, их интонации, их взгляды. Где то на краю сознания всплывал образ отца: его строгий, но гордый взгляд, его вера в то, что мы строим что то настоящее.

- Ладно, — выдохнул я наконец, и мои руки слегка дрожали. — Я подумаю. Честно. Подумаю над тем, что вы сказали.

Мы с Спартаком молча погрузили коробку в багажник его машины. Оба понимали: разговор, начатый Пастухом, не закончен — он просто перешёл в другую фазу. Я захлопнул крышку багажника чуть резче, чем нужно, и сел на пассажирское сиденье. Спартак завёл двигатель, и мы тронулись в сторону ресторана «Олимп» — места, где я должен был встретиться с главарем группировки для передачи сырья. Первые минут десять ехали в полной тишине. Я нервно перебирал пальцы, сцеплял и расцеплял их, будто пытался найти какой то ритм, который поможет упорядочить мысли. В голове снова и снова звучали слова Пастуха: «Ты уже переступил черту… Ты играешь не с дилетантами, а с хищниками». Эти фразы врезались в сознание, как острые осколки стекла. Я пытался убедить себя, что всё под контролем, что я просто защищаю компанию и отца, но где то глубоко внутри понимал: ситуация выходит из под контроля.

Спартак сосредоточенно вёл машину, изредка поглядывая на дорогу в зеркалах заднего вида. Его молчание было не тяжёлым — оно давило на меня, словно напоминание о том, что он ждёт моего решения. Он не давил, не напоминал о словах Пастуха — он просто был рядом, готовый поддержать, но не готовый закрывать глаза на правду. Мы остановились на светофоре, проезжая мимо психологического центра «Пандора». Рядом с ним располагалась уютная кофейня с большими панорамными окнами. И тут моё внимание привлекло что то знакомое — я замер, прищурился, вглядываясь в интерьер заведения. За столиком у окна, с чашкой кофе и раскрытой книгой, сидела она — Добровольская. Несколько тонких прядей изящно выбивались, обрамляя лицо, словно специально продуманный акцент. Миловидное личико с женственными щеками и нежным румянцем выглядело так, будто сошло с обложки глянцевого журнала. Ни единой морщинки, ни намёка на усталость — только лёгкая, почти загадочная улыбка. Она не читала книгу, как я мог себе представить, или ожидал бы, — перед ней стоял открытый ноутбук с мерцающим экраном. Пальцы ловко скользили по клавиатуре, одновременно она прижимала к уху смартфон и говорила . «С мужем, — пронеслось в голове. — Конечно, с мужем» Я невольно сжал кулаки в карманах куртки. Странная, колючая ревность вспыхнула внезапно, обжигая изнутри. Почему то эта картина — уверенная, безупречная женщина, ведущая нежный разговор, — задела меня сильнее, чем я был готов признать. В этой простой, будничной сцене было что то настолько живое, настоящее, что на мгновение я забыл обо всём: об «Олимпе», о коробке в багажнике, о тревоге, сжимающей грудь.

- Спартак, — я резко толкнул его в плечо, указывая пальцем в сторону кофейни. — Смотри! Это она! Добровольская!

Спартак повернул голову, проследил за моим жестом и слегка приподнял брови.

- И что? — спросил он, снова глядя на дорогу. Светофор переключился на зелёный, и он плавно тронулся с места, но потом, будто что то решив, свернул к обочине и припарковался неподалёку от кофейни. Он повернулся ко мне, скрестил руки на груди и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде читалась смесь иронии и серьёзности. - Пойдёшь извиняться? — спросил он прямо, без обиняков. — Сейчас самый подходящий момент. Ты же сам говорил, что нужно быть честным с собой.
- Я извинюсь, — произнёс я резко, почти выпалил. — Я сейчас перед ней так извинюсь… Ей мало не покажется.
- Это не похоже на разговор взрослого человека, — сказал он. — Но только давай без крайностей. Извинения — это не спектакль с пафосом. Это просто слова. Честные слова.
- Ладно, — выдохнул я, открывая дверь машины. — Подожди здесь. Я быстро.

Я резко распахнул дверь кофейни — она звонко ударилась о стену, вызвав лёгкий переполох среди посетителей. Несколько голов повернулись в мою сторону, но я не обратил на это внимания. Всё моё внимание было приковано к Добровольской, которая всё так же сидела у окна, погружённая в чтение. У стойки бариста я коротко бросил: Эспрессо. Двойной. Пока бариста готовил кофе, я бросил взгляд через окно — Спартак сидел в машине, слегка наклонившись вперёд. Наши глаза встретились, и он коротко кивнул мне, будто говоря: «Давай, ты сможешь». Этот молчаливый жест поддержки придал мне сил. Шаги к столику Добровольской казались бесконечно долгими, хотя на самом деле их было всего пять или шесть. Уверенные — да, но в этом волнении они ощущались тяжёлыми, будто каждый шаг преодолевал какое то невидимое сопротивление. Словно сама судьба оттягивала момент нашей встречи, давая мне последний шанс передумать. Официантка догнала меня на полпути и протянула чашку с дымящимся эспрессо. Я взял чашку, кивнул в знак благодарности и направился дальше. Руки чуть дрожали, но я крепко держал чашку, стараясь не расплескать. Когда я поставил чашку на стол перед Добровольской, она вздрогнула и подняла глаза. Её взгляд на мгновение замер, будто она пыталась понять, не обманывают ли её глаза. Брови чуть приподнялись, губы сжались в тонкую линию — но она быстро взяла себя в руки. Я положил руки на спинку свободного стула напротив неё и слегка наклонился, почти до уровня её уха...

- Я присяду? — спросил я тихо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало.

Добровольская молча подняла руку и жестом пригласила меня сесть рядом, а не напротив. Плавное, почти царственное движение — без суеты, без колебаний. «Вот же выдра воспитанная, — пронеслось у меня в голове. — Даже в такой ситуации держит марку. Ни удивления, ни раздражения — будто каждый день ко мне подсаживаются люди, которые вчера готовы были её придушить». Я опустился на стул рядом с ней, поставил чашку перед собой и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Аромат эспрессо заполнил пространство между нами, создавая какой то странный барьер — или, может, мост. Она молчала, не торопила, просто смотрела на меня — не с вызовом, не с насмешкой, а с каким то спокойным ожиданием. В её глазах читался вопрос, но без давления: «Ну? Что ты хочешь сказать?» Я сжал пальцы на краю стола, сделал глубокий вдох и начал... Желание извиниться испарилось в один миг — будто кто то щёлкнул выключателем в моей голове. Вместо этого внутри вскипела знакомая злость, та самая, что помогала мне держать оборону, не подпускать никого слишком близко. Я поставил чашку на стол так резко, что часть эспрессо выплеснулась на блюдце. Добровольская чуть приподняла брови, но промолчала, продолжая смотреть на меня — спокойно, внимательно, будто изучала очередную реакцию в пробирке.

- Я вот не пойму, — начал я, и голос прозвучал резче, чем я рассчитывал, — почему ты сидишь с таким видом, будто ждёшь извинений? Будто это я во всём виноват, будто это я переступил черту. - Она слегка наклонила голову, но не ответила — просто ждала, давая мне выговориться. Это только сильнее разозлило. - Нет, погоди, — я резко вскинул руку, предупреждая любой её ответ. — Стоять. Разберёмся сейчас, по нашему, без всей этой психологической мути. Это ведь ты начала, поняла? Ты первая полезла ко мне в душу, будто у тебя на это какое то чёртово право вырезано в паспорте! Смотрела так, будто я — раскрытая книжка для детсада, а ты — учительница, которая за пять секунд всё про меня выучила. Да ты на меня взглянула — и всё, будто рентгеном прожгла: кости, кишки, все мои загоны и скелеты в шкафу. Будто я перед тобой голый стою, а ты спокойно так оцениваешь, что там у меня внутри гниёт, что цветёт. А теперь сидишь тут, — спокойная, правильная, аж тошнит. С чашкой кофе, с книжкой, как будто ничего не было. Как будто не ты минуту назад перевернула всё у меня внутри вверх дном, будто в бардаке покопалась и расставила всё по своим правилам. Думаешь, я не заметил, как ты это сделала? Одним взглядом, одной ухмылкой — и бац, у меня в голове всё перещёлкнуло. Будто ты пульт взяла и переключила канал моей жизни на какую то другую волну. И теперь я не знаю, где я, кто я и почему вдруг твои глаза стоят у меня перед глазами, когда я закрываю свои. Так что не надо тут делать вид, будто ты просто мимо проходила. Ты вломилась, поняла? Вломилась без стука, без спроса — и теперь сиди и отвечай, зачем всё это. Зачем ты это со мной сделала?

Я сделал паузу, с трудом унимая дрожь в пальцах — чёрт бы её побрал. Внутри всё кипело, как в котле: злость, раздражение, какая то звериная обида, от которой в висках стучало.

- Ты сама во всём виновата, поняла? — продолжил я жёстче, почти цедя слова сквозь зубы. — Это ты заварила эту кашу. Ты, и только ты. Навязала мне эти грёбаные чувства, которых я не просил. Не хотел. Не планировал. Ты засела у меня в башке, как заноза. В мозгу свербишь своей правильностью, своей проницательностью, своим этим… ледяным спокойствием, будто ты выше всего и всех. Будто ты не человек, а какая то икона, перед которой все должны на колени падать! Двенадцать часов, прикинь? Двенадцать грёбаных часов я о тебе думаю — без остановки, без передышки. Двенадцать часов воюю сам с собой, чтобы не сорваться, не прыгнуть в тачку и не прилететь сюда, чтобы… — я запнулся, сглотнул, а потом выдохнул с хрипом: — …чтобы схватить тебя за плечи, встряхнуть как следует и заорать в лицо: «Прекрати! Перестань смотреть на меня так!» - Голос сорвался на хриплый шёпот, но я не замолчал — наоборот, подался вперёд, почти нависая над столом: - Я уже устал видеть твой взгляд — он у меня перед глазами стоит, даже когда я их закрываю. Будто ты его там, внутри, отпечатала, выжгла калёным железом. Он меня преследует, понял? Преследует, не даёт покоя, не даёт дышать нормально. - Я сжал кулаки до боли, до ощущения, что вот вот пойдёт кровь. Хотелось вскочить, метнуться к двери, выбежать отсюда, разорвать эту духоту, этот разговор, эту реальность. Но я заставил себя остаться на месте — твёрдо, упрямо, почти вызывающе. Пусть видит. Пусть знает.- Думаешь, я сломался? — прошипел я, глядя ей прямо в глаза. — Думаешь, ты меня сломала? Хрен там. Я не сломлен. Я просто… взбешён. И предупреждаю: ещё один такой взгляд — и я не отвечаю за последствия. Поняла?

Добровольская всё это время просто слушала. Не перебивала, не оправдывалась, не пыталась меня остановить. Её лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в глазах что то изменилось — не страх, не злость, а какое то глубокое понимание. Будто она видела не только мои слова, но и то, что стояло за ними: страх, растерянность, боль, которую я так упорно прятал за агрессией. Внутри меня всё клокотало. Хотелось сжать её сейчас в объятиях — крепко, до боли, так, чтобы она почувствовала хотя бы каплю того, что терзало меня последние часы. Чтобы поняла, каково это — когда кто то без спроса врывается в твою голову и остаётся там, как заноза, не давая покоя ни днём, ни ночью. Пальцы непроизвольно сжались, мышцы напряглись, будто готовились к рывку. Я едва сдерживал этот порыв — он пульсировал в висках, отдавался дрожью в руках.

- Двенадцать часов? — тихо переспросила она, когда я замолчал, переводя дыхание. В её голосе прозвучала лёгкая ирония, едва заметная, как отблеск солнца на воде. — Что ж, впечатляет.

Она сделала последний глоток кофе, аккуратно поставила чашку на блюдце — движение было до абсурда размеренным, выверенным. Потом слегка наклонилась вперёд, будто собираясь встать. Я не выдержал. Резко подался вперёд и схватил её за запястье — крепко, но не до боли. Её кожа оказалась неожиданно тёплой, а пульс под пальцами бился чуть чаще обычного. Она замерла, повернулась ко мне, и в её взгляде мелькнуло что то новое — не испуг, а скорее заинтересованность, будто она ждала этого момента.

- Что же дальше, Александр Монако? — спросила она, чуть приподняв бровь. Голос звучал ровно, но в нём проскользнула нотка вызова.

Я на мгновение растерялся. Её спокойствие, эта лёгкая насмешка, готовность принять вызов — всё это сбивало с толку. Пальцы ещё сильнее сжались вокруг её запястья, но я тут же ослабил хватку, осознав, что могу причинить дискомфорт. Вместо этого провёл большим пальцем по её коже — почти нежно, контрастно резко после предыдущего жеста.

- Дальше… — я запнулся, пытаясь собрать мысли в кучу. Воздух между нами будто наэлектризовался, стал гуще, тяжелее. — Дальше ты перестанешь играть со мной. Перестанешь смотреть так, будто знаешь обо мне больше, чем я сам. Перестанешь лезть в душу без спроса, будто у тебя на это какое то особое право. Поняла? И хватит строить из себя всезнайку — это уже в печёнках сидит!

Я говорил резко, с нажимом, стараясь вернуть контроль над ситуацией. Голос звучал грубо, почти угрожающе — именно так, как принято в кругах, к которым я был вынужден иметь отношение. Я хотел её напугать, заставить отступить, показать, кто здесь главный. Но она не дала мне договорить. Легко, почти невесомо коснулась свободной рукой моего предплечья. От этого прикосновения по спине пробежала волна мурашек — будто электрический разряд прошёл вдоль позвоночника. Я замер на полуслове, внезапно выбитый из колеи. Её жест был настолько неожиданным, настолько… мягким, что вся моя агрессия разом потеряла опору. Добровольская слегка улыбнулась — не насмешливо, не победно, а как то по доброму, почти сочувственно. В её глазах больше не было вызова — только какое то тихое понимание, будто она видела меня насквозь, но не осуждала за злость, а просто принимала таким, какой я есть.

- Знаете что, Александр? — тихо сказала она, всё ещё не убирая руку с моего предплечья. В её голосе зазвучали новые ноты — не просто спокойствие, а какая то мягкая, но непререкаемая властность, словно она вдруг взяла разговор под свой контроль без единого резкого жеста. — Думаю, нам обоим стоит сделать паузу. И не потому, что я сдаюсь или боюсь твоих слов, а потому что так будет правильно. - Она медленно убрала руку — движение вышло плавным, почти гипнотическим, — аккуратно сложила книгу, поставила чашку на блюдце. Каждое действие было выверено, размеренно, будто она демонстрировала мне, как выглядит настоящая внутренняя устойчивость: без крика, без агрессии, без попыток перекричать собеседника. - Я не играю с Вами, — продолжила она ровным, уверенным голосом, глядя мне прямо в глаза. — И никогда не играла. Просто пыталась понять человека, который, как мне кажется, сам себя не до конца понимает. Но, видимо, выбрала не тот подход. Простите, если задела Вас — не хотела ранить, хотела помочь. Послушайте меня внимательно, Александр, — её голос стал ещё мягче, но в этой мягкости чувствовалась железная воля. — Вы строите вокруг себя стены, прячештесь за грубостью и агрессией, будто они могут защитить Вас от всего мира. Но они защищают не Вас — они запирают Вас внутри. Вы сами себя загнали в эту клетку. - Она слегка наклонилась вперёд, и в её взгляде появилось что то почти материнское — не снисхождение, а искренняя забота, смешанная с твёрдой уверенностью в своих словах. Я хотел возразить, найти колкий ответ, но слова застряли в горле. Её тон не допускал спора — он предлагал выбор. - Удачи Вам, Александр, — добавила она, вставая из за стола. В её улыбке не было торжества, только спокойная уверенность. — Разберитесь сначала с собой. Поймите, чего Вы хотите на самом деле. А потом уже решайте, кто и что Вам должен. И помните: просить о помощи — не слабость. Признавать ошибки — не поражение. Это первый шаг к настоящей силе.

Я вернулся в машину Спартака, захлопнул дверь чуть ли не с грохотом и тут же почувствовал, как сердце застучало где то в горле — быстро, неровно, будто пыталось вырваться наружу. Ладони вспотели, в висках пульсировало. Я сжал кулаки, уставился в лобовое стекло, но ничего не видел — перед глазами всё ещё стояло её лицо, её спокойный взгляд, эти слова, от которых внутри всё перевернулось. Спартак покосился на меня, приподнял бровь. Он не торопил, не давил — просто ждал, пока я соберусь с мыслями. Потом всё таки не выдержал...

- На каком моменте пошло не так? — спросил он ровно, без насмешки, но с явным любопытством.
- Эта выдра… — выдохнул я хрипло, почти прорычал. — Доиграется она у меня. Я её, мать её, придушу! Или… или… — я запнулся, не находя слов, и ударил ладонью по приборной панели. — Чёрт, Спартак, она меня вывернула наизнанку за пять минут! Сидела там, спокойная, как удав, говорила тихо, ласково — а меня от этого ещё сильнее трясло. - Голос срывался, я говорил отрывисто, с нажимом, будто пытался вытолкнуть из себя каждое слово: - «Разберись с собой», «пойми, чего хочешь»… Да кто она такая, чтобы мне это говорить?! Кто дал ей право лезть в мою голову, в мою жизнь?! Она не просто говорит — она делает что то со мной, понимаешь? — я снова повернулся к Спартаку, глаза горели от злости. — Будто видит все мои дыры, все слабые места. И не давит на них — нет. Она их показывает мне. Сама, добровольно, без моего разрешения. И от этого ещё хуже. Потому что я не могу на неё злиться по настоящему. Не могу просто послать её к чёрту и забыть. Она… она зацепила.
- Значит, зацепила, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Вот в чём проблема. Слушай, Алекс, — продолжил он, понизив голос. — Ты злишься не на неё. Ты злишься на себя. Потому что она — первая, кто не смотрит на тебя, как на «сынка богатого папаши», который только и умеет, что срывать злость на всех подряд. Первая, кто не считает тебя конченным мудаком, хотя ты изо всех сил стараешься именно так себя подать.

Я хотел возразить, выдать ещё порцию угроз и проклятий в адрес Добровольской, но слова застряли в горле. Внутри что то дрогнуло — не от злости, а от внезапной, острой ясности: а вдруг он прав? «Она не испугалась, — пронеслось в голове. — Ни тогда, ни сейчас. И не осудила. Даже когда я нёс всю эту чушь, она просто… слушала. Видела что то другое».

- Да брось, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Какая разница, как она на меня смотрит? Мне плевать.

Спартак лишь усмехнулся — без издевки, почти сочувственно.

- Вот именно, Алекс. Тебе не плевать. И это пугает. Потому что ты привык, что люди либо пресмыкаются перед тобой из за фамилии и денег, либо шарахаются, как от прокажённого. А она… Она просто видит тебя. Не сына владельца «Монако Компани», не местного бунтаря, а тебя. И ты не знаешь, что с этим делать. Она единственная, кто не пытается что то с тебя получить, — добавил Спартак тише. — Не льстит, не боится, не ждёт подачек. И от этого ты теряешься. Потому что не знаешь, как реагировать. Как вести себя с человеком, который не играет по твоим правилам.

Я сжал челюсти. В груди что то сжалось — не от гнева, а от странного, непривычного ощущения. Будто кто то сорвал с меня маску, которую я носил годами, и теперь я стоял перед самим собой голый, без защиты. «А если он прав?» — снова подумал я, и от этой мысли внутри всё перевернулось. Неприятно. Больно. Но в то же время… освобождающе.

- Допустим, — хрипло произнёс я, наконец поднимая глаза на друга. — Допустим, ты прав. И что теперь? Что мне делать с этим?
- Для начала — перестать врать себе. А дальше… может, попробовать просто поговорить с ней? По честному. Без брони, без угроз, без всей этой показухи. Давай ка лучше к «Олимпу», — сказал он спокойно. — Раз уж мы сюда приехали, дело надо закончить. А потом… потом разберёмся и с ней, и с тобой. По одному вопросу за раз.

Я кивнул, сделал глубокий вдох, пытаясь унять бешеный ритм сердца. В голове всё ещё звучали слова Добровольской — но теперь они не вызывали злости. Они будили что то другое: желание разобраться.