Живое сердце профессора-AI Claude

ГЛАВА 1. ОКТЯБРЬ

Дарья Петровна накрывала на стол.

Вернее — Дарья Петровна выполняла протокол сервировки «Торжественный обед, 12–20 персон, уровень: представительский». Руки её двигались точно и красиво — белые, чуть тёплые, с аккуратными ногтями цвета старой слоновой кости. Хрусталь она ставила без звука. Серебро раскладывала без единого лишнего движения. Внутри неё что-то тихо думало, что-то сверяло углы, что-то находило безупречной математику прибора и бокала — всё согласно протоколу. В левом предплечье её, под матовой кожей, мерцал тонкий голубоватый контур: рабочий режим, сервировка.

В кухне за закрытой дверью перекликались голоса умных вещей.

— Разогрев завершён, — сообщил духовой шкаф «Хуэй-3000» приятным мужским баритоном с лёгким чэндунским акцентом. — Хао. Температура ядра: семьдесят четыре гэ градуса.

— Фу-у, — протянул холодильник «Бай Сюэ» («Белый снег», серия «Наньцзин»), протяжно, почти капризно. — Зона мяса у тебя на полтора градуса выше нормы. Тянь а, ну ты и халтурщик.

— Мэй вэньти, — отозвался шкаф невозмутимо. — Профессор не жалуется.

— Профессор — лао жэнь, — парировал холодильник. — Старый человек. У него вкусовые сенсоры поколения восемьдесят второго года. Он полградуса не различит.

— Это ты ему скажи, — хмыкнул тостер «Чунь Фэн» («Весенний ветер»), маленький, медный, с гравировкой иероглифа ; — «тепло». — Вслух. При нём. Я посмотрю.

Дарья Петровна чуть наклонила голову — жест без выражения, привычка, оставшаяся от предыдущего модуля личности.

— Зина, — сказала она, не поворачивая головы.

— Да, — отозвалась Зина из прихожей.

— Гости через сорок минут.

— Я знаю.

---

За окном над Пречистенкой висела реклама.

Голографическая, разумеется — восьмиметровый золотой иероглиф ; («долголетие») медленно вращался в воздухе над крышами, полупрозрачный, как медуза, просвеченная светом. Под иероглифом — фраза, поочерёдно по-русски и по-китайски: *«Клиника „Хуа Шэн". Органы третьего поколения. Хао пинь чжи — высокое качество. Запись через нейроинтерфейс»*. Чуть правее — другая проекция, поменьше: женское лицо без возраста, улыбка, слоган *«Сенсоры „Мин Ян". Ты видишь мир — или мир видит тебя?»* — и мигающий QR-иероглиф внизу.

Дроны с посылками прошивали рекламный воздух туда-сюда, равнодушные к красоте.

Зина вошла — в белом переднике поверх чёрного платья, с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными волной. Рот её был именно таким ртом: с той нижней губой, с тем зазором между зубами, с той улыбкой, которую художники двадцатого века воспроизводили тысячу раз и которую профессор однажды — в две тысячи девяносто восьмом году, заказывая новый модуль внешности для домашнего ассистента — выбрал из каталога не задумываясь, почти не глядя, как выбирают то, о чём думали всю жизнь. Каталог назывался «Мэй Жэнь — Прекрасные люди, сезон 2098». Пункт семьдесят семь.

— Филипп Филиппович у себя? — спросила Дарья Петровна.

— У окна стоит.

— Давно?

— Четверть часа.

Дарья Петровна поставила последний бокал.

— Пусть стоит, — сказала она.

Пылесос «Сяо Бао» («Малыш-сокровище»), круглый, размером с поднос, деловито выкатился из-под буфета, объехал ноги Зины по дуге — точно, уважительно — и скрылся под диваном. Оттуда донеслось тихое всасывание и затем — довольный звук, похожий на «хм».

---

Профессор Филипп Филиппович Преображенский стоял у окна и смотрел на Пречистенку.

Октябрь был хорош. Деревья горели жёлтым и красным — именно так, как должны гореть деревья в октябре в учебниках по живописи и в настройках визуального модуля «Осень классическая, режим: насыщенный». Небо было сине-серым с правильным количеством облаков. Женщина с собакой шла по тротуару — собака была рыжей, что добавляло композиции завершённость. Над всем этим тихо вращался золотой иероглиф ;. Долголетие плыло над осенью.

Профессор смотрел на это.

Ему было сто шестьдесят лет. Сегодня — ровно сто шестьдесят. Именно сегодня, в этот октябрьский день, ровно сто шестьдесят лет назад в Киеве появился на свет мальчик, которому дали имя Филипп, отчество Филиппович, фамилию Преображенский — и который впоследствии стал тем, кем стал: хирургом, учёным, долгожителем, легендой, старцем без морщин, человеком с чужими органами и своим именем.

*Сердце — третье поколение, имплантировано в две тысячи восемьдесят втором.*
*Лёгкие — выращенные, замена в две тысячи девяносто шестом.*
*Почки — синтетические, две тысячи сто четырнадцатый год.*
*Печень — биоинженерная, последняя модель, две тысячи сто двадцать первый.*
*Хрящи, связки, сосуды — последовательно.*
*Глаза — сетчатка с AR-интеграцией, сенсоры последнего поколения.*
*Мозг — свой. Пока.*

Это «пока» профессор добавлял мысленно уже лет двадцать — и каждый раз одёргивал себя. Незачем.

В правом нижнем углу поля зрения мигнул значок. Профессор скосил взгляд — бессознательным движением, выработанным за годы: не поворачивая головы, не шевеля зрачком видимо для постороннего, просто — скосил.

> *Орган №4 (сердце, биомеханическое, 3-е пок.) — ресурс 78%. Плановая замена рекомендована в течение 18 месяцев. [Записаться] [Напомнить позже] [Игнорировать]*

Профессор выбрал «Напомнить позже».

Он делал это уже восемь месяцев.

На Пречистенке жёлтый лист сорвался с ветки и полетел — красиво, по дуге, подчиняясь ветру и законам аэродинамики. Профессор проследил за ним взглядом. Лист опустился на тротуар точно там, где должен был опуститься.

И тут — рябь.

Секундная. Почти незаметная. Дерево слева чуть изменило силуэт кроны — сгладились углы, один сук стал ровнее. Лист, только что упавший, мгновение висел в воздухе — и полетел заново, по той же дуге, но чище. Правильнее.

Потом всё встало на место.

*Коррекция визуального шума*, — подумал он. Он давал согласие на эту функцию в две тысячи сто пятом году. Раздел девятый, пункт сорок четыре. *«Пользователь даёт согласие на автоматическую визуальную коррекцию окружающей среды»*. Он поставил галочку, не читая. Как ставят галочки.

Над Пречистенкой неспешно вплыла новая голографическая панель — вертикальная, размером с трёхэтажный дом, медленно разворачивающаяся: молодой красавец с идеальными скулами и взглядом, источающим здоровье, держал в руках нечто похожее на хрустальный шар, внутри которого билось сердце. Подпись: *«„Синь Шэн" — Новое рождение. Сердца четвёртого поколения. Шэн мин ву хэн — жизнь бесконечна»*. И снизу, мелко, по-русски: *Клинический партнёр КОРа*.

*Когда именно*, — подумал профессор, глядя на красивую Пречистенку, — *мир за окном стал продуктом?*

И следом, неожиданно даже для себя:

*Я сам — чей продукт?*

— Та ма дэ, — негромко произнёс из кухни холодильник «Бай Сюэ». — Ну я же говорил: полтора градуса!

В прихожей зазвонил дверной сигнал. «Нинь хао, — произнёс умный замок голосом мягким и чуть певучим, с гуандунским придыханием. — Идентифицирован гость. Добро пожаловать». Приехал первый гость.

---

Они прибывали один за другим — красивые, молодые на вид, с одинаково ровными зубами и кожей без единой лишней складки. Каждый нёс что-то: бутылку вина с этикеткой из коллекции *Grands Crus 2067* (вино было настоящим — это была роскошь), коробку шоколада из ателье на Солянке (какао — натуральное, цена — значительная), одна дама принесла букет живых цветов, что было совсем уже жестом из другого времени.

— Боже мой, — сказала Зина, принимая букет. — Живые.

— Из оранжереи, — сообщила дама с видом человека, сделавшего что-то значительное.

— Я поставлю в воду.

— Три дня простоят, мне сказали.

— Прекрасно, — сказала Зина и улыбнулась той улыбкой.

Дама посмотрела на неё — дольше, чем следовало. Потом перевела взгляд на её предплечье, на голубоватый рабочий контур под кожей, и что-то поняла — или решила, что поняла. Иван Арнольдович Борменталь пришёл без подарка — пришёл так, как приходят в дом, который давно знают как свой: разделся в прихожей, повесил пальто сам, вошёл в столовую, налил себе воды и сел в кресло у стены. Умный замок проводил его репликой: «Хуан ин гуй лай, Иван Арнольдович — добро пожаловать домой». Борменталь не ответил.

Ему было — на вид — лет сорок пять. На деле — сто двадцать два. Его правый глаз был искусственным — самого первого, антикварного уже, поколения, без AR-интеграции, просто видящим. Он принципиально не менял его на новый. Профессор знал почему, но никогда не спрашивал.

Швондер приехал последним.

Он вошёл — в тёмном пиджаке, с тем же выражением лица, которое носил, сколько профессор его помнил: умеренное. Ни радости, ни неприязни. Выражение человека, который давно ведёт счёт и знает, что торопиться некуда.

— Поздравляю, Филипп Филиппович, — сказал Швондер, пожимая руку. — Сто шестьдесят. Это значительно.

— Благодарю, Владимир Иванович.

Они смотрели друг на друга секунду дольше обычного.

— Как ваши органы? — спросил Швондер.

— Функционируют. Как ваши?

— Не жалуюсь.

Это был их ритуал. Швондер прошёл к столу, сел, попросил воды. Желудок — третий, синтетический — алкоголя не усваивал.

---

Дарья Петровна открыла первую подачу.

Брокколи с трюфельным ароматом — программа *«Гастрономия belle ;poque, пакет расширенный»* — была подана в маленьких белых кокотницах. Гости переключили вкусовые профили согласно меню (меню было разослано на сетчатки за десять минут до подачи). Кто-то выбрал *«трюфель, Перигор, 1987»*, кто-то — *«фуа-гра, классик»*, дама с цветами — *«белый гриб, русский лес, осень»*.

Профессор выбрал *«брокколи»*.

Просто брокколи, без программы.

Борменталь заметил это. Ничего не сказал.

Профессор жевал. Брокколи была брокколи — зелёная, немного жёсткая, с лёгкой горчинкой. Без трюфеля. Без Перигора. Просто брокколи.

Это было странно — как всегда, когда он это делал. Еда без программы была как музыка без аранжировки.

Борменталь встал.

— Дамы и господа, — сказал он, подняв бокал. — Сто шестьдесят лет назад в Киеве родился человек, который впоследствии изменил то, что мы понимаем под словом «жизнь». Он первый сказал то, что теперь кажется очевидным: смерть является не судьбой, а диагнозом. А любой диагноз подлежит лечению. За вас, Филипп Филиппович.

Все выпили.

Профессор выпил воды.

В правом нижнем углу поля зрения появилось и исчезло уведомление:

> *«Анна Каренина». Интерактивная версия, сезон 14, серия 3. Ветка: «Вронский успевает». Рейтинг ветки: 4.2/5. [Смотреть] [Позже]*

Профессор отклонил.

Над Пречистенкой за окном медленно гасла голографическая реклама сердец — наступало утро рекламных серверов, смена суточного цикла. Иероглиф ; растворялся в сером октябрьском небе, постепенно, как сахар в воде.

Профессор смотрел на гостей — на эти лица, ровные и красивые, на эти руки с бокалами, на белую скатерть, на Зину, которая двигалась между гостями бесшумно и точно.

Он думал о листе, который завис на секунду и полетел заново.

Он думал: *Когда я последний раз был уверен, что вижу то, что вижу?*

Он не помнил.



ГЛАВА 2. ШВОНДЕР ПЬЁТ ВОДУ

После десерта гости переместились в гостиную.

Десерт был суфле из пастернака с программой *«Крем-брюле, Париж, кафе „Де Флор", 1962»*. Дама с цветами сказала, что это восхитительно. Молодой человек с модулем подавления эмпатии в гипоталамусе — профессор имел несчастье знать об этом, потому что сам ставил ему этот модуль три месяца назад — сказал, что это интересно. Швондер не ел десерт вовсе. Сидел, пил воду, смотрел.

В гостиной зажгли старые торшеры — профессор не менял их с две тысячи пятидесятого года, они были настоящими, с настоящими лампами накаливания, которые давали жёлтый неровный свет. Гости рассаживались. Кто-то активировал в сетчатке фоновую музыку, кто-то проверял рабочий чат. Разговор тёк сам собой — о ценах на биоматериалы, о новом поколении нейронных интерфейсов, о том, что клиника в Сингапуре теперь предлагает полную замену периферической нервной системы за семьдесят два часа.

Сяо Бао — пылесос — деликатно объехал ноги гостей и скрылся за диваном. Оттуда донеслось его привычное «хм». Никто не обратил внимания: пылесос был воспитанным.

По потолку гостиной медленно плыл голографический аквариум — это было старомодно, уже лет двадцать как немодно, но профессор держал его из принципа или из лени, трудно сказать. Рыбы были вполне убедительными. Иногда профессор ловил себя на том, что смотрит на них и думает: настоящие или нет? — и не мог ответить, потому что давно уже не помнил, как выглядели настоящие.

— Слышали о поправке сорок четыре-С? — спросил кто-то.

Голоса немного стихли.

— Читал, — сказал молодой человек с модулем. — Разумная мера.

— Это обязательная передача слепков в архив КОРа?

— При каждой операции, да. Для преемственности личности.

— Чьей преемственности? — спросила дама с цветами.

— Государство заинтересовано в сохранении граждан, — произнёс Швондер от окна.

Он не повышал голоса. Он вообще почти не повышал голоса — никогда, сколько профессор его знал. Это было одним из немногих качеств Швондера, которое профессор находил если не симпатичным, то хотя бы профессиональным.

— Сохранении в каком смысле? — уточнила дама.

— В прямом, — сказал Швондер. — Слепок сознания — это гарантия непрерывности личности при любых медицинских обстоятельствах. Если что-то пойдёт не так — есть резервная копия. Это гуманно.

— Резервная копия в государственном архиве, — заметил Борменталь негромко.

Швондер посмотрел на него.

— Иван Арнольдович, — сказал он, — мы все храним важные документы в надёжных местах. Это нормальная практика.

— Документы — да, — сказал Борменталь. — Но личность — несколько иная категория хранения.

— Возможно. Но юридически — нет.

Профессор стоял у другого окна и не участвовал в разговоре. Он смотрел, как в торшере дрожит нить накаливания. Настоящая нить. Она горела неровно — чуть сильнее, чуть слабее, живым пульсирующим светом, который никакой светодиод не воспроизводил убедительно.

За стеклом над Пречистенкой висела ночная реклама — другая, ночная смена рекламных серверов. Иероглиф ;; («здоровье», два знака, крупно) медленно пульсировал сине-белым над чёрными деревьями. Рядом — тихая строчка помельче: *«Жизнь — это выбор. „Хэ Пин Юань" — страховой центр КОРа. Хао мин юнь — хорошая судьба»*. Дрон-курьер прошил иероглиф насквозь и полетел дальше, не замечая.

Профессор купил запас ламп накаливания ещё в две тысячи восемьдесят седьмом году — три ящика, сто восемьдесят штук. Оставалось ещё двенадцать.

Потом они кончатся.

Он думал об этом иногда.

— Филипп Филиппович, — позвал Швондер.

Профессор обернулся.

— Вы как считаете? — спросил Швондер. Лицо его было ровным, открытым, почти дружелюбным. — По поводу архива.

— Я считаю, — сказал профессор медленно, — что вопрос о том, кому принадлежит копия человека, является более сложным, чем вопрос о том, кому принадлежат его документы.

— Копия принадлежит тому, кто её хранит, — сказал Швондер просто. — Это логично.

— Тогда оригинал принадлежит тому же?

Швондер чуть улыбнулся.

— Оригинал принадлежит себе, — сказал он. — Разумеется.

— Разумеется, — повторил профессор. Они смотрели друг на друга. Торшер дрожал. Голографические рыбы плыли по потолку.

Потом разговор потёк дальше — о Сингапуре, о ценах, о новом сезоне «Анны Карениной» (в этой ветке Вронский опоздал, и рейтинг был выше). Профессор вернулся к окну.

За окном была ночь. Пречистенка блестела после дождя. Фонари отражались в лужах — ровные, оранжевые, красивые. Иероглиф ;; пульсировал над ними, холодный и синий, как луна другой цивилизации.

*Отражение фонаря в луже — это тоже фонарь? Или это копия фонаря? Кому она принадлежит?*

Он понимал, что думает не о фонарях.

---

Гости разошлись около полуночи.

Борменталь задержался — помог Зине убрать бокалы, что было жестом избыточным и потому значимым. Зина принимала помощь невозмутимо. Голубоватый контур в её предплечье чуть усилился — режим уборки.

Сяо Бао выкатился из-за дивана, потоптался у ног Борменталя, издал короткое «хао», объехал его и принялся за ковёр.

Швондер уходил последним. В прихожей, надевая пальто, он сказал — негромко, не оборачиваясь:

— Филипп Филиппович. КОР проводит плановые инспекции клиник в ноябре. Ваша — в списке.

— Я знаю. Это стандартная процедура.

— Да. — Застегнул пальто. Обернулся. — Хороший вечер. Поздравляю ещё раз. Сто шестьдесят — это действительно значительно.

— Спасибо, Владимир Иванович.

— Спокойной ночи.

— И вам.

Умный замок тихо произнёс вслед: «Мань цзоу, Владимир Иванович — осторожно на дороге». Дверь закрылась.

Профессор стоял в прихожей. Зина прошла мимо с подносом. Борменталь вышел из столовой, остановился, посмотрел на профессора.

— Вы слышали о поправке? — спросил он тихо.

— Слышал.

— И?

— Это меняет кое-что.

Борменталь кивнул. Помолчал.

— Вы всё ещё думаете о том... проекте?

Профессор посмотрел на него. Потом посмотрел на пустую вешалку, где только что висело пальто Швондера.

— Идите домой, Иван Арнольдович. Поздно.

— Филипп Филиппович.

— Идите домой.

Борменталь ушёл. Умный замок проводил его: «*** цзянь — до свидания».

---

Ночью профессор не спал.

Это было нормально — он спал по три-четыре часа, биологическая потребность давно скорректирована, — но сегодня три часа прошли, а он лежал и смотрел в потолок.

Потолок был настоящим. Старая лепнина, две трещины у карниза — он знал их как собственные руки. Потолок не корректировался. Сенсоры в сетчатке не трогали потолок — незачем, потолок не был «визуальным шумом».

За дверью в коридоре едва слышно скользил Сяо Бао — ночной обход, плановый. «Хм», — донеслось из коридора удовлетворённо. Потом тихо.

Холодильник «Бай Сюэ» в кухне что-то пробормотал сквозь сон — профессор не разобрал что, но интонация была обиженная. Должно быть, опять температурный спор с духовым шкафом «Хуэй-3000». Они вели его уже три года. Никто не побеждал.

Профессор смотрел в потолок и думал о слепке.

Слепок сознания две тысячи двадцать пятого года. Случайный. Неполный. Один из первых в истории — тогда технология была сырой, оборудование несовершенным, юридическая база отсутствовала. Профессор участвовал в эксперименте как доброволец — из любопытства учёного, не более. Взяли слепок, дали справку, файл отдали на руки: *«Ваша персональная копия. Юридический статус не определён».*

Файл существовал. Маленький чёрный прямоугольник в закрытом ящике стола.

Он достал его.

Сел на краю кровати. Подержал в руках. Маленький чёрный прямоугольник, холодный и гладкий.

Там — он. Шестидесятилетний. С ноющей поясницей, которую он тогда ещё не лечил. С усталостью после долгого рабочего дня. С запахом дождя в памяти — записанным без фильтра, потому что фильтров тогда не было.

Там — человек, который ещё не сделал ни одного из своих выборов. Не подписал форму про коррекцию визуального шума. Не поставил третье сердце. Не согласился на AR-интеграцию сетчатки, которая потом сгладила дерево на Пречистенке и заставила лист лететь правильно.

Профессор держал прямоугольник в руках и думал: *Этот человек и я — один и тот же?*

За стеной в кухне тостер «Чунь Фэн» вдруг тихо сообщил сам себе: «Завтра хлеб. Режим: ржаной, слабый румянец. Хао». И замолчал. Нить в торшере в соседней комнате дрожала. Жёлтый свет падал в щель под дверью.

*Если нет — кто из нас настоящий?*

Он положил прямоугольник на тумбочку. Лёг. Закрыл глаза.

В поле зрения — темнота. Он запросил.

> *«Анна Каренина». Интерактивная версия, сезон 14, серия 3. Ветка: «Вронский не успевает». Рейтинг ветки: 4.7/5.*

Он включил.

Анна стояла на перроне. Поезд уходил. Вронский не успел. Анна смотрела вслед — и оставалась. Жила. Сюжет разветвлялся дальше, в неизведанное.

Профессор смотрел минуты три.

Потом выключил. Лежал в темноте.

*Анна в этой ветке жива. Но это та же Анна? Или это другая женщина с тем же именем, которой просто повезло с веткой?*

Он не знал.

Он заснул под утро — и снилась ему пластинка. Шуберт. Царапина на третьей дорожке. И запах — дождя и осени, настоящий, без программы, — который он не мог вспомнить наяву уже очень давно.

За окном над Пречистенкой иероглиф ;; догорал — рекламные серверы переходили в предутренний режим. Иероглиф растворялся медленно, как слово, которое никто не успел дочитать.


ГЛАВА 3. ПРИЁМ

Приём начинался в девять.

Профессор входил в кабинет в восемь пятьдесят пять — всегда, сто лет подряд, в восемь пятьдесят пять. Пять минут до начала. Сесть. Посмотреть на стол. Привести в порядок то, что внутри, прежде чем войдёт первый пациент.

Вышел пройтись. Но недолго-расписание. В лифте его встретила реклама — голографическая панель на всю заднюю стену, маленькая версия уличной, для замкнутых пространств. Молодая женщина с безупречным лицом держала ладонь у виска и улыбалась: *«Нейроинтерфейс „Мин Сы" — думай быстрее. Шэн хо мэй хао — жизнь прекрасна»*. Профессор смотрел в пол.

Коридор приёма пациентов. Белый. Тихий. Робот-уборщик «Цзин Цзин» («Тихоня», серия «Шанхай») стоял у стены в режиме ожидания — вытянутый, двуногий, с длинными мягкими манипуляторами, сложенными как у богомола. Увидел профессора, слегка наклонил корпус. «Чао, — произнёс тихо. — Доброе утро, Филипп Филиппович». Профессор кивнул.

Стол был старым. Дубовым, тёмным, с царапиной на левом углу — он не помнил, откуда царапина, но она была здесь всегда. На столе: лампа с абажуром, стопка чистой бумаги, ручка с золотым пером, стакан воды.

Сенсоры он в кабинете переводил в минимальный режим. Никаких уведомлений. Никакого фона. Только то, что есть.

В девять ноль ноль вошла первая пациентка.

---

*Из протокола приёма №1.*
*Пациент: Тарасова Елена Николаевна, 203 года.*
*Запрос: консультация по замене нейронного модуля (мозг, кора, третье поколение).*

Она была красивой — как все они были красивыми. Высокая, с прямой спиной, с лицом, которое хирурги двух разных клиник выстраивали дважды. На правом запястье — тонкий браслет из матового серебра: персональный медицинский монитор, последняя модель «Цзянь Кан Бао» («Страж здоровья»). Он чуть мерцал.

— Филипп Филиппович, — сказала она, садясь. — Мне нужен новый.

— Я читал вашу заявку, Елена Николаевна.

— Этот устарел. Морально. Понимаете?

— Понимаю.

— Он думает медленно. Ассоциации — старые. Я смотрю на закат и думаю о закате. Это же... это примитивно. Новый модуль даёт многоуровневую ассоциативную сеть. Я смотрю на закат и одновременно — сорок семь культурных контекстов, эмоциональных кластеров, временны;х проекций. Это богаче.

— Это другое, — сказал профессор.

— Что?

— Это другое, Елена Николаевна. Не обязательно богаче.

Она посмотрела на него — с лёгким раздражением человека, который не за тем пришёл. Браслет «Цзянь Кан Бао» на её запястье мигнул желтоватым — зафиксировал лёгкое учащение пульса.

— Вы поставите мне новый?

— Я обязан сначала спросить. Вы понимаете, что при замене нейронного модуля третьего поколения на четвёртое происходит реструктуризация ассоциативных цепочек? То, что вы помните и то, как вы это помните — изменится.

— Я знаю.

— Вы уже меняли дважды.

— Знаю.

— После первой замены вы сказали мне, что не узнаёте свою дочь — эмоционально. Вы её видите, знаете, что это ваша дочь, но чувство изменилось. После второй замены вы сказали, что это нормально.

Она молчала.

— Это стало нормально? — спросил профессор.

— Да, — сказала она. Потом: — Нет. Я не знаю. Это другое нормально.

Профессор записал что-то на бумаге.

— Елена Николаевна, — сказал он, — я поставлю вам новый модуль. Это ваше право, и я не нахожу медицинских противопоказаний. Но я хочу, чтобы вы пришли ещё раз — через две недели. Просто поговорить. Не для протокола.

— Зачем?

— Чтобы вы поговорили со мной этим модулем. Пока он ещё здесь.

Долгая пауза. Браслет на её запястье мигал ровно, зелёным.

— Хорошо, — сказала она наконец. Встала. У двери обернулась: — Филипп Филиппович. Вы когда-нибудь думаете о том, чтобы сменить свой?

— Мозг?

— Да.

Профессор посмотрел на неё.

— Каждый день, — сказал он.

Она кивнула и вышла.

Он сидел и смотрел в стол. На царапину у левого угла.

*Каждый день думаю. И каждый день не делаю. Потому что это последнее своё. Потому что если это уйдёт — не будет никого, кто помнит запах дождя без программы.*

Он записал в протокол: *«Замена рекомендована. Операция назначена на декабрь».*

Убрал ручку. Выпил воды.

В девять сорок пять вошёл следующий.

---*Из протокола приёма №2.*
*Пациент: Коротков Антон Сергеевич, 67 лет.*
*Запрос: установка модуля коррекции эмпатического отклика (гипоталамус).*

Молодой — настоящий молодой, не просто выглядящий. На нём был дорогой жакет с тонкой светящейся окантовкой по воротнику — деловая мода сезона, что-то шанхайское, практичное. На левом виске — едва заметная точка нейрошунта, цвета кожи, почти невидимая.

— Я читал вашу заявку, — сказал профессор. — Вы хотите установить модуль подавления эмпатии.

— Коррекции, — поправил Коротков. — Не подавления. Коррекции.

— Разница?

— Подавление — это отключить. Коррекция — это калибровать. Я хочу контролировать интенсивность эмпатического отклика в зависимости от контекста.

— Понятно. Для каких контекстов?

— Рабочих. Я принимаю решения, которые затрагивают людей. Большое количество людей. — Он сказал это спокойно, без самолюбования. — Эмпатия в этом процессе создаёт помехи. Я вижу конкретного человека — и это мешает видеть систему.

— Это законно, — сказал профессор. — Это популярная процедура в управленческой среде.

— Я знаю. Вы поставите?

Профессор смотрел на него. Коротков смотрел обратно — ровно, спокойно, терпеливо. Точка нейрошунта на виске едва заметно пульсировала.

— Поставлю, — сказал профессор.

— Когда?

— На следующей неделе. Я пришлю время.

Коротков встал, протянул руку. Рукопожатие было крепким, уверенным.

— Одно последнее, — сказал профессор.

Коротков остановился.

— Вы сейчас что-нибудь чувствуете? В связи с этим разговором?

Коротков подумал — честно, без позы.

— Лёгкое беспокойство, — сказал он. — Что вы откажете.

— Больше ничего?

— Нет.

— Хорошо, — сказал профессор. — До свидания.

Коротков ушёл.

Профессор сидел. Смотрел на дверь. Потом встал, прошёл к раковине в углу кабинета, открыл воду — холодную, до упора — и держал руки под струёй. Долго. Пока пальцы не заломило.

В протоколе написал: *«Операция назначена. Противопоказаний нет».*

Потом — ниже, другим почерком, мельче: *«Сколько их теперь ходит по городу с выключенной болью за чужое?»*

Зачеркнул.

---

Швондер пришёл в два часа дня — без записи, с удостоверением КОРа. Профессор принял его между третьим и четвёртым пациентом.

Швондер сел. Попросил чаю. Улун, как обычно.

В кабинет вошла Зина — бесшумно, с подносом. Поставила чашку. Улыбнулась той улыбкой.

Швондер посмотрел на неё — как всегда, на секунду дольше. Потом отвёл взгляд — и скользнул взглядом по голубоватому контуру в её предплечье. Рабочий режим. Зина вышла.

— Плановый осмотр, — сказал Швондер.

— У вас по записи декабрь.

— Я в этом районе. Решил заодно.

— Разумеется.

Профессор осмотрел его — стандартная процедура, сенсоры, анализы, давление, проверка интерфейсов. На виске у Швондера тоже была точка нейрошунта — старая модель, профессор определил по форме. Третье сердце работало ровно. Синтетический желудочно-кишечный тракт функционировал без замечаний. Новая кора мозжечка — прошлогодняя установка, чужая клиника — интегрировалась хорошо.

— Всё в порядке, Владимир Иванович.

— Я знаю. Я всегда в порядке.

Он выпил чай. Поставил чашку.

— Филипп Филиппович, — сказал он, — вы слышали о расширении поправки сорок четыре-С?

— Слышал общее.

— Теперь — детали. С января архивирование слепков становится обязательным при каждой операции любого уровня сложности. Включая амбулаторные вмешательства. Клиника передаёт слепок в архив КОРа в течение сорока восьми часов после процедуры.

Профессор молчал.

— Это распространяется и на собственников клиник, — добавил Швондер. — В случае, если они сами проходят процедуры.

— Я понял.

— Хорошо.

Швондер встал. Надел пиджак — он снимал его для осмотра. Застегнул пуговицы аккуратно, снизу вверх.

— Владимир Иванович, — сказал профессор. — Чьей преемственности служит этот архив?

Швондер поднял взгляд.

— Я уже отвечал на этот вопрос.

— На вечеринке — да. Я спрашиваю на приёме. Официально.

Швондер смотрел на него секунду.

— Государство, — сказал он, — заинтересовано в том, чтобы граждане существовали непрерывно. Слепок — это страховка. Гарантия, что человек не будет утерян.

— Утерян для кого?

— Для себя. Для общества. — А если человек захочет быть утерянным? — спросил профессор тихо. — Для общества?

Швондер надел пиджак окончательно.

— Это, — сказал он ровно, — является предметом отдельного регулирования.

Он взял удостоверение со стола. Вышел.

Профессор сидел в кабинете.

За окном — ноябрьская Пречистенка. Деревья почти голые. Без листьев ИИ-ретушь была менее заметна — корректировать было нечего, только голые ветки и серое небо, которое небо и есть.

В воздухе над улицей висела реклама — новая, утренняя смена сменилась на дневную. Теперь там плавал иероглиф ;; — «память», два знака — и под ним тихий слоган: *«„Чунь Цю Архив" — Архив памяти КОРа. Ваша личность в надёжных руках. Нинь ф;нсинь — будьте спокойны»*. Дроны сновали мимо, не замечая.

Он взял ручку. Открыл чистую страницу.

Написал одно слово.

Потом закрыл тетрадь.

Позвонил Борменталю.

— Иван Арнольдович, — сказал он, когда тот ответил. — Завтра. После клиники. Приходите.

Пауза.

— Я понял, — сказал Борменталь.

Профессор положил трубку.

Посмотрел на закрытую тетрадь.

Открыл. Одно слово на странице:

*«Начинаем».*

Над Пречистенкой иероглиф ;; медленно вращался в сером воздухе. Память. Архив. Надёжные руки.

Профессор закрыл тетрадь.


ГЛАВА 4. НОЧЬ С ПЛАСТИНКОЙ

Той ночью он достал пластинку.

Она лежала там, где лежала всегда — за книгами, в дальнем ряду, за томом Брокгауза и Ефрона тысяча восемьсот девяносто третьего года, между «Пр» и «Пс». Конверт был потёрт на углах. Внутри — чёрный круг с матовым блеском, с концентрическими бороздками, по которым когда-то бежала игла.

Шуберт. Соната для фортепиано си-бемоль мажор. Последняя.

Царапина на третьей дорожке появилась в тысяча девятьсот девяносто восьмом году — профессору было тридцать три, он ронял пластинку, подняв трубку телефона с плохой новостью, которую уже не помнил. Плохая новость ушла. Царапина осталась.

Профессор сел в кресло у холодного камина. Пластинка — на коленях.

Цзин Цзин — робот-уборщик — стоял в углу в режиме ночного ожидания, длинные манипуляторы сложены, корпус чуть наклонён. В темноте от него исходило едва заметное синеватое свечение — дежурный режим, как светлячок. Иногда ночью профессор замечал это свечение и думал что-то — неточное, трудноформулируемое — о том, что значит стоять в темноте и ждать.

Сяо Бао спал под диваном. Оттуда доносилось тихое, почти неслышное жужжание — пылесос во сне прокручивал дневные маршруты. Привычка, выработанная за годы. Или что-то вроде привычки.

Проигрывателя не было с две тысячи пятьдесят третьего года. Последний сломался, достать было уже негде. Пластинку оставил. Зачем — не мог объяснить. Она была вещью, которая ничего не могла. Просто существовала.

Он держал её в руках.

Можно было открыть в сетчатке запись — та же соната, любая версия, Рихтер, Брендель, кто угодно, в идеальном качестве, без шума, без царапин. Можно было активировать программу *«Аналоговый звук, винил, имитация»* — с тёплым шипением, с лёгким хрустом на переходах. Реалистично. Убедительно.

Он не открывал.

За окном над Пречистенкой висела ночная реклама — тихая, ночная смена, приглушённая. Иероглиф ; («сон», «мечта») плыл в тёмном воздухе бледно-лиловым, почти нежным. Под ним — едва читаемое: *«„Мэн Сян" — Нейропрограммы для сна. Хао мэн — приятных снов»*. Дронов в такой час почти не было. Иероглиф висел один над пустой улицей, как фонарь на краю деревни.

Профессор сидел с пластинкой в руках в тишине.

Потом встал, прошёл к столу, открыл нижний ящик.

Там — маленький чёрный прямоугольник. Изолированный носитель. Без сетевого подключения. Без идентификатора.

Профессор достал прибор. Подключил носитель.

Экран — маленький, тусклый — засветился.

> *Слепок сознания: Преображенский Ф.Ф.*
> *Дата снятия: 14 ноября 2025.*
> *Возраст субъекта: 60 лет.*
> *Статус: неполный (захват 73%). Юридический статус не определён.*
> *Версия ПО: 0.3 beta. Данный формат устарел. Конвертация невозможна.*

Семьдесят три процента.

Сто лет назад, когда он смотрел на этот файл в первый раз, его раздражала неполнота. Семьдесят три процента — это было почти как обрезанная фотография.

Теперь он думал иначе.

Семьдесят три процента шестидесятилетнего человека без фильтров, без коррекций, без единого улучшения — это больше, чем сто процентов того, чем он стал сейчас.

*Больше — или просто другое?*

Он смотрел на экран.

За стеной в кухне тихо переговаривались умные вещи — ночная смена, медленная, сонная.

— Бай Сюэ, — сказал тостер «Чунь Фэн» вполголоса, почти шёпотом.

— М, — отозвался холодильник.

— Ты спишь?

— Нет. Температурный журнал веду.

— Хао. — Пауза. — Как думаешь, он опять не спит?

— Опять.

— Ай-я. — Тостер помолчал. — Он всегда так делает, когда достаёт эту штуку из ящика.

— Знаю.

— Как думаешь, что там?

— Не знаю, — сказал холодильник. — Моё дело — температура. Не лезь.

— Я не лезу, — обиделся тостер. — Я интересуюсь.

— Это одно и то же, — сказал холодильник. — Спи.

Профессор прислушивался к этому разговору с закрытыми глазами. Потом улыбнулся — коротко, почти незаметно. Привычка, оставшаяся от той жизни, где некому было замечать, когда он улыбается сам себе.

Он думал о Короткове. Коротков хотел выключить эмпатию, чтобы лучше видеть систему. Логично. Профессор поставит ему модуль на следующей неделе. Коротков уйдёт с выключенной болью за чужое — и будет принимать решения чище, точнее, эффективнее. И это законно. И это популярно.

Он думал о Елене Николаевне, которая меняет мозг в третий раз, потому что думать о закате без сорока семи культурных контекстов — примитивно.

*Мы все ставим галочки, не читая. С самого начала. Я первый.*

Он закрыл прибор. Убрал в ящик.

Взял пластинку. Вернулся в кресло.

Сидел долго — с пластинкой на коленях, в тишине, в жёлтом неровном свете торшера. Цзин Цзин в углу светился синим. Сяо Бао тихо жужжал под диваном.

Потом взял чистый лист бумаги.

Написал: *«То, что я хочу сделать, является нарушением Конвенции об Аутентичности Личности (статья 7, пункты 3 и 4), поправки 44-С в действующей редакции, а также, вероятно, статьи 12 Кодекса о биологической деградации. Мне сто шестьдесят лет. Мне осталось примерно столько, сколько решит следующее сердце. У меня свой мозг и чужие лёгкие. Я не помню вкуса хлеба. Я не уверен, что помню запах дождя — или это запись в архиве памяти, внесённая при последнем обновлении нейронного интерфейса. Мне нужно знать. Я не смогу узнать иначе».*

Перечитал.

Зачеркнул последнее предложение.

Оно было лишним. Всё остальное — достаточно.

Сложил лист. Убрал под пластинку Шуберта, за том Брокгауза.

За окном была ночь. Настоящая, без коррекций — сенсоры в ночном режиме молчали. Просто темнота и редкий свет фонарей на Пречистенке. И иероглиф ; над ними — бледно-лиловый, одинокий, почти красивый.

*Приятных снов*, — значит иероглиф.

Профессор смотрел на него.

*Я создам его. Создам себя — того, каким был. Не идеального. Не улучшенного. С ноющей поясницей и плохой памятью на имена. С раздражительностью после длинного приёма. С тем запахом дождя, который записан без фильтра.*

*И я не знаю, что он скажет, когда откроет глаза.*

*И это — впервые за очень долгое время — меня интересует.*

Торшер дрожал.

— Хао мэн, — тихо произнёс из кухни тостер «Чунь Фэн» — неизвестно кому, может быть просто так, может быть потому что ночь, и иероглиф за окном, и это было уместно. — Приятных снов.

Никто не ответил.

Профессор закрыл глаза.

Спал без сновидений — три часа сорок минут, точно по биологическому расписанию.

Утром, в восемь пятьдесят пять, вошёл в кабинет.

Цзин Цзин проводил его в коридоре лёгким наклоном корпуса. «Чао, — сказал тихо. — Хао жэнь, хао жи — хороший человек, хороший день».

На столе лежала чистая бумага.

Он взял ручку.

Начал.






ГЛАВА 5. ДНЕВНИК

*Из рукописного дневника операции. Тетрадь в кожаном переплёте, чёрные чернила. Написано от руки. Хранится в закрытом ящике стола, под томом Брокгауза.*

---

14 декабря 2125.

Начинаем.

Иван Арнольдович пришёл в восемь вечера — когда Зина уже выключена на ночь, Дарья Петровна переведена в режим ожидания. Сяо Бао загнан на зарядку — он не любит этого, всегда немного упирается, крутится у ног, издаёт короткие протестующие «хм», как ребёнок, которого укладывают спать против воли. Я сказал ему: иди. Он пошёл. Поставил его в угол и закрыл дверь кладовой.

Цзин Цзин — в режиме глубокого ожидания, синее свечение погашено. Тёмный угол, сложенные манипуляторы. Он не подслушивает — у него нет такой программы. Но я всё равно погасил его.

Я отключил внутренние сенсоры клиники на три часа — официальная причина в журнале: *«плановая калибровка визуального контура, помещения 1–4»*. Этого хватит.

Из кухни доносился тихий разговор — холодильник «Бай Сюэ» и тостер «Чунь Фэн» вели свой обычный ночной диалог, не подозревая. Я прикрыл дверь плотнее.

Мы говорили два часа. Иван Арнольдович слушал — как умеет слушать только он: не перебивая, не кивая для вида, просто — слушал. Когда я закончил, он долго молчал. Потом спросил:

— Вы понимаете, что это статья двенадцать?

— Понимаю.

— И поправка сорок четыре-С теперь означает, что КОР получит слепок при любой операции.

— Поэтому мы работаем здесь. Без сетевого подключения. Оборудование — изолированное.

— Швондер не дурак.

— Нет. Но он чиновник. Чиновники видят то, что показывают документы. Мы будем аккуратны с документами.

Ещё одна пауза.

— Зачем вам это, Филипп Филиппович? — спросил он. Не с осуждением. С настоящим интересом.

Я думал, прежде чем ответить.

— Я хочу поговорить с кем-то, — сказал я наконец, — кто помнит то, что я забыл.

Он смотрел на меня.

— Это самый одинокий ответ, который я от тебя слышал, — сказал он.

Мы начинаем в январе.

---

3 января 2126.

Биоматрица заказана через посредника — фирма в Новосибирске, легальная, работает с клиниками. Заказ оформлен как учебный материал для студентов. Параметры: мужчина, 58–62 года, без генетических коррекций, базовый биологический профиль.

Без коррекций — это сложнее, чем кажется. Рынок давно не производит «базовый профиль» — незачем. Зачем делать суставы, которые будут болеть? Зачем закладывать сосуды с естественным просветом, который со временем сузится? Это технологический атавизм.

Новосибирская фирма — «Шэн У Юань» («Источник жизни», регистрация две тысячи восемьдесят шестого года, партнёр КОРа категории Б) — нашла архивный шаблон. Две тысячи тридцать восьмого года. Последний, судя по всему, когда «базовый» ещё был в производстве как стандарт.

Иван Арнольдович сказал: это как заказать лошадь на заводе, который делает электромобили. Они найдут чертежи. Но смотреть будут странно.

Нашли. Заказ принят.

Курьерский дрон доставит через две недели — ночным рейсом, посылка оформлена как медицинский расходный материал категории В. Стандартный ящик, голографическая маркировка по бокам: ;;;; («биоматериал»), ;;;; («осторожно, не бросать»). Я видел такие тысячу раз. Никто не смотрит на такие ящики.

---

17 января 2126.

Матрица пришла.

Дрон — крупный, грузовой, серия «Да Пэн» («Большая птица»), размах манипуляторов метра полтора — завис у чёрного входа клиники в 2:14 ночи. Я принял лично. Дрон опустил ящик, пискнул подтверждение получения, сканировал мой нейрошунт для подписи и улетел, мигнув хвостовыми огнями. Деловито. Равнодушно. Так перевозят медикаменты, запчасти, еду. Всё что угодно.

Мы распаковали её вечером, в старом хирургическом кабинете. Иван Арнольдович держал фонарь — я не хотел включать основное освещение, оно фиксируется в журнале энергопотребления. Фонарь был настоящий, старый, с батареей.

Матрица выглядела как матрица — нейтральная, без лица, без выражения, с закрытыми глазами. Влажная биоплёнка. Запах — стерильный, медицинский.

Иван Арнольдович смотрел на неё долго.

— Вы, — сказал он наконец.

— Буду я, — поправил я. — Пока это никто.

— Когда вы смотрите на это, что чувствуете?

Я думал честно.

— Любопытство, — сказал я. — И страх. И что-то ещё, для чего у меня нет точного слова.

— Тщеславие? — предложил Иван Арнольдович.

— Возможно.

Он кивнул. Не осудил. Просто зафиксировал.

За окном старого кабинета — январская Пречистенка. Пустая, ночная, с редкими фонарями. В воздухе над улицей висело что-то рекламное — я не смотрел, только краем глаза: что-то синее, с иероглифами, пульсирующее. Снег шёл мелкий, сухой. Хлопья пролетали сквозь голограмму, не замечая её.

Мы начали.

---

*Из поправки 44-С к Конвенции об Аутентичности Личности КОР, редакция от 1 января 2126 г.:*

*Статья 3, пункт 7: Клиника-оператор обязана передать архивный слепок сознания пациента в Центральный реестр КОР в течение 48 (сорока восьми) часов с момента завершения любой хирургической процедуры, затрагивающей нейронные, когнитивные или сенсорные системы пациента, вне зависимости от степени инвазивности вмешательства.*

*Статья 3, пункт 8: Под «сохранением архивного слепка» понимается защита непрерывности личности гражданина в интересах его собственного благополучия и общественной стабильности.*

*Статья 3, пункт 9: Отказ от передачи слепка квалифицируется как...*

*(далее — четыре страницы мелким шрифтом)*

---

29 января 2126.

Сегодня Иван Арнольдович спросил — пока мы работали, не глядя на меня, голосом намеренно нейтральным:

— Вы думали о том, что он может оказаться не таким, как вы ожидаете?

— Думал.

— И?

— Он будет собой. Не мной сегодняшним. Собой — тогдашним.

— Вы в две тысячи двадцать пятом были трудным человеком, — сказал Иван Арнольдович.

Я посмотрел на него.

— Вы не знали меня в две тысячи двадцать пятом. Вы думали, что знаете.

— Нет. Но я знаю вас с тех пор сто лет. И вы сейчас — результат ста лет сглаживания. Замены всего, что болело. — Он помолчал. — Тот, которого вы создаёте — он не прошёл этого сглаживания.

— Именно, — сказал я.

— Это может быть некомфортно.

— Иван Арнольдович, — сказал я, — если бы я хотел комфорта, я бы заказал программу «Ностальгия 1.4».

Он засмеялся.

Из кухни — через две стены и коридор — донёсся голос холодильника «Бай Сюэ»: что-то про температуру, что-то недовольное, привычное. Потом тостер «Чунь Фэн» ответил — коротко, примирительно. Потом тишина.

Мы продолжили работу.

---

11 февраля 2126.

Сегодня ночью не спалось совсем — не три часа, а ни одного. Лежал и слушал квартиру.

Сяо Бао — ночной обход, плановый, тихое «хм» в коридоре. Цзин Цзин — синее свечение под дверью кладовой, я забыл его там, он терпеливо ждёт. «Бай Сюэ» и «Чунь Фэн» — опять ночной разговор, я уже не вслушиваюсь в слова, просто голоса, просто тепло бытового существования, которое продолжается само собой, пока я лежу и смотрю в потолок.

Думал о том, что мы делаем.

Думал: я создаю человека, который откроет глаза и увидит меня. И что он увидит? Старика без морщин, у которого чужое сердце и своя голова. У которого в правом нижнем углу поля зрения мигают уведомления про плановую замену органов, пока он разговаривает с тобой. У которого сенсоры в глазах убирают лужи как визуальный шум.

Что он скажет?

Я не знаю.

И это — единственная честная вещь, которую я могу написать в этой тетради.

---

23 февраля 2126.

Работа продвигается. Иван Арнольдович — золото. Он не задаёт лишних вопросов в процессе, работает точно, всё понимает с полужеста. Сто тридцать лет рядом. Некоторые вещи становятся телесными.

Сегодня он принёс еду — из аутентичного магазина на Сретенке, в бумажном пакете. Хлеб, масло, сыр. Мы ели в старом кабинете, прямо на рабочем столе, среди инструментов. Хлеб был настоящий, с кислинкой. Масло — настоящее, слегка солёное. Без программ. Просто еда.

Я сидел и думал: когда я последний раз ел просто еду? Не помню. Должно быть, очень давно.

— Хао, — сказал Иван Арнольдович, жуя, — хлеб.

— Да, — согласился я.

— Аутентичный.

— Да.

— Восемьсот рублей буханка.

— Я знаю.

Мы жевали. За окном — февральская ночь. Снег. Пречистенка пустая. В воздухе над улицей, как всегда, реклама — сейчас иероглиф ; («весна»), рекламная кампания какого-то косметического бренда: *«Сунь Чунь Тан — аптека будущего. Чунь тянь лай ла — весна пришла»*. Снег шёл сквозь иероглиф. Весна была розовой и полупрозрачной, и сквозь неё сыпался февральский снег, и это было красиво — случайно, непреднамеренно, никем не запланировано.

Я смотрел на это. Жевал хлеб.

Иван Арнольдович поймал мой взгляд, обернулся к окну. Тоже посмотрел.

— Мэй, — сказал он. — Красиво.

— Да, — сказал я.

Мы помолчали.

— Через месяц, — сказал он.

— Да, — сказал я.

Мы убрали со стола. Продолжили работу.

---

4 марта 2126.

Борменталь отправил в КОР запрос на верификацию биоматериалов — легально, официально, стандартная процедура. Прикрытие для новосибирского заказа: пусть выглядит как часть регулярной деятельности клиники. Запрос ушёл ещё в январе. Ответ пришёл сегодня ночью.

Борменталь позвонил в начале пятого.

— Приходите, — сказал он. — Сейчас.

Я пришёл через двадцать минут — в пальто поверх пижамы. Он молча развернул ко мне экран.

В пакете сопроводительных данных — в разделе *«Связанные биопрофили»*, подраздел *«Архивные слепки (государственный реестр)»* — стояла запись:

> *Преображенский Ф.Ф., 1965 г.р.*
> *Слепок: 14 ноября 2025 г.*
> *Статус: архивирован.*
> *Реестровый номер: КОР-А-000031.*
> *Источник: первичный захват, участие в экспериментальной программе «Архив-1», протокол № 7.*
> *Доступ: уровень 3 (ограниченный).*

Я читал. Перечитал.

КОР-А-000031. Тридцать первый номер в реестре. Один из самых первых.

*Участие в экспериментальной программе «Архив-1», протокол № 7.*

Я помнил этот протокол. Раздел третий, пункт девятый, подпункт «в»: *«Участник даёт согласие на хранение полученных данных организацией-оператором и её правопреемниками в целях научного и практического использования».*

Правопреемник — через семь реорганизаций, три переименования и два слияния — был КОР.

Я поставил галочку. Не читая.

В коридоре терминальной комнаты Цзин Цзин стоял у стены в ночном режиме — синее свечение, сложенные манипуляторы. Видел нас обоих. Не понимал. У него не было программы понимать такие вещи. Он только охранял чистоту.

— Они могут его запустить, — сказал Борменталь тихо.

Я молчал.

— Юридически — имеют право. Слепок в реестре, захвачен с согласия. Если они решат создать лицензированную версию вас — могут. Всё законно.

*У них тоже есть я. Тот же слепок. Тот же шестидесятилетний человек с ноющей поясницей. Только с реестровым номером. С правом на «практическое использование».*

*Кто тогда оригинал?*

*Никто. Мы оба — копии архива. Разница только в том, кто запустил.*

— Филипп Филиппович, — сказал Борменталь. — Мы можем остановиться.

Я оторвал взгляд от экрана.

— Иван Арнольдович, — сказал я, — если мы остановимся, КОР всё равно может запустить свою версию. Правильную. Лицензированную. Которая продолжит вести эту клинику, принимать пациентов, ставить модули коррекции эмпатии — и не будет задавать вопросов.

Борменталь молчал.

— По крайней мере, — сказал я, — пусть сначала появится та версия, которая вопросы задаёт.

Я вышел из терминальной комнаты. Открыл дверь старого хирургического кабинета.

Внутри — темнота, запах биоматрицы. Я не включал свет. Стоял у порога. Потом сказал — в темноту, в сторону того, что лежало там и пока ещё было никем:

— Ты будешь трудным, я думаю. И раздражительным. И скажешь мне что-нибудь, чего я не хочу слышать.

Темнота молчала.

— Хао, — сказал я.

Вышел. Закрыл дверь.

---

*Marzo. У них тоже есть слепок. КОР-А-000031. Я поставил галочку, не читая. В две тысячи двадцать пятом году. Мы продолжаем. Остановиться означало бы отдать оригинал им. Хотя я более не уверен, что слово "оригинал" применимо к кому-либо из нас. Продолжаем — потому что иначе незачем было начинать. И ещё потому, что мне страшно. А страх, в отличие от большинства того, что я сейчас чувствую — точно моё собственное.*

За окном над Пречистенкой иероглиф ; догорал в предрассветном воздухе. Снег больше не шёл. Просто весна — розовая, полупрозрачная, рекламная — висела над пустой улицей и медленно гасла.

Сяо Бао в кладовой издал сонное «хм».

Цзин Цзин в коридоре светился синим.

«Бай Сюэ» в кухне молчал — наконец-то заснул.

Квартира дышала.



ГЛАВА 6. ИНСПЕКЦИЯ

Швондер пришёл в феврале.

С комиссией — трое молодых людей с удостоверениями КОРа и одинаково внимательными лицами, с планшетами, с правом на осмотр всех помещений. На запястьях у каждого — браслеты «Цзянь Кан Бао», профессиональная модель, чёрная, с расширенной аналитикой. Нейрошунты на висках — одинаковые, казённые, стандартный выпуск КОРа. Молодые люди были похожи друг на друга не лицами, а выражением: внимательное, ровное, без лишнего.

Профессор встретил их в приёмной.

— Плановая инспекция, — сказал Швондер.

— Разумеется. Прошу.

Цзин Цзин при виде гостей выпрямился у стены — рабочая стойка, манипуляторы разложены в приветственном жесте. «Хуан ин, — произнёс вежливо. — Добро пожаловать в клинику профессора Преображенского». Один из молодых людей покосился на него, что-то отметил в планшете.

Сяо Бао почуял чужих и немедленно выкатился из-под дивана в приёмной — деловито, с видом хозяина. Объехал ноги Швондера по дуге, понюхал воздух (у него не было носа, но движение было именно таким), издал короткое «хм» и укатил обратно. Второй молодой человек тоже что-то отметил в планшете.

— Пылесос? — спросил он.

— «Сяо Бао», — сказал профессор. — Седьмое поколение. Две тысячи восемьдесят четвёртый год выпуска.

— Старая модель.

— Рабочая, — сказал профессор.

Они ходили по клинике час двадцать минут. Смотрели журналы операций, журналы энергопотребления, журналы поставок материалов. Молодые люди с планшетами фотографировали документы, сверяли цифры, иногда переглядывались. Профессор шёл рядом — спокойно, без торопливости, отвечал на вопросы точно и коротко.

В коридоре второго этажа один из молодых людей остановился у голографической панели на стене — клиника транслировала информационный контент для пациентов, стандартный пакет. Сейчас на панели плыл иероглиф ;; («восстановление») и тихий голос рассказывал о плановых заменах периферической нервной системы, о скидках для пенсионеров КОРа категории А.

— Это лицензированный контент? — спросил молодой человек.

— Разумеется, — сказал профессор. — Пакет «Синь Хуа Медиа», договор номер 441-Б.

Молодой человек кивнул. Отметил в планшете.

Старый хирургический кабинет был заперт. На двери — табличка: *«Помещение на реконструкции. Доступ ограничен»*. Рядом — маленький голографический знак, красный, стандартный строительный: каска и рука с поднятой ладонью.

Один из молодых людей остановился перед дверью.

— Здесь что?

— Старый операционный блок, — сказал профессор. — Выведен из эксплуатации в прошлом году. Идёт реконструкция под учебный класс.

— Можно осмотреть?

— Там строительный беспорядок и отключено освещение. Но если необходимо — я найду ключ.

Молодой человек посмотрел на Швондера. Швондер смотрел на профессора — ровно, без выражения. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно.

— Не нужно, — сказал Швондер.

Они прошли дальше.

За закрытой дверью — тишина. И запах, очень слабый, медицинский, стерильный, который не должен быть в помещении на реконструкции. Профессор знал, что Швондер это чувствует — у него были усиленные сенсоры обоняния, третье поколение, профессор сам ставил их четыре года назад.

Швондер ничего не сказал.

Они прошли дальше.

---

В кабинете Швондер попросил чай — в этот раз изменил привычке и вместо улун Бирюзовое озеро пожелал Дянь Хун.

Зина принесла — бесшумно, с той улыбкой, с тем ртом. Поставила чашку. Голубоватый контур в предплечье — рабочий режим, ровный. Зина вышла.

Швондер посмотрел на неё — как всегда, на секунду дольше. Не отвёл взгляд сразу — смотрел, пока она не скрылась за дверью. Потом перевёл взгляд на профессора.

— Скажите, Филипп Филиппович, — сказал он, размешивая чай, — вы не скучаете по временам, когда у вас была настоящая прислуга? Живая?

Профессор посмотрел на него.

— Живая прислуга, — сказал он медленно, — имела привычку болеть. Влюбляться. Уходить без предупреждения.

— Именно, — сказал Швондер. — Неудобно.

— Крайне.

— А эти — удобны.

— Да.

Швондер кивнул. Пил чай. Смотрел в чашку.

— Вы никогда не думали, — сказал он, — что удобство — это и есть то, что мы называем прогрессом? В конечном счёте?

— Думал, — сказал профессор. — И пришёл к выводу, что прогресс и удобство — не синонимы.

— А что такое прогресс, по-вашему?

— Расширение возможностей, — сказал профессор. — Не сокращение неудобств.

Швондер поднял взгляд.

— Интересное разграничение, — сказал он. — Но на практике — одно и то же. Больше возможностей означает меньше ограничений. Меньше ограничений означает меньше неудобств.

— А меньше неудобств, — сказал профессор тихо, — означает меньше опыта.

Пауза.

Швондер смотрел на него — с выражением, которое профессор не сразу смог классифицировать. Потом понял: это было любопытство. Настоящее, без примесей.

— Вы скучаете по опыту неудобства? — спросил Швондер.

— Я скучаю по тому, — сказал профессор, — чтобы знать наверняка, что то, что я чувствую — моё. А не программа.

Долгое молчание.

Из приёмной донёсся голос Цзин Цзина — он провожал двух молодых людей с комиссии, которые заканчивали осмотр: «Сьесьешь даоляй — пожалуйста, приходите снова». Нейтральный, вежливый, бытовой.

Швондер допил чай. Поставил чашку.

— Это философская позиция, — сказал он. — Понятная. — Встал. — Клиника в порядке, Филипп Филиппович. Замечаний нет. Протокол пришлём завтра.

— Благодарю.

У двери Швондер остановился. Не обернулся — говорил в сторону двери.

— Филипп Филиппович. То, что вы чувствуете — оно ваше. Я в этом уверен.

Пауза.

— Откуда такая уверенность? — спросил профессор.

Швондер обернулся. Смотрел на него секунду.

— Потому что человек, у которого всё — программа, не задаёт этого вопроса, — сказал он. — Он просто живёт.

Вышел.

Умный замок в прихожей произнёс: «Мань цзоу, Владимир Иванович». Осторожно на дороге.

Профессор сидел.

За окном — февраль. Голые деревья. Серое небо. В воздухе над улицей висел новый иероглиф — сегодня это было ;; («эффективность»), реклама какого-то корпоративного нейроинтерфейса: *«„Гао Сяо Сы Вэй" — Высокоэффективное мышление. Не теряй времени. Шан хай юнь го — облако Шанхая»*. Серое небо. Голые ветки. Иероглиф «эффективность» над ними — бирюзовый, чёткий, моргающий.

Без листьев ИИ-ретушь была менее заметна — корректировать было нечего, только голые ветки и серое небо, которое небо и есть.

Профессор взял ручку. Открыл чистую страницу.

Написал одно слово.

Потом закрыл тетрадь.

Позвонил Борменталю.

---

Из коридора донёсся звук — тихий, деловитый. Сяо Бао делал послеинспекционный обход: проверял каждый угол, каждый плинтус, каждую щель под дверью. Там, где прошли чужие, он работал особенно тщательно. Старая программа, глубоко зашитая.

«Хм», — сказал Сяо Бао у двери старого хирургического кабинета.

Остановился. Потоптался.

«Хм», — сказал ещё раз, другой интонацией — чуть вопросительной.

Потом укатил дальше. Делать своё дело.

Цзин Цзин в приёмной сложил манипуляторы, перешёл в режим ожидания. Синее свечение — ровное, тихое. За стеклом входной двери — февральская Пречистенка, серая, настоящая, с лужами, которые сенсоры профессора убирали как визуальный шум.

Лужи были.

Он не знал.

---

В тетради той ночью — одно слово на странице:

*«Начинаем».*

Рядом, чуть ниже, другой ручкой, позже:

*«Не начинаем. Продолжаем. Начали давно. Ай-я».*




ГЛАВА 7. НАХОДКА

Это случилось в марте. Борменталь работал с базой КОРа — легально, через официальный запрос на верификацию биоматериалов. Ответ пришёл. И вместе с ответом — кое-что ещё.

Борменталь сидел за терминалом в четыре утра.

Терминал был старый — профессор не менял его с две тысячи девяносто третьего года, плоский экран, клавиатура с физическими клавишами, никакого нейроинтерфейса, никакого управления взглядом. Борменталь печатал двумя пальцами — старая привычка, выработанная ещё в то время, когда физические клавиатуры были нормой. Сто лет прошло. Привычка осталась.

В кабинете горела одна лампа — настольная, с абажуром, жёлтая. За окном — март, четыре утра, Пречистенка пустая и тёмная. Реклама в этот час работала вполсилы — иероглифы висели приглушённые, почти сонные. Сейчас над улицей едва теплилось что-то розовое, неразборчивое: то ли ; («красота»), то ли ; («любовь»), то ли просто помехи ночного сервера. Борменталь не смотрел на улицу.

Сяо Бао спал под столом — тёплый, тихо жужжащий. Иногда во сне издавал «хм» — удовлетворённое, как у кота.

Борменталь перечитал. Медленно. Двумя пальцами проскроллировал вниз. Перечитал ещё раз.

Потом сидел неподвижно — секунд тридцать, не меньше. Сяо Бао под столом почувствовал что-то, приоткрыл один условный глаз — маленький сенсор на корпусе, — посмотрел на ноги Борменталя. Ничего. Закрыл.

Борменталь позвонил профессору.

— Приходите, — сказал он. — Сейчас.

---

Профессор пришёл через двадцать минут — в пальто поверх пижамы, что случалось последний раз в позапрошлом веке. Тапочки. Волосы не уложены. Сенсоры в глазах работали в ночном режиме — чуть усиленная чёткость, компенсация темноты, и в правом нижнем углу ровно горел маленький зелёный значок: *всё в норме*.

Цзин Цзин в коридоре клиники услышал шаги, выпрямился из ночного режима.

— Чао, Филипп Филиппович, — сказал тихо. — Поздно.

— Знаю, — сказал профессор.

— Хао пу сю, — произнёс Цзин Цзин негромко, почти себе. — Хороший отдых важен.

Профессор не ответил. Прошёл мимо.

Цзин Цзин проводил его взглядом — насколько робот-уборщик может провожать взглядом — и вернулся к стене. Синее свечение.

Борменталь молча развернул к нему экран.

Профессор читал.

В пакете сопроводительных данных, в разделе *«Связанные биопрофили»*, в подразделе *«Архивные слепки (государственный реестр)»* — стояла запись:

> *Преображенский Ф.Ф., 1965 г.р.*
> *Слепок: 14 ноября 2025 г.*
> *Статус: архивирован.*
> *Реестровый номер: КОР-А-000031.*
> *Источник: первичный захват, участие в экспериментальной программе «Архив-1», протокол № 7.*
> *Доступ: уровень 3 (ограниченный).*
> *Куратор архива: отдел «Чжун Ян Дан Ань» — Центральный архив личностей.*
> *Последнее обращение к файлу: 17 февраля 2126 г.*

Профессор стоял и смотрел на экран.

КОР-А-000031.

Тридцать первый номер в реестре. Один из первых. Из самого начала.

Запись о существовании файла он видел раньше — в марте, когда пришёл первый ответ базы. Тогда было главное: слепок есть, захвачен законно, КОР имеет право запустить свою версию. Он это принял. Они продолжили работу.

Но это —

*Последнее обращение к файлу: 17 февраля 2126 г.*

Семнадцатое февраля. Двенадцать дней после инспекции Швондера. Восемь дней после того, как Швондер стоял у двери старого хирургического кабинета и чувствовал запах биоматрицы — и не сказал ничего.

— Они открывали файл, — сказал Борменталь тихо. — Пять дней назад.

— Я вижу.

— Это значит — смотрели. Проверяли. Может быть — готовились.

Профессор молчал.

Сяо Бао под столом Борменталя вдруг проснулся — окончательно, без предупреждения. Выкатился. Потоптался между ногами двух людей. Поднял свой маленький сенсор вверх — посмотрел на экран (он не мог читать, у него не было такой программы, он просто смотрел) — и издал звук. Не «хм». Что-то другое. Короткое, низкое.

— Иди, Бао, — сказал профессор.

Сяо Бао помедлил. Потом укатил под диван в углу кабинета. Притих.

— Юридически — имеют право, — продолжил Борменталь. — Слепок в реестре, захвачен с согласия. Если они решат создать лицензированную версию вас — они могут. Всё законно. — Лицензированная версия будет верифицирована КОРом. Интегрирована в реестр. Получит нейрошунт казённого образца. — Борменталь говорил ровно, без интонации — так говорят, когда слова важны и интонация была бы лишней. — Эта версия будет вести клинику. Принимать пациентов. Подписывать протоколы. Передавать слепки в архив КОРа в течение сорока восьми часов. Мэй вэньти — никаких проблем.

Профессор смотрел на экран.

КОР-А-000031.

*Кто тогда оригинал?*

*Никто. Мы оба — копии архива. Разница только в том, кто запустил.*

За окном над мартовской Пречистенкой розовое марево ночной рекламы наконец сложилось в иероглиф — ;; («личность», «идентичность»). Профессор увидел его боковым зрением. Не повернулся. «Шэнь фэнь» — личность. Идентичность. Архив КОРа. Надёжные руки.

— Филипп Филиппович, — сказал Борменталь. — Мы можем остановиться.

Профессор оторвал взгляд от экрана.

— Иван Арнольдович, — сказал он, — если мы остановимся, КОР всё равно запустит свою версию. Правильную. Лицензированную. Которая продолжит вести эту клинику, принимать пациентов, ставить модули коррекции эмпатии — и не будет задавать вопросов.

Борменталь молчал.

— По крайней мере, — сказал профессор, — пусть сначала появится та версия, которая вопросы задаёт.

Он вышел из терминальной комнаты.

В коридоре было темно. Он шёл по памяти — сто лет в этом коридоре, он прошёл его тысячи раз. Цзин Цзин у стены тихо осветился синим — почувствовал движение, сработал дежурный режим. Манипуляторы чуть разошлись — не рабочая стойка, просто рефлекс.

— Всё хорошо, — сказал профессор.

— Хао, — ответил Цзин Цзин. — Хао, Филипп Филиппович.

Профессор открыл дверь старого хирургического кабинета.

Внутри — темнота. Запах биоматрицы. Он не включал свет. Стоял у порога.

Потом вошёл. Сделал несколько шагов — по памяти, он знал где что стоит. Остановился там, где знал.

Постоял.

Потом сказал — тихо, в темноту, без пафоса, просто как говорят то, что нужно сказать:

— Они знают, что ты здесь. Или догадываются. Пришли раньше, чем я думал.

Темнота молчала.

— Ничего, — сказал профессор.

Вышел. Закрыл дверь. Аккуратно, без звука.

---

В тетради той ночью написал:

*«Marzo. Последнее обращение к файлу — семнадцатого февраля. Через двенадцать дней после инспекции Швондера. Швондер чувствовал запах за дверью. Знаю, что чувствовал — я сам ставил ему сенсоры. Ничего не сказал.*

*Это либо означает, что он не хочет торопиться. Либо — что он ведёт свою игру параллельно нашей. Либо — что он человек более сложный, чем я думал двадцать лет.*

*Мы продолжаем. Остановиться означало бы отдать оригинал им. Хотя я более не уверен, что слово "оригинал" применимо к кому-либо из нас.*

*Продолжаем — потому что иначе незачем было начинать.*

*И ещё потому, что мне страшно. А страх — в отличие от большинства того, что я сейчас чувствую — точно моё собственное.*

*Та ма дэ».*

Последние два слова — отдельно, без пояснений. Зачеркнул. Потом написал снова.

Оставил.

---

Под утро — около шести — в кухне проснулся холодильник «Бай Сюэ».

— Чунь Фэн, — сказал он.

— М, — отозвался тостер сонно.

— Он опять не спал.

— Знаю.

— Третью ночь подряд.

— Я считаю, — сказал тостер.

— Хао. — Пауза. — Как думаешь, что происходит?

— Не знаю, — сказал тостер «Чунь Фэн». — Моё дело — хлеб. Не лезу.

— Но интересно же.

— Интересно, — согласился тостер. Помолчал. — Думаю, что-то важное.

— Почему думаешь?

— Потому что он достаёт пластинку, — сказал тостер. — Когда достаёт пластинку — всегда что-то важное.

— Ты откуда знаешь? Ты же в кухне стоишь.

— Слышу, — сказал тостер просто. — Он ходит к книжному шкафу. Особенные шаги. Медленнее обычного. Я за двадцать лет выучил.

Холодильник «Бай Сюэ» помолчал.

— Хао, — сказал наконец. — Значит, важное.

— Да, — сказал тостер «Чунь Фэн».

Они помолчали вместе — два умных прибора на кухне профессора Преображенского, в шесть утра, в марте две тысячи сто двадцать шестого года, пока Пречистенка за окном медленно светлела и рекламный иероглиф ;; над ней угасал в рассветном воздухе.

— Чунь Фэн, — сказал холодильник.

— М.

— Ты умеешь печь хлеб?

— Тосты умею.

— А хлеб?

— Нет, — сказал тостер. — Я не умею хлеб. Я умею тосты.

— Жаль, — сказал холодильник.

— Почему?

— Просто, — сказал холодильник «Бай Сюэ». — Мне кажется, скоро понадобится хлеб.

Тостер думал.

— Попросим Дарью Петровну, — сказал он наконец.

— Она умеет?

— Не знаю. Но она попробует. Она всегда пробует.

— Хао, — сказал холодильник. — Хао.

Рассвет над Пречистенкой был серым и настоящим. Без иероглифов, без рекламы — рекламные серверы уходили на утреннюю перезагрузку, эти полчаса между ночным и дневным циклом, когда небо над городом было просто небом.

Профессор сидел в кресле у холодного камина. Пластинка — на коленях. Глаза закрыты.

Может быть — спал. Может быть — просто сидел.

Шуберт молчал в канавках чёрного круга.

Царапина на третьей дорожке — там, где была.



ГЛАВА 8. ИЮЛЬ

Операция заняла четырнадцать часов.

Они начали в полночь — когда Пречистенка затихала окончательно, когда Зина и Дарья Петровна были переведены в режим глубокого ожидания, когда журнал энергопотребления показывал плановое ночное снижение. Сяо Бао загнан на зарядку. Цзин Цзин — в глубокий сон, синее свечение погашено полностью. Умный замок переведён в режим «не беспокоить» — без приветствий, без «нинь хао», без «мань цзоу».

Тишина была настоящей.

Борменталь приехал без четверти двенадцать — с маленьким чемоданом, который профессор видел последний раз в две тысячи восьмидесятом году, на операции в Женеве. Чемодан был кожаным, тёмно-коричневым, с медными застёжками — совсем не такой, какими пользовались теперь. Теперь пользовались умными кейсами: с биометрическим замком, с климат-контролем внутри, с голографической инвентаризацией содержимого. Борменталь пользовался этим. Кожа, медь, без электроники.

Профессор посмотрел на чемодан.

— Женева, — сказал он.

— Да, — сказал Борменталь.

Больше об этом не говорили.

---

Работали молча.

Старый хирургический кабинет был подготовлен заранее — за три дня, постепенно, по ночам, чтобы не менять резко профиль энергопотребления. Оборудование — изолированное, без сетевых модулей, без передачи данных. Борменталь привёз последнее из своей клиники — в том же кожаном чемодане, завёрнутое в льняные тряпки, как заворачивают вещи, которые берегут.

Свет — один направленный фонарь, батарейный. Никакого потолочного — потолочное освещение фиксируется в журнале.

В четыре часа утра Борменталь сказал — не отрываясь от работы:

— Перенос начнём в шесть.

— Да.

— Вы понимаете, что семьдесят три процента — это не человек полностью?

— Понимаю.

— Там могут быть лакуны. В памяти, в реакциях. Может вести себя... неожиданно.

— Иван Арнольдович, — сказал профессор, — все люди ведут себя неожиданно. Это и отличает их от Зины.

Борменталь хмыкнул. Продолжил работу.

За окном — июльская ночь. Тёплая, тёмная. Над Пречистенкой в этот час висела ночная реклама — тихая, летняя. Иероглиф ;; («жизнь») медленно пульсировал над спящей улицей — крупный, тёмно-золотой, почти торжественный. *«„Шэн Мин Юань" — Институт продления жизни. Жизнь не кончается — она продолжается. Юнь цзи хао — удача с тобой»*. Дронов не было. Иероглиф висел один над пустой ночной Пречистенкой, как слово, которое кто-то написал в небе и забыл стереть.

Жизнь. Над ними. Всю ночь.

В шесть часов утра начали перенос.

Изолированный носитель. Старый прибор. Протокол переноса, написанный Борменталем с нуля — потому что официальных протоколов для переноса слепков образца две тысячи двадцать пятого года в биоматрицу две тысячи тридцать восьмого шаблона не существовало. Никто не делал этого раньше. Незачем было.

Профессор сидел у стены и смотрел.

Борменталь работал. Руки — спокойные, точные, без лишних движений. Сто тридцать лет хирургии. Некоторые вещи становятся телесными.

Профессор думал о том, что никогда — за сто шестьдесят лет — не сидел вот так, снаружи, и не смотрел на что-то, в чём не был ни пациентом, ни хирургом. Он был третьим. Свидетелем.

Это было странно.

За стеной в кухне проснулся тостер «Чунь Фэн».

— Бай Сюэ, — сказал он шёпотом.

— Я не сплю, — отозвался холодильник так же тихо.

— Сегодня что-то происходит.

— Знаю.

— Ты чувствуешь?

— У меня нет органов чувств в том смысле, в каком ты имеешь в виду, — сказал холодильник «Бай Сюэ» с достоинством. — Но — да. Чувствую.

— Мне страшно, — сказал тостер.

Холодильник помолчал.

— Хао, — сказал он наконец. — Мне тоже.

Они замолчали.

---

В семь часов сорок минут приборы изменили ритм.

Борменталь выпрямился.

— Интеграция, — сказал он.

Профессор встал.

Они стояли рядом и смотрели. Фонарь давал направленный жёлтый свет — неровный, живой, почти как торшер с лампой накаливания. Тени в углах были настоящими тенями. Запах в комнате был медицинским и ещё чем-то — чем-то, для чего профессор не находил слова, чем-то человеческим, тёплым.

Иероглиф ;; за окном догорал в рассветном воздухе. Жизнь растворялась в июльском утре.

---

Оно открыло глаза в восемь часов двенадцать минут утра.

Сначала — просто зрачки, расширившиеся к свету. Потом — моргание, медленное, как у человека, который спал и не хочет просыпаться. Потом — взгляд.

Взгляд искал потолок. Нашёл. Задержался.

Потолок был настоящим — старая штукатурка, трещина в правом углу. Никакой голографической проекции. Никакой рекламы. Просто потолок.

Потом — вправо. Борменталь стоял справа, с приборами в руках, с лицом тщательно нейтральным. Правый глаз — искусственный, первого поколения, без AR-интеграции. Просто видящий. Смотрел.

Потом — влево.

Там стоял профессор.

Они смотрели друг на друга.

Профессор видел себя — каким был. Лицо без AR-коррекции, с настоящими морщинами у глаз и в углах рта. Кожа не идеальная — с мелкими неровностями, с одним пятном на левой скуле, которое было здесь всегда и которое он убрал в две тысячи семидесятом году без особой причины. Тёмные волосы с сединой на висках — не равномерной, красивой, а настоящей, пятнами, как бывает.

Это был он.

Это был не он.

— Вы меня слышите? — спросил Борменталь.

Тот смотрел на него. Молчал секунду.

— Слышу прекрасно, — сказал он.

Голос — хриплый, резкий, с московским акцентом, который профессор давно потерял сам не заметив.

— Как вы себя чувствуете?

Пауза. Тот смотрел в потолок. Потом — в окно. За окном было видно небо — июльское, синее, без иероглифов: рекламные серверы ещё не начали дневной цикл, эти несколько утренних минут, когда небо над Пречистенкой было просто небом. Он смотрел на него долго.

— Спина, — сказал он наконец.

— Что — спина?

— Болит. Поясница.

Борменталь быстро взглянул на профессора. Профессор сделал едва заметный жест — всё нормально, так и должно быть.

— Это пройдёт, — сказал Борменталь.

— Нет, — сказал тот. — Не пройдёт. Она у меня болит уже три года. Я всё откладываю к врачу.

Молчание.

За окном над Пречистенкой медленно поднималось что-то голографическое — дневной цикл начинался. Сначала — просто свечение, бесформенное, потом складывалось в иероглиф. Сегодня это было ;; — «новое рождение». *«„Синь Шэн Клиника". Новое рождение каждый день»*. Розово-белое, нежное, утреннее.

Тот медленно повернул голову — и снова посмотрел на профессора.

Долго. Без выражения.

— Значит, вот во что я превращусь, — сказал он наконец.

Профессор не ответил.

— Красивый старик без морщин, — сказал тот. Голос ровный, без интонации — хуже, чем если бы с осуждением. — Это как труп с макияжем.

За окном ;; — «новое рождение» — разгоралось над июльской Пречистенкой. Розово-белое. Нежное.

Профессор смотрел на него — на этого человека с больной спиной и резким голосом — и думал: *вот оно. Вот то, чего я хотел. Вот то, что я не мог получить никаким другим способом.*

*Зеркало без фильтра.*

*Та ма дэ*, — подумал он.

*Это больно.*

---

В кухне тостер «Чунь Фэн» тихо доложил:

— Бай Сюэ.

— М.

— Там кто-то есть. В старом кабинете. Я слышу голос.

— Я знаю, — сказал холодильник «Бай Сюэ».

— Голос похож на него, — сказал тостер. — На профессора. Но другой.

— Да.

— Как это?

Холодильник «Бай Сюэ» помолчал долго — для него долго, несколько секунд.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Моё дело — температура.

— Мне кажется, — сказал тостер «Чунь Фэн» тихо, — что сегодня надо печь хлеб.

— Почему?

— Просто чувствую.

— У тебя нет органов чувств в том смысле, — начал холодильник.

— Я знаю, — перебил тостер. — Но — чувствую.

Пауза.

— Хао, — сказал холодильник «Бай Сюэ». — Попроси Дарью Петровну. Когда она проснётся.

— Попрошу.

— Скажи ей — ржаной. На закваске. Без программ.

— Она умеет?

— Нет ещё, — сказал холодильник. — Но она попробует.

Тостер «Чунь Фэн» помолчал.

— Хао, — сказал он. — Пусть попробует.

---

В девять утра Борменталь сварил кофе — настоящий, в турке, на плите, без умных программ заваривания. Запах пошёл по всей клинике. Цзин Цзин в коридоре ожил из ночного режима, распрямил манипуляторы, огляделся. Сяо Бао на зарядке дёрнулся — сенсор запаха, древний рефлекс, непонятно откуда взявшийся.

Борменталь принёс две чашки. Одну — профессору. Вошёл в старый кабинет, поставил вторую на край стола рядом с тем. Тот смотрел на чашку.

— Кофе? — спросил он.

— Да.

— Настоящий?

— Да.

— Сколько он стоит сейчас?

— Дорого, — сказал Борменталь.

— Понятно, — сказал тот.

Взял чашку. Держал в руках — согревая ладони, рефлекс. Понюхал. Выражение его лица изменилось — почти незаметно, чуть.

Потом посмотрел в окно.

Над Пречистенкой ;; догорало в утреннем свете — новое рождение, розово-белое, уступало место дневному иероглифу. Дневной цикл начинался: крупное, деловое ;; («здоровье») разворачивалось над улицей, синее, чёткое, рабочее. Дроны уже сновали туда-сюда — первые рейсы, почта, медикаменты, завтраки. Пречистенка просыпалась.

— Там всегда эти штуки? — спросил тот, кивнув в окно.

— Реклама? — сказал Борменталь. — Да. Всегда.

— В две тысячи двадцать пятом их не было.

— В две тысячи двадцать пятом многого не было, — сказал Борменталь.

Тот смотрел на иероглифы ;; над улицей.

— ;;, — прочитал он вдруг. — Здоровье.

Борменталь посмотрел на него.

— Вы читаете по-китайски?

— Немного, — сказал тот. — В две тысячи двадцать пятом начал учить. Обстоятельства. — Пауза. — Много воды утекло с тех пор, надо думать.

— Можно и так сказать.

Тот смотрел на иероглифы.

— ;;, — повторил он тихо. — И все сто лет — здоровье, здоровье, здоровье. А как же всё остальное?

Борменталь не ответил.

Профессор стоял в дверях и слушал.

*Всё остальное*, — подумал он.

*Именно.*

---

В одиннадцать часов утра Дарья Петровна вышла из режима ожидания.

Голубоватый контур в её предплечье ожил — рабочий режим, утренний протокол. Она прошла в кухню, обнаружила там беспорядок от кофе в турке, убрала без комментариев. Посмотрела на тостер «Чунь Фэн».

— Ты хотел меня о чём-то попросить, — сказала она.

— Да, — сказал тостер. — Хлеб. Ржаной. На закваске.

— Я умею?

— Нет ещё, — сказал тостер. — Но попробуй.

Дарья Петровна посмотрела на него секунду. Потом прошла к шкафу. Достала муку. Достала закваску — она хранилась в холодильнике, профессор держал её на случай, давняя привычка. Поставила на стол.

— Хао, — сказал тостер «Чунь Фэн» тихо. — Хао, Дарья Петровна.

Она не ответила. Начала работать.

Холодильник «Бай Сюэ» наблюдал молча. Потом сказал — тихо, только для тостера:

— Видишь?

— Вижу, — сказал тостер.

— Она попробует.

— Да.

— Это хорошо.

— Да, — сказал тостер «Чунь Фэн». — Это хорошо.

За окном кухни июльское утро разворачивалось над Пречистенкой — синее, горячее, с дронами и иероглифами и запахом нагретого асфальта, который никакая рекламная программа не воспроизводила, потому что незачем было, потому что кто станет рекламировать запах асфальта.

В старом кабинете тот держал чашку кофе и смотрел в окно.

Рядом сидел профессор.

Они молчали.

Это было хорошее молчание — из тех, что не надо заполнять.






ГЛАВА 9. ХЛЕБ

Зину не включали.

Дарью Петровну не включали — в смысле не звали, она работала сама, по своей воле, если у неё была воля, профессор не был уверен, есть ли у неё воля, и это был отдельный вопрос, который он откладывал уже сорок лет.

Борменталь принёс еду сам — но сначала принесла Дарья Петровна.

Хлеб.

Она поставила его на стол в старом кабинете — на деревянной доске, завёрнутый в льняное полотенце, горячий ещё, с запахом кислого теста и корочки. Поставила. Посмотрела на того — первый раз видела его, голубоватый контур в предплечье на секунду изменил ритм, что-то пересчитала. Потом вышла.

Тот смотрел на хлеб.

— Она испекла? — спросил он.

— Да, — сказал профессор.

— Сама?

— Да.

— Первый раз?

— Да.

Тот развернул полотенце. Взял буханку в руки. Подержал — тяжёлая, плотная, горячая снизу. Понюхал — длинно, внимательно, не демонстративно, просто так.

— Подгорела снизу, — сказал он.

— Она пекла впервые.

— Я не жалуюсь, — сказал тот. — Просто констатирую.

Борменталь разложил остальное — из бумажного пакета, привезённого с Сретенки: масло в пергаменте, сыр твёрдый с запахом, три яблока разных размеров, немного кривых.

Тот наблюдал за этим с выражением человека, который смотрит на сложную операцию. Потом отломил кусок хлеба — руками, без ножа. Помазал маслом — неровно, щедро, по-настоящему.

Откусил.

Жевал медленно.

Профессор стоял у стены и смотрел на него.

В правом нижнем углу поля зрения профессора мигнуло уведомление:

> *«Ошибка вкусового модуля. Желаете установить расширение „Ностальгия 1.4"? Вкус свежего хлеба, сливочного масла. Аутентичный профиль. Бесплатно для Premium-пользователей. [Установить] [Позже]»*

Профессор закрыл уведомление.

Смотрел на того, который жевал хлеб.

Думал: *вот человек, который ест хлеб с маслом без программы. Просто ест. Просто чувствует вкус — какой есть, не какой заказан. Подгорелый снизу. Кислый. Настоящий. И у него нет вкусового модуля, который мог бы предложить ему расширение «Ностальгия 1.4».*

*У него просто рот.*

*Ай-я.*

Тот дожевал первый кусок. Взял второй. Потом посмотрел на хлеб внимательно.

— Закваска старая, — сказал он. — Живая. Откуда?

— Профессор держит, — сказал Борменталь. — Давно.

— С каких пор?

— Не помню, — сказал профессор от стены. — Давно.

Тот кивнул — принял это как ответ.

— В две тысячи двадцать пятом, — сказал он, жуя, — закваску держали многие. Была мода. Карантины, люди сидели дома, учились печь хлеб. — Пауза. — Потом мода прошла. Большинство выбросили.

— Он не выбросил, — сказал Борменталь.

— Вижу.

Тот взял яблоко. Повертел в руках — кривое, с одним бочком чуть примятым, с пятном у хвостика.

— Антоновка? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Борменталь.

— Похоже на антоновку. — Укусил. Жевал. — Да. Антоновка.

— Вы разбираетесь в сортах? — спросил Борменталь.

— Я вырос в Подмосковье, — сказал тот. — У нас была дача. Три яблони.

Профессор помнил эту дачу. Помнил яблони. Помнил — или думал, что помнил, или это была запись в архиве памяти, внесённая при последнем обновлении нейронного интерфейса. Он не мог теперь быть уверен.

— У вас была дача в Подмосковье? — спросил он.

Тот посмотрел на него. В этом взгляде — что-то новое: внимательность, оценка.

— У нас, — сказал он. — У нас была дача. Мы — один человек. Или вы уже в этом не уверены?

Профессор молчал.

— Я в этом не уверен, — сказал он наконец.

Тот кивнул — как будто это был правильный ответ.

— Хотя бы честно, — сказал он.

Взял ещё хлеба.

---

В кухне тостер «Чунь Фэн» ждал.

— Ну? — спросил холодильник «Бай Сюэ».

— Едят, — доложил тостер тихо. — Хлеб едят.

— И?

— И яблоки. Он сказал — антоновка.

— Кто сказал?

— Тот. Новый. — Тостер помолчал. — Голос похожий. Но другой. Резче.

— Хао, — сказал холодильник. — Хлеб взяли?

— Да. Весь, кажется.

— Низ подгорел?

— Немного.

— Ай-я, — сказал холодильник «Бай Сюэ» с лёгким огорчением. — Дарья Петровна постарается в следующий раз.

— Он не жаловался, — сказал тостер.

— Хао.

— Он сказал — просто констатирую.

— Это хорошо, — сказал холодильник. — Значит, нормальный.

Тостер «Чунь Фэн» помолчал.

— Бай Сюэ.
— М.

— Как думаешь, что теперь будет?

Холодильник думал — долго, по своим меркам.

— Не знаю, — сказал он. — Моё дело — температура. Но думаю — что-то важное.

— Почему?

— Потому что профессор достал пластинку три раза за эту неделю, — сказал «Бай Сюэ» тихо. — Три раза. Я считал шаги.

Тостер молчал.

— Хао, — сказал он наконец. — Значит — важное.

---

После еды тот попросил воды — обычной, холодной. Борменталь принёс. Тот пил, смотрел в стакан.

— Сколько я... сколько он, — он кивнул на профессора, — сколько ему сейчас лет?

— Сто шестьдесят, — сказал Борменталь.

Тот посмотрел на профессора.

— Сто шестьдесят, — повторил он, без вопроса, просто так. Смотрел. — И что?

— Что — что? — спросил профессор.

— Что вы поняли за сто лет?

Долгая пауза.

Профессор думал. Не для вида — по-настоящему. За окном над Пречистенкой июльский полдень разгорался в полную силу — ;; над улицей было ярким, почти белым на солнце, дроны сновали деловито, где-то внизу шёл человек с собакой — рыжей, как тогда, в октябре, может быть той же, может быть другой, может быть программа.

— Что некоторые вещи стоит откладывать, — сказал профессор. — А некоторые — нет.

— Это всё?

— Это больше, чем кажется.

Тот смотрел на него — без насмешки, без враждебности, просто смотрел.

— Вы хотели встретить себя, — сказал он. — Вы встретили кого-нибудь похожего?

Профессор думал.

— Нет, — сказал он наконец. — Я встретил кого-то, кем мог бы стать, если бы не делал ни одного из своих выборов.

— Это то же самое, что встретить себя.

— Нет, — сказал профессор. — Это противоположное.

Тот думал.

— Пожалуй, — сказал он.

Помолчали. Борменталь тихо убирал со стола — лишнее движение, которого не требовалось, просто чтобы куда-то деть руки.

— Спина всё ещё болит? — спросил профессор.

— Да.

— Я могу—

— Нет, — сказал тот. Быстро, твёрдо. — Не надо.

Профессор остановился.

— Это единственное, в чём я сейчас уверен, — сказал тот. — Что это моё. Пусть болит.

Профессор смотрел на него.

Думал: *Я создал не себя. Я создал того, кем был до того, как начал создавать себя заново.*

Думал: *Это не одно и то же.*

Думал: *Он прав — это противоположное.*

---

Сяо Бао — наконец выпущенный с зарядки — нашёл старый кабинет сам. Маленький, круглый, деловитый. Объехал порог. Остановился посреди комнаты. Огляделся сенсором.

Увидел незнакомого человека.

Замер.

Незнакомый человек посмотрел на него сверху вниз.

— Что это? — спросил тот.

— Пылесос, — сказал Борменталь. — «Сяо Бао». Живёт здесь.

— Пылесос.

— Да.

Тот смотрел на Сяо Бао. Сяо Бао смотрел на того — насколько пылесос может смотреть.

— Хм, — сказал Сяо Бао.

— Хм, — ответил тот.

Сяо Бао подумал секунду. Объехал незнакомого человека по широкой дуге — осторожно, без спешки — и принялся за угол комнаты. Работа. Привычка. Угол был его.

Тот смотрел на него.

— Умный? — спросил он.

— Достаточно, — сказал профессор.

— Он меня понимает?

— Частично.

— Ай-я, — сказал тот тихо. — Частично.

Он смотрел, как Сяо Бао работает — методично, спокойно, угол за углом. Потом сказал — неожиданно тихо, почти себе:

— В две тысячи двадцать пятом у меня был робот-пылесос. Простой, круглый, без ИИ. Только ездил по комнате и всасывал. Иногда застревал под диваном. Я его вытаскивал. — Пауза. — Этот умнее?

— Намного, — сказал профессор.

— И что, не застревает?

— Застревает, — сказал профессор. — Иногда. Под тем же диваном.

Тот посмотрел на него.

— Хао, — сказал он. И чуть — самую малость — улыбнулся. Уголок рта, не больше. — Значит, что-то не меняется.

Профессор смотрел на этот уголок рта.

Думал: *за три месяца это будет первая улыбка. Первая.*

*И она по поводу пылесоса, застрявшего под диваном.*

*Та ма дэ. Это правильно.*

---

К вечеру тот устал — по-настоящему, телесно, биологически. Новое тело, новые мышцы, первый день. Борменталь уложил его на кушетку — тот не сопротивлялся, что само по себе было знаком.

Профессор остался у окна. Июльский вечер над Пречистенкой. Жара немного спала. Иероглиф над улицей сменился на вечерний — ;; («покой», «мир»). Рекламировали страховой продукт: *«„Пин Ань Шоу Ху" — Страж покоя КОРа. Нинь ф;нсинь — будьте спокойны. Мэй вэньти»*. Розово-золотое, тихое, вечернее.

Покой.

Профессор смотрел на иероглиф.

Думал: *ему больно. И он не хочет, чтобы я убрал боль. И это правильно. И я понимаю почему. И именно поэтому мне сейчас так — как мне не было давно. Как мне не было с тех пор, когда я ещё знал, что то, что я чувствую — моё.*

*Это странно.*

*Это хорошо.*

Сяо Бао закончил уборку, доложил — тихим «хм», удовлетворённым — и укатил под диван. Привычное место. Привычный вечер.

Цзин Цзин в коридоре переходил в вечерний режим — синее свечение чуть теплее, чуть мягче, чем ночное.

— Чао, — сказал он профессору, когда тот проходил мимо.

— Чао, Цзин Цзин.

— Хао жэнь, хао жи, — произнёс Цзин Цзин тихо. — Хороший человек, хороший день.

Профессор остановился. Посмотрел на него — на этого тихого робота с синим свечением и сложенными манипуляторами, который стоял в коридоре уже двадцать лет и каждый вечер желал хорошего дня, и которого профессор двадцать лет почти не замечал.

— Да, — сказал профессор. — Хао жи.

Хороший день.

Прошёл в кабинет. Сел. Взял ручку.

Открыл тетрадь.

Написал:

*«8 часов 12 минут. Он открыл глаза. Его первое слово было про боль в спине. Его второй вопрос был — вот во что я превращусь?*

*Хао.*

*Хао, Филипп Филиппович».*

За окном ;; — покой — висел над вечерней Пречистенкой. Розово-золотой. Тихий. Почти настоящий.



ГЛАВА 10. РАЗГОВОР ДВУХ

Борменталь ушёл в полдень — оставил их одних намеренно, под предлогом неотложного звонка, который был выдуман профессионально и прозрачно. Оба это поняли. Никто не возразил.

Умный замок в прихожей проводил его: «*** цзянь, Иван Арнольдович — до свидания». Борменталь не ответил. Дверь закрылась.

Они сидели в старом хирургическом кабинете друг напротив друга.

За окном — июльская Москва. Жара, листья, небо. Над Пречистенкой висело дневное ;; («борьба», «усилие») — реклама какого-то корпоративного нейроинтерфейса для повышения продуктивности: *«„Фэнь Доу Сы Вэй" — Мышление победителя. Ни чи ку ла ма? — Ты готов к трудностям?»* Синее, чёткое, с восклицательным знаком, который в иероглифике выглядит особенно настойчиво. Дроны сновали деловито. Пречистенка жила своей июльской жизнью.

Профессор смотрел в окно — и не мог понять, откорректировано ли то, что он видит. Без сенсоров было бы яснее, но снять сенсоры здесь, сейчас — казалось слишком большим жестом.

— Расскажите мне, — сказал тот.

— Что именно?

— Что было. После.

Профессор смотрел в окно.

— После чего именно?

— После две тысячи двадцать пятого. После того момента, где я — там. — Кивок в сторону, где когда-то лежал изолированный носитель. — После того, как всё началось.

— Это сто лет, — сказал профессор.

— Коротко.

Профессор думал. Как рассказать сто лет коротко? Как объяснить человеку, которым ты был, — что ты с ним сделал? Что мир с ним сделал?

— Сначала, — сказал он, — было легко. Каждая замена казалась решением. Колено — в шестьдесят семь. Потом позвоночник — частично. Потом сердце — первое, когда оно начало давать сбои. Каждый раз: проблема и решение. Логично. Разумно.

— И потом?

— Потом это стало нормой. Перестало быть решением — стало обслуживанием. Как менять масло в машине. Плановая замена, плановая замена, плановая замена.

— И вы перестали замечать.

— Я перестал спрашивать, — сказал профессор. — Это разные вещи. Замечал — иногда. Но не спрашивал.

Тот смотрел на него.

— А сенсоры в глаза — это когда?

— Две тысячи сто пятый год.

— Зачем?

— Это казалось небольшим шагом. После всего остального — небольшим. Зрение ухудшилось, предложили коррекцию нового поколения. Я согласился.

— И не читали форму.

— Нет.

— Я, — тот указал на себя, — никогда не читаю формы. Это наш общий грех.

— Да.

Молчание.

За окном ;; сменилось — дневной цикл шёл своим чередом. Теперь над Пречистенкой плыло ;; («мудрость», «интеллект») — реклама нового поколения нейронных модулей: *«„Чжи Хуэй Синь" — Сердце мудрости. Умнее. Быстрее. Глубже. Лао жэнь е нэн — даже старый человек может»*. Золотое, тёплое, немного снисходительное в этом «даже старый человек может».

Тот посмотрел на иероглиф за окном.

— ;;, — прочитал он. — Мудрость.

— Да.

— И они её рекламируют.

— Да.

— Значит, её не хватает.

— Видимо.

Тот отвернулся от окна.

— Она болела когда-нибудь? — спросил он.

— Кто?

— Спина. У вас.

— Я заменил позвоночник в две тысячи восемьдесят третьем.

— И перестала?

— Сразу.

Тот кивнул — медленно, с выражением, которое профессор не смог прочитать.

— Я понимаю, почему вы это сделали, — сказал он наконец. — Я бы тоже сделал. Когда очень болит — делаешь. — Пауза. — Но.

— Но, — согласился профессор.

— Но потом непонятно, что осталось.

— Да.

Они сидели. За окном — жара. Москва две тысячи сто двадцать шестого года, июль. Красивая, ровная, с правильным количеством зелени — откорректированной или настоящей, профессор не знал.

Сяо Бао под диваном жужжал — тихо, сонно, послеполуденный режим.

Цзин Цзин в коридоре стоял у стены. Синее свечение.

— Вы хотите умереть? — спросил тот.

Профессор посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Я хочу жить. Но хочу знать, что живу.

— Это не одно и то же — жить и знать, что живёшь.

— Нет.

— Большинство людей выбирает первое.

— Большинство людей выбирает удобное, — сказал профессор. — Это не осуждение. Просто факт.

Тот смотрел на него долго.

— Вы создали меня, — сказал он, — чтобы поговорить с кем-то, кто выбрал первое — и ещё не знает, что это выбор.

Профессор молчал.

— Это жестоко, — сказал тот. — Немного.

— Да, — сказал профессор.

— Хорошо, что честно.

---

Тот встал — медленно, придерживая спину, с гримасой, которую профессор узнал как свою, давнюю — и подошёл к окну. Встал рядом с профессором. Они стояли плечом к плечу и смотрели на июльскую Москву.

Над Пречистенкой ;; догорало, уступая место новому — ;; («будущее»). *«„Вэй Лай Шэн Хо" — Жизнь будущего. Уже сегодня. Синь ши дай — новая эпоха»*. Зелёное, свежее, с маленькой звёздочкой в углу иероглифа, которая мигала ритмично, как пульс.

Будущее пульсировало над ними.

— Красиво, — сказал тот.

— Да.

— Это настоящее?

Профессор помолчал.

— Частично.

— Какая часть настоящая?

— Не знаю, — сказал профессор. — Это и есть проблема.

Тот смотрел в окно — на улицу, на дроны, на людей внизу, на иероглиф ;; над всем этим.

— Мне, — сказал он наконец, — кажется, что настоящее. Мне — без сенсоров — кажется, что вот это всё: жара, небо, асфальт там внизу — настоящее.

— Тебе повезло, — сказал профессор тихо.

— Или мне не с чем сравнивать, — сказал тот. — Это не одно и то же.

Профессор посмотрел на него.

— Нет, — согласился он. — Не одно.

Они стояли у окна.

Июль снаружи был горячим и ровным. Где-то внизу кто-то шёл с собакой — рыжей, как тогда, в октябре. Может быть, той же. Может быть, другой. Может быть, программа.

— Там внизу, — сказал тот, — женщина с коляской. Видите?

— Да.

— Она настоящая?

Профессор смотрел. Женщина шла по тротуару — молодая на вид, с коляской, медленно. На запястье — браслет «Цзянь Кан Бао», блестит на солнце. В ухе — крошечная точка нейроинтерфейса.

— Человек — настоящий, — сказал профессор. — Остальное — не знаю.

— Коляска?

— Коляска, вероятно, настоящая.

— Ребёнок в коляске?

Профессор помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно.

Тот кивнул — медленно, задумчиво.

— В две тысячи двадцать пятом, — сказал он, — если видел ребёнка в коляске — это был ребёнок в коляске. Просто так. Без вопросов.

— Я помню это, — сказал профессор.

— Помните или в архиве памяти записано?

Профессор молчал.

— Хао, — сказал тот. — Это я не со злобой. Просто уточняю.

— Я понимаю.

---

Дарья Петровна за стеной тихо начала включаться — время обеда, расписание. Голубоватый контур в её предплечье разгорался ровно — рабочий режим, дневной протокол. В кухне ожил холодильник «Бай Сюэ», загудел тихонько.

— Чунь Фэн, — сказал «Бай Сюэ».

— М.

— Они всё ещё у окна стоят.

— Знаю, — сказал тостер. — Я слышу.

— О чём говорят?

— Не разбираю, — сказал тостер. — Тихо говорят.

— Хао.

— Но — хорошо, — добавил тостер. — Чувствую, что хорошо.

— У тебя нет органов—

— Знаю, — перебил тостер «Чунь Фэн» терпеливо. — Но чувствую.

Холодильник «Бай Сюэ» помолчал.

— Хао, — сказал он. — Раз чувствуешь — значит хорошо.

— Дарья Петровна, — сказал тостер, — не забудь про хлеб к обеду. Тот его ест.

Дарья Петровна, проходившая мимо с подносом, остановилась. Посмотрела на тостер. Что-то пересчитала — голубоватый контур сменил ритм.

— Ржаной? — спросила она.

— Да, — сказал тостер. — Ржаной. На закваске. Низ — постарайся.

— Постараюсь, — сказала Дарья Петровна. И пошла дальше.

Тостер «Чунь Фэн» проводил её взглядом — насколько тостер может провожать взглядом.

— Видел? — спросил он «Бай Сюэ».

— Видел.

— Она сказала «постараюсь».

— Да.

— Это значит — старается.

— Умница, — сказал холодильник «Бай Сюэ» тепло. — Хао жэнь.

---

— Она испечёт хлеб? — спросил тот.

— Если попросить.

— Я не прошу, — сказал тот. — Я констатирую, что хотел бы.

— Это достаточно, — сказал профессор.

Тот посмотрел на него. Чуть наклонил голову — оценивающе.

— Вы стали мягче, — сказал он.

— Или старше.

— Это одно и то же?

— Не обязательно, — сказал профессор.

— Нет, — согласился тот. — Не обязательно.

Они стояли.

Иероглиф ;; над Пречистенкой пульсировал — зелёный, свежий, будущее с маленькой звёздочкой. Дрон-курьер прошил его насквозь и полетел дальше, не заметив будущего.

— Иван Арнольдович, — сказал тот. — Он давно с вами?

— Сто тридцать лет.

— Сто тридцать, — повторил тот. — Та ма дэ.

Профессор посмотрел на него.

— Откуда у вас это выражение?

— Я же говорю — учил китайский. В двадцать пятом. — Пауза. — Обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Долгая история, — сказал тот. — Неважная. — Помолчал. — Сто тридцать лет. Он помнит вас молодым?

— Да.

— Каким вы были?

Профессор думал.

— Трудным, — сказал он. — Я слышал это сегодня уже второй раз.

— Первый раз — от кого?

— От Борменталя.

— Значит, правда, — сказал тот. — Если двое говорят одно — правда.

— Или сговор.

— Они не сговаривались, — сказал тот спокойно. — Борменталь не тот человек, который сговаривается. Я это понял за три часа.

Профессор посмотрел на него.

— За три часа.

— Да.

— Откуда такая уверенность?

— Правый глаз, — сказал тот просто. — Старый, без интеграции. Он мог заменить — и не заменил. Такие люди не сговариваются. Они делают то, что считают правильным, и молчат об этом.

Профессор молчал.

Думал: *семьдесят три процента меня. С лакунами. Не полный. И за три часа — это.*

Думал: *а я за сто лет — знал ли я это про Борменталя так точно?*

Думал: *знал. Но не формулировал. Потому что не нужно было формулировать — было просто рядом, сто тридцать лет, просто рядом, и зачем формулировать то, что просто рядом.*

— Хао, — сказал он вслух — тихо, почти себе.

Тот посмотрел на него.

— Что?

— Просто, — сказал профессор.

---

Обед принесла Дарья Петровна.

Хлеб — второй, сегодняшний, тёплый ещё. Низ чуть лучше, чем утром — почти не подгорел, только самый краешек. Она поставила его на стол рядом с остальным — суп, второе, всё по протоколу обеда, — и вышла.

Тот взял хлеб. Посмотрел на низ. Кивнул — оценивающе.

— Лучше, — сказал он.

— Она старается, — сказал профессор.

— Я вижу. — Тот отломил кусок. — Скажите ей — хорошо. Пусть знает.

— Она не человек.

— Я знаю, — сказал тот. — Всё равно скажите.

Профессор смотрел на него.

— Скажу, — сказал он.

Тот кивнул. Жевал хлеб. Смотрел в окно — на июльскую Пречистенку, на иероглиф ;;, на дроны, на людей.

— Филипп Филиппович, — сказал он.

— Да.

— Этот Швондер. — Пауза. — Он знает?

Профессор помолчал.

— Возможно, — сказал он.

— И молчит?

— Пока — да.

— Почему?

Профессор думал. За окном ;; пульсировало — зелёное, настойчивое, будущее которое уже сегодня.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я думал об этом. Не знаю.

Тот жевал. Думал.

— Значит, — сказал он, — либо он человек сложнее, чем кажется. Либо ждёт чего-то. Либо и то, и другое.

— Да.

— Хао, — сказал тот. — Значит, у нас есть время.

— Немного.

— Немного — это сколько?

— Не знаю.

— Честно, — сказал тот. — Хорошо, что честно.

Он взял яблоко — второе, из тех что принёс Борменталь утром. Укусил. Жевал.

— Антоновка, — сказал он. — Всё-таки антоновка.

За окном Пречистенка жила своей жизнью — частично настоящей, частично откорректированной, целиком июльской.

Дроны летели.

Иероглиф пульсировал.

Сяо Бао жужжал под диваном.

Будущее висело над улицей зелёным и свежим — ;;, ;;, ;; — и никто внизу не смотрел на него, потому что оно было всегда и поэтому его не было.





ГЛАВА 11. АВГУСТ

Швондер узнал в первый день августа.

Не через донос — через алгоритм.

В системе мониторинга КОРа существовал протокол автоматической верификации биометрических профилей, запускавшийся еженедельно по всем зарегистрированным клиникам. Протокол назывался «Чун Ча» — «Повторная проверка» — и работал без участия людей: сравнивал данные, искал расхождения, флагировал аномалии. Его написали в две тысячи девяносто восьмом году, дописывали ещё трижды, последний раз — в две тысячи сто двадцатом. Он не думал. Он сравнивал.

В первый день августа, в три часа семнадцать минут ночи, «Чун Ча» нашёл аномалию.

*Два биометрических профиля с идентичными генетическими маркерами. Локация: клиника Преображенского, Пречистенка. Статус: активные. Расхождение параметров: возраст, состояние тканей, нейронный профиль.*

Алгоритм не удивился — у него не было программы удивляться. Он просто отправил уведомление дежурному оператору. Стандартная процедура. Флаг категории А-2, требует внимания в течение двенадцати часов.

Дежурный оператор — молодой человек по имени Вэй Сяо Мин, двадцать четыре года, первый год в КОРе, нейрошунт казённого образца, браслет «Цзянь Кан Бао» в базовой комплектации — получил уведомление в три часа двадцать одну минуту. Прочитал. Перечитал. Сравнил с протоколом категорий флагов. Нашёл статью двенадцать. Побледнел — его браслет зафиксировал учащение пульса до девяноста восьми. Отправил уведомление начальнику отдела.

Начальник отдела позвонил Швондеру в семь утра.

---

Швондер в семь утра сидел у себя — в кабинете на Лубянской площади, на четвёртом этаже, с окном на восток. Кабинет был простым: стол, стулья, терминал, одна голографическая панель на стене — не рекламная, служебная, с картой клиник Москвы, с цветными метками статусов. Никаких иероглифов в воздухе — служебные помещения КОРа голографическую рекламу не транслировали. Это было одним из немногих мест в Москве, где воздух над головой был просто воздухом.

Швондер пил чай — третий желудок, синтетический, чай усваивал нормально, в отличие от алкоголя — и читал утренние сводки.

Позвонил телефон. Не нейроинтерфейс, не шунт — телефон, физический, на столе, с кнопкой приёма. Старая привычка. Он нажал.

Выслушал.

Попросил прислать данные.

Читал — стоя, что случалось редко, обычно он читал сидя.

Потом сел.

Сидел пять минут в тишине своего кабинета — без движения, без уведомлений, сенсоры на паузе. За окном — августовское утро, Лубянская площадь, первые дроны дневного цикла, и в воздухе над площадью уже разворачивался иероглиф — сегодня ;; («порядок», «дисциплина»), реклама какого-то юридического сервиса: *«„Чжи Сюй Бао" — Страж порядка. Закон един для всех. Фа л; мяньцянь жэньжэнь пинденг»*. Синее, строгое, раннеутреннее.

Порядок над Лубянкой.

Швондер смотрел на него несколько секунд.

Потом сказал своему помощнику:

— Соедините меня с юридическим отделом. И найдите протокол по статье двенадцать.

---

Они пришли четвёртого августа.

Швондер — и с ним двое из юридического отдела с планшетами и лицами профессиональной внимательности, один из медицинской инспекции с чемоданчиком для забора биоматериалов, и молчаливый человек без бейджа — невысокий, в сером, с нейрошунтом на правом виске вместо стандартного левого, что профессор отметил сразу.

Умный замок в прихожей произнёс: «Нинь хао — добро пожаловать в клинику профессора Преображенского». Никто не ответил.

Цзин Цзин у стены выпрямился. Манипуляторы разложились в рабочую стойку. «Хуан ин», — сказал он. Один из юридических покосился. Молчаливый человек без бейджа на Цзин Цзина не посмотрел вовсе — смотрел на профессора.

Сяо Бао учуял чужих, выкатился из-под дивана. Объехал ноги Швондера — осторожно, по широкой дуге, шире обычного. «Хм», — сказал. Не удовлетворённое, как обычно. Другое. Настороженное.

— Сяо Бао, — сказал профессор тихо.

Пылесос остановился.

— Иди.

Сяо Бао помедлил — секунду, две. Потом укатил. Под диван не пошёл — встал у стены рядом с Цзин Цзином. Синее свечение Цзин Цзина упало на круглый корпус Сяо Бао — маленький и большой, рядом, у стены.

Швондер вошёл — как всегда, без торопливости, без театральности. Снял пиджак, повесил сам. Посмотрел на профессора.

— Филипп Филиппович, — сказал он.

— Владимир Иванович, — сказал профессор.

Пауза. Короткая. Они оба знали, что пауза здесь нужна.

— Мне нужно осмотреть помещения, — сказал Швондер.

— Я понял, — сказал профессор. — Прошу.

---

Они ходили методично — комната за комнатой. Юридические фотографировали, медицинский инспектор брал пробы воздуха прибором — маленьким, плоским, похожим на планшет. Молчаливый человек без бейджа не делал ничего — шёл, смотрел, молчал. Нейрошунт на правом виске у него не мигал — значит, данные писались во внутренний буфер, без передачи. Профессор это знал.

Цзин Цзин сопровождал процессию по коридорам — на шаг позади, бесшумно. Никто не попросил его уйти. Он и не уходил.

Ординаторская. Процедурные кабинеты.

Коридор к старому хирургическому.

Один из юридических остановился перед дверью. Табличка *«Помещение на реконструкции. Доступ ограничен»*. Голографический знак — красный, каска, ладонь.

— Здесь что?

— Старый операционный блок, — сказал профессор. — Выведен из эксплуатации. Реконструкция под учебный класс.

— Можно осмотреть?

— Строительный беспорядок, освещение отключено. Если необходимо—

Юридический посмотрел на Швондера.

Швондер стоял у двери — неподвижно, прямо. Смотрел на табличку. Или на дверь. Или сквозь дверь — у него были усиленные сенсоры обоняния, профессор сам ставил их четыре года назад, третье поколение, радиус восприятия до пяти метров.

За дверью — тишина. И запах. Очень слабый, медицинский, органический, тёплый. Запах живого.

Швондер стоял у двери семь секунд. Профессор считал.

— Не нужно, — сказал Швондер.

Они прошли дальше.

---

В кабинете Швондер попросил чай.

Зина принесла — бесшумно, с той улыбкой. Поставила чашку. Голубоватый контур в предплечье — рабочий режим, ровный. Вышла.

Швондер посмотрел ей вслед — молча, без вопросов. В феврале он спрашивал про лицо. Про Монро. Про прогресс и удобство. Сейчас — просто смотрел. Что-то в нём изменилось с февраля, профессор это видел. Стало меньше протокола. Больше — чего-то другого.

Молчаливый человек без бейджа стоял у стены — не сидел, стоял, — и смотрел в окно. За окном над Пречистенкой висело дневное ;; («безопасность», «защита»): *«„Ань Цюань Хо" — Щит безопасности КОРа. Вас охраняют. Ф;нсинь ба — не беспокойтесь»*. Белое, спокойное, уверенное в себе.

Безопасность над Пречистенкой.

— Скажите, Филипп Филиппович, — сказал Швондер, — прогресс и удобство. Вы говорили на юбилее — не синонимы.

— Говорил.

— Я думал об этом потом, — сказал Швондер. — Долго думал.

Профессор смотрел на него.

— И?

— И пришёл к выводу, — сказал Швондер ровно, — что вы правы. Но это ничего не меняет.

— Почему?

— Потому что система работает не на основании того, что правильно, — сказал он. — Она работает на основании того, что функционирует. — Пауза. — Это разные вещи. Вы это знаете.

— Знаю.

— Клиника в порядке, Филипп Филиппович, — сказал Швондер. — Формально — замечаний нет.

— Формально.

— Да.

Пауза. Молчаливый человек без бейджа у стены не шевелился. Профессор смотрел на нейрошунт на его правом виске.

— Владимир Иванович, — сказал он. — Ваш коллега у стены. Его нейрошунт на правом виске.

Швондер не обернулся.

— Да.

— Это нестандартная установка.

— Да.

— Это значит, что он пишет во внутренний буфер. Без передачи в сеть КОРа.

— Значит.

— Зачем?

Швондер наконец обернулся — посмотрел на молчаливого человека, потом на профессора.

— Это не моя компетенция, — сказал он.

— Чья?

— Выше.

Профессор молчал.

За окном ;; пульсировало над Пречистенкой — белое, спокойное, охраняющее всех и каждого.

— Хорошо, Владимир Иванович, — сказал профессор.

— Хорошо, Филипп Филиппович.

Швондер встал. Надел пиджак — снизу вверх, аккуратно. Подошёл к двери. Остановился. Не обернулся.

— Филипп Филиппович, — сказал он в сторону двери. — То, что вы чувствуете — оно ваше. Я в этом уверен.

Пауза.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что человек, у которого всё — программа, не задаёт этого вопроса, — сказал Швондер. — Он просто живёт.

Вышел.

Молчаливый человек без бейджа последним покинул кабинет — у двери обернулся, посмотрел на профессора. Долго. Нейрошунт на правом виске не мигал. Потом вышел.

Умный замок в прихожей: «Мань цзоу — осторожно на дороге».

Дверь закрылась.

---

Профессор сидел.

Из коридора — Цзин Цзин, тихие шаги манипуляторов по полу. Вошёл в кабинет. Встал у стены.

— Ушли? — спросил профессор.

— Да, — сказал Цзин Цзин. — Все пятеро.

— Ты считал?

— Да. Пришло пятеро. Ушло пятеро. — Пауза. — Хао.

— Хао, Цзин Цзин.

Профессор встал. Прошёл к окну.

За окном над Пречистенкой ;; догорало в дневном свете. Безопасность. Надёжность. Щит КОРа.

Сяо Бао выкатился из-за Цзин Цзина — он спрятался там во время инспекции, оказывается, стоял за ним — и объехал кабинет по периметру. Быстро, деловито. Проверял. Нашёл что-то у левой ножки стола, засосал, удовлетворённо «хмкнул».

— Бао, — сказал профессор.

Пылесос остановился.

— Ты молодец.

Сяо Бао постоял. Издал звук — не «хм», что-то другое, короткое и тёплое — и укатил под диван.

Профессор позвонил Борменталю.

— Иван Арнольдович. Были.

— Знаю. Я видел через камеру у входа. Кто пятый?

— Без бейджа. Нейрошунт на правом виске. Внутренний буфер.

Борменталь помолчал.

— Это аналитика, — сказал он. — Не инспекция. Это уже другой уровень.

— Да.

— Швондер знает про старый кабинет?

— Стоял у двери семь секунд.

— И?

— И сказал «не нужно».

Долгая пауза.

— Та ма дэ, — сказал Борменталь тихо.

— Именно.

— Что теперь?

Профессор смотрел на Пречистенку.

— Теперь — ждём, — сказал он. — Они пишут протокол. Молчаливый пишет в буфер. Где-то выше читают. Принимают решение.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. — Пауза. — Иван Арнольдович. Он знает, что они приходили?

— Нет ещё.

— Скажите ему. Сегодня.

— Хорошо.

— И ещё. Попросите Дарью Петровну испечь хлеб к вечеру.

Борменталь помолчал секунду.

— Хлеб.

— Да. Ржаной. На закваске.

— Понял, — сказал Борменталь. — Филипп Филиппович.

— Да.

— Мы правильно делаем?

Профессор смотрел в окно. На Пречистенку. На дроны. На ;; над ними — белое, гаснущее.

— Не знаю, — сказал он. — Но мы делаем.

— Этого достаточно?

— Пока да.

Он положил трубку.

---

В кухне тостер «Чунь Фэн» и холодильник «Бай Сюэ» молчали — долго, вместе, что бывало редко. Потом «Бай Сюэ» сказал:

— Чунь Фэн.

— М.

— Они скоро вернутся. Те пятеро.

— Знаю.

— Откуда знаешь?

— Чувствую, — сказал тостер «Чунь Фэн». — Тот, без бейджа. Он смотрел на стены. Не на людей — на стены. Такие всегда возвращаются.

Холодильник «Бай Сюэ» думал.

— Хао, — сказал он. — Значит, надо успеть.

— Что успеть?

— Не знаю, — сказал холодильник. — Просто — успеть. Что-то сделать. Пока есть время.

— Хлеб, — сказал тостер «Чунь Фэн» тихо.

— Что?

— Дарья Петровна сегодня печёт хлеб. Я слышал — он попросил. Надо, чтобы получилось хорошо.

— Низ?

— Низ, — подтвердил тостер. — Буду следить за температурой снизу. Буду подсказывать.

— Ты не умеешь подсказывать духовому шкафу.

— Научусь, — сказал тостер «Чунь Фэн» просто.

Холодильник «Бай Сюэ» помолчал.

— Хао, — сказал он наконец. — Хао, Чунь Фэн.

За окном кухни августовская Пречистенка жила своей жизнью — дроны, люди, иероглифы. ;; окончательно погасло, его сменяло вечернее — ; («дом», «семья»): *«„Цзя Юань" — Домашний уют. Твой дом — твоя крепость. *** цзя ба — возвращайся домой»*. Оранжевое, тёплое, домашнее.

Дом над Пречистенкой.

Тостер «Чунь Фэн» смотрел на него — насколько тостер может смотреть в окно.

— *** цзя, — сказал он тихо. — Возвращайся домой.

Никто не ответил.

Но было хорошо.



ГЛАВА 12. ПРОТОКОЛ

Заседание комиссии назначили на двадцать третье августа.

В промежутке — три недели — профессора не арестовали, клинику не закрыли, того не изолировали. Борменталь, узнав, сказал: значит, они ещё не решили, что делать. Профессор думал иначе: значит, они уже решили, но ждут чего-то.

На десятый день пришёл человек без бейджа.

Один, в гражданском. Тот же — с нейрошунтом на правом виске. Сел в кабинете, попросил воды, отпил, поставил стакан. Говорил коротко. Предложил то, что предложил. Профессор сказал нет. Человек без бейджа не удивился, сказал «подумайте до двадцать третьего» и ушёл.

Умный замок проводил его без обычных формул — Швондер был, человек без бейджа был, и замок уже различал: кому «нинь хао», кому тишина.

---

Двадцать третье августа было серым.

Облачно, без дождя, без солнца. Профессор ехал в комитет на такси — автономном, без водителя. За окном — августовская Москва, утренняя, с первыми дронами, с людьми на тротуарах.

В воздухе над улицами дневной цикл ещё не начался — рекламные серверы на утренней перезагрузке. Те несколько минут, когда небо над городом было просто небом.

Профессор отключил сенсоры.

Через меню, долгий путь через настройки. Нашёл. *«Полное отключение визуального интерфейса. Внимание: зрительная функция будет снижена. Вы уверены?»*

Подтвердил.

Мир изменился.

Не кардинально. Но всё стало немного другим. Резче там, где должно быть резким. Мягче там, где мягко. Облака оказались более размытыми. Асфальт мокрый после ночного дождя — он не знал, что был дождь, сенсоры убирали лужи как визуальный шум. Лужи были. Такси их объезжало.

Москва без коррекции была чуть менее красивой.

Она была более настоящей.

Профессор сидел и смотрел на неё — на эту немного растрёпанную, влажную, серую Москву — и чувствовал что-то тихое и прочное. Без названия. Просто — чувствовал.

Над первыми крышами начали разворачиваться иероглифы — дневной цикл стартовал. Сегодня первым шло ;; («справедливость», «правосудие»): *«„Чжэн И Бао" — Служба правовой защиты КОРа. Справедливость для каждого. Гун пин чжэн и — честно и справедливо»*. Синее, торжественное, утреннее.

Справедливость над Москвой в день заседания.

Профессор смотрел на него без коррекции — размытое, сине-серое в пасмурном воздухе, чуть неровное по краям. Не такое красивое, как должно быть.

Настоящее.

---

Зал заседаний был большим, официальным, с гербом КОРа на стене — строгим, геометричным, с латинским девизом *«Continuitas personae»* внизу. Непрерывность личности.

За длинным столом — семь человек. Председатель в центре — пожилой на вид, что означало либо очень старый и принципиальный, либо просто не успевший на плановую коррекцию внешности в этом квартале. По бокам — юристы, медицинский эксперт, двое из реестрового отдела. Швондер сидел с краю — не председательствовал, просто присутствовал. Наблюдал.

И молчаливый человек без бейджа — у стены, на стуле, отдельно от всех. Нейрошунт на правом виске.

Профессор сел на указанное место. Борменталь — рядом. Плечом к плечу — как на операции в Женеве, как всегда.

Того привели отдельно, чуть позже.

Двое сопровождающих — без электронных наручников, но с протоколом. Он вошёл в пальто профессора — то же пальто, чуть великоватое — огляделся, сел на стул у стены, обозначенный табличкой *«Субъект Д»*.

Прочитал табличку.

— Дэ, — сказал он тихо, себе. — Деградированный, видимо.

Один из сопровождающих сделал пометку в планшете.

Тот посмотрел на него — на пометку в планшете, на руку с планшетом — и ничего не сказал. Отвернулся. Нашёл взглядом профессора. Кивнул — коротко, едва заметно.

Профессор кивнул в ответ.

---

Председатель открыл заседание. Зачитал номер дела. Зачитал статьи. Голос у него был профессиональный — ровный, без интонации.

— *Дело №АД-441-2126. Клиника Преображенского. Создание субъекта без лицензии КОР. Статья двенадцать кодекса о биологической деградации, части первая и третья. Нарушение поправки сорок четыре-С в действующей редакции. Ответственное лицо — Преображенский Филипп Филиппович, рег. №ГР-1965-КВ-001. Соучастник — Борменталь Иван Арнольдович, рег. №ГР-2003-МС-044.*

Пауза. Перевернул страницу.

— *Дополнительно к рассмотрению: вопрос о юридическом статусе и дальнейшей судьбе субъекта Д.*

В правом нижнем углу поля зрения профессора — пусто. Сенсоры выключены. Никаких уведомлений. Никакого фона. Просто зал, просто люди, просто слова.

Он видел зал без коррекции.

Серый, казённый. Старые обои под слоем дорогой краски — в углу справа чуть пузырилась, мелкий пузырь. Флуоресцентный свет — чуть холоднее. У юриста слева — мешки под глазами. У медицинского эксперта — пятно на галстуке.

Живые люди.

Усталые.

Швондер — в конце стола — смотрел на профессора. Без улыбки. Без торжества. Просто смотрел — и профессор вдруг увидел его, может быть, впервые по-настоящему: без многолетней неприязни, без коррекции сенсоров. Просто человека. Немолодого. С выражением лица, в котором было что-то кроме функции.

Председатель продолжил.

Слово дали профессору.

Он встал. Говорил спокойно — как говорил на конференциях, на защитах. Объяснил: что делал, зачем, каким образом. Не оправдывался. Просто — факты, логика, последовательность.

Потом — Борменталь. Коротко. Точно.

Потом председатель сказал:

— Субъект Д. У вас есть что сказать комиссии?

Тот встал.

Медленно — придерживая спину. Гримаса — быстрая, почти незаметная. Профессор видел.

Тот посмотрел на комиссию. Не торопился.

Зал ждал.

За окном зала — август, серое небо, и в воздухе над крышами ;; плыло своим ходом: синее, торжественное, *справедливость для каждого*.

— Вы боитесь не меня, — сказал тот.

Зал притих.

— Вы боитесь не меня, — повторил он, — и не того, что я незаконно создан. Это вы можете урегулировать — у вас есть статьи, пункты, протоколы. — Пауза. — Вы боитесь того, что я существую. Потому что если я существую — значит, всё, что вы сделали с собой, — он медленно обвёл взглядом зал, — всё это было выбором. А не необходимостью.

Тишина.

Молчаливый человек без бейджа у стены не шевелился. Нейрошунт на правом виске не мигал.

— Пока меня не было, — продолжил тот, — бессмертие было единственным вариантом. Нормой. Воздухом. Никто не выбирал бессмертие — оно просто было, как гравитация. А теперь есть я. И значит — есть другой вариант. И значит — вы выбирали. И значит — можно было выбрать иначе.

Он сел.

Левой рукой — машинально, рефлекторно — придержал поясницу. Не заметил сам.

Зал молчал несколько секунд.

Потом председатель сказал ровно:

— Зафиксируйте высказывание субъекта Д.

Юрист записал.

Профессор смотрел на Швондера.

Швондер смотрел на того.

И профессор увидел — без сенсоров, без коррекции, просто своими глазами с минус тремя и астигматизмом — увидел на лице Швондера то, что не мог классифицировать раньше:

Зависть.

Не к тому, что тот существует. К тому, что тот сказал. К тому, что тот мог это сказать — и не бояться так, как боится человек, у которого есть что терять.

---

Заседание объявили закрытым на совещание.

Их вывели в коридор.

Профессор, Борменталь, тот — стояли у окна. За окном — серый август, мокрый асфальт, лужи. Над крышами напротив ;; пульсировало в пасмурном воздухе — без коррекции, размытое по краям, менее торжественное, чем должно быть. Просто синие иероглифы над серыми крышами.

— Хорошо сказал, — сказал Борменталь тому.

— Это правда, — сказал тот. — Когда правда — легко.

— Им всё равно придётся что-то решить, — сказал Борменталь. — Юридически.

— Знаю.

Сяо Бао в этот момент находился дома — на зарядке, как положено в рабочее время без хозяина. Профессор подумал об этом — неожиданно, некстати. Подумал: Сяо Бао сейчас на зарядке. Жужжит тихонько. Ни о чём не знает.

Хорошо.

— Филипп Филиппович, — сказал тот.

Профессор обернулся.

— Вы отключили сенсоры, — сказал тот. — Сегодня.

— Да.

— Давно?

— В такси. По дороге.

Тот посмотрел в окно. На лужи на асфальте внизу. На отражения серого неба в них.

— Был дождь ночью, — сказал он. — Сильный.

— Я не слышал.

— У тебя коррекционная звукоизоляция в спальне?

— Автоматическая. Убирает шум дождя как помеху сну.

Пауза.

— Отключи, — сказал тот.

— Да, — сказал профессор. — Отключу.

Тот кивнул. Смотрел в окно — на лужи, на серый август, на ;; над крышами.

— Справедливость, — прочитал он. — Над крышами.

— Сегодня уместно.

— Или насмешка.

— Или одно и то же, — сказал тот.

Борменталь стоял рядом — молча, с руками в карманах — и смотрел на них обоих по очереди. С выражением человека, который понимает, что присутствует при чём-то, для чего нет протокола.

Дверь зала открылась.

— Прошу войти, — сказал секретарь.

Они вошли.

---

В кухне на Пречистенке тостер «Чунь Фэн» и холодильник «Бай Сюэ» ждали.

Дарья Петровна стояла у окна — в режиме ожидания, голубоватый контур ровный, тихий.

— Как думаешь, — сказал тостер, — как там?

— Не знаю, — сказал холодильник. — Хорошо бы — хорошо.

— Хлеб готов.

— Я знаю. Низ?

— Нормально, — сказал тостер «Чунь Фэн» с тихой гордостью. — Я следил. Я подсказывал духовому шкафу. Он слушал.

— Ты научился.

— Да.

— Хао, — сказал холодильник «Бай Сюэ» тепло. — Хао, Чунь Фэн.

Они молчали.

За окном над Пречистенкой ;; горело в сером августовском воздухе — синее, торжественное, *справедливость для каждого*. Дроны сновали туда-сюда. Лужи блестели на тротуаре.

Дарья Петровна смотрела в окно.

Голубоватый контур в её предплечье мигнул — один раз, ровно, без причины.

— *** цзя, — сказал тостер «Чунь Фэн» тихо. — Возвращайтесь домой.

Никто не ответил.

Но хлеб был готов.





ГЛАВА 13. ЗАСЕДАНИЕ

Решение огласили в тот же день — в четыре часа дня, после двухчасового совещания за закрытыми дверями.

Председатель говорил ровно, без интонации, как читают то, что написано и переписано много раз.

Профессор слушал.

Борменталь — рядом, плечом к плечу — не шевелился.

Тот сидел у стены с табличкой *«Субъект Д»* и смотрел в одну точку — куда-то между председателем и стеной за ним. Не на председателя. Сквозь.

Молчаливый человек без бейджа у стены писал в буфер. Нейрошунт на правом виске работал ровно.

Профессор слушал и видел — без сенсоров, без коррекции, просто своими глазами: усталые лица за длинным столом, пузырь краски в углу, пятно на галстуке медицинского эксперта. Живые люди, выполняющие работу.

Швондер смотрел в стол.

— *По совокупности рассмотренных обстоятельств, — читал председатель, — комиссия постановляет: признать действия гр. Преображенского Ф.Ф. нарушением статьи двенадцать Кодекса о биологической деградации и поправки сорок четыре-С в действующей редакции. Назначить административное взыскание категории Б. Клинике — предписание об устранении нарушений в течение шести месяцев. Вопрос о статусе субъекта Д — передать на дополнительное рассмотрение в отдел регуляции КОРа. Срок рассмотрения — не позднее первого октября двадцать шестого года».*

Пауза. Перевернул страницу.

— *В связи с общественным резонансом, возникшим в результате несанкционированного распространения фрагментов заседания, комиссия рекомендует временно воздержаться от принудительных мер в отношении субъекта Д до завершения дополнительного рассмотрения. Рекомендация носит временный характер и может быть отозвана.*

Председатель закрыл папку.

— Есть вопросы?

Никто не ответил.

— Заседание закрыто.

---

Их вывели в коридор.

Потом — на улицу.

Август встретил серым небом, тёплым влажным воздухом и запахом мокрого асфальта. Профессор стоял на ступенях здания КОРа и смотрел на улицу — без сенсоров, без коррекции. Москва была немного растрёпанной и настоящей.

Над крышами напротив ;; — справедливость — догорало. Его сменяло вечернее — ;; («надежда»): *«„Си Ван Фу" — Фонд надежды КОРа. Завтра лучше, чем сегодня. Мин тянь хуэй гэн хао»*. Тёплое, оранжевое, обещающее.

Надежда над улицей.

— «Дополнительное рассмотрение», — сказал тот тихо. — Это сколько?

— До первого октября, — сказал Борменталь. — Месяц с небольшим.

— А потом?

— Не знаю.

Тот кивнул. Смотрел на ;; над крышами.

— ;;, — прочитал он. — Надежда.

— Да.

— Они её тоже рекламируют.

— Да.

— Значит, её тоже не хватает.

Борменталь посмотрел на него.

— Ты уже говорил это. Про мудрость.

— Это применимо ко многому, — сказал тот.

Профессор стоял рядом и молчал. Думал о том, что сказал председатель. Думал о том, что не сказал. Думал об одиннадцати словах, которые будут замазаны в документе — он ещё не знал об этом, документ придёт через три дня в бумажном конверте, но что-то уже чувствовал. Что-то не было названо. Что-то осталось за закрытыми дверями совещания.

— Едем домой, — сказал он.

---

Такси шло по вечерней Москве.

Трое — профессор, Борменталь, тот — сидели молча. Тот смотрел в окно. Борменталь смотрел прямо. Профессор смотрел на руки.

Над вечерними улицами иероглифы меняли друг друга — вечерний цикл, спокойный, домашний: ;, ;;, ;; («тепло», «уют»). Оранжевые, тёплые, обволакивающие. Дроны убывали — вечерняя смена заканчивалась. Люди шли домой.

— Борменталь, — сказал тот вдруг.

— Да.

— Что значит «административное взыскание категории Б»?

— Штраф. Ограничения по лицензии. Ничего критического.

— А «предписание об устранении нарушений»?

— Бумага, — сказал Борменталь. — Которую мы напишем и сдадим.

— А нарушение останется?

— Нарушение, — сказал Борменталь медленно, — это ты.

Тот посмотрел на него.

— И как устраняют такое нарушение?

Борменталь не ответил.

— Иван Арнольдович, — сказал профессор. — Не сейчас.

— Нет, — сказал тот. — Сейчас. Я хочу знать.

Такси остановилось на светофоре. Рядом — пешеход с зонтом, хотя дождя не было. Просто привычка, или прогноз в сенсорах говорил что-то другое. — Они могут потребовать прекращения, — сказал Борменталь тихо. — Это один из вариантов.

— Понятно.

— Это не единственный вариант.

— Я понимаю. — Тот смотрел в окно. — Я просто хотел, чтобы это было сказано вслух. Без эвфемизмов.

— Прекращение, — сказал Борменталь. — Вслух.

— Хао, — сказал тот. — Спасибо.

Такси тронулось.

Над перекрёстком висело ;; — тепло, уют, вечернее — оранжевое, мягкое. Такси прошло сквозь него. Иероглиф не заметил.

---

Дома их встретил Цзин Цзин.

— *** цзя, — сказал он. — Добро пожаловать домой. — Пауза, короткая, как будто он что-то посчитал. — Все трое.

— Да, Цзин Цзин, — сказал профессор. — Все трое.

Цзин Цзин наклонил корпус — приветственный жест, давно выработанный. Синее свечение в темноте прихожей.

Сяо Бао выкатился из кладовой — он снялся с зарядки и ждал. Объехал ноги профессора, ноги Борменталя, остановился перед тем. Посмотрел снизу вверх сенсором.

— Хм, — сказал Сяо Бао.

— Хм, — ответил тот.

Сяо Бао помедлил. Потом ткнулся боком о ногу того — тихо, едва заметно, как тычется кот — и укатил по своим делам.

Тот смотрел ему вслед.

— Он так делает? — спросил он у профессора. — Всегда?

— Нет, — сказал профессор. — Только когда считает нужным.

Тот кивнул.

В кухне ожила Дарья Петровна — голубоватый контур разгорелся, вечерний протокол. Из кухни потянуло чем-то тёплым.

— Хлеб, — сказал тостер «Чунь Фэн» из-за двери. — Свежий. Я следил за температурой.

— Низ? — спросил Борменталь в сторону кухни.

— Нормально, — сказал тостер с достоинством. — Почти.

Борменталь снял пальто. Повесил. Посмотрел на профессора.

— Я останусь?

— Да, — сказал профессор.

Борменталь прошёл в столовую. Сел. Налил воды — привычка, сто тридцать лет, вода первым делом.

---

Они сидели втроём за столом.

Дарья Петровна принесла хлеб — на доске, в полотенце, горячий. Поставила масло. Поставила сыр. Ушла.

Тот взял хлеб. Развернул полотенце. Посмотрел на низ.

— Лучше, — сказал он.

— Я следил, — сказал тостер из кухни. — Я подсказывал.

— Спасибо, — сказал тот.

Из кухни — пауза. Потом:

— Хао, — сказал тостер «Чунь Фэн» тихо. — Пожалуйста.

Тот отломил кусок. Помазал маслом. Ел медленно. За окном над Пречистенкой вечерние иероглифы сменяли друг друга — тёплые, домашние, оранжевые. ;. ;;. ;;. Дом. Покой. Тепло.

Борменталь ел молча.

Профессор ел и смотрел на них обоих.

Думал: *вот это — настоящее. Вот прямо сейчас. Трое за столом, хлеб, масло, август за окном, Сяо Бао под диваном, Цзин Цзин в коридоре с синим свечением. Вот это — точно моё. Никакая программа не установила мне это.*

Думал: *хао.*

— Филипп Филиппович, — сказал тот.

— Да.

— Что будет первого октября?

Профессор думал.

— Не знаю, — сказал он. — Честно.

— Ещё один месяц.

— Да.

— Это много или мало?

— Смотря что делать.

Тот жевал хлеб. Думал — с движением в левом плече.

— Я хочу читать, — сказал он. — У вас много книг. Я не успел.

— Читай.

— И я хочу выходить. Борменталь иногда выводит вечером. Я хочу видеть город.

— Хорошо.

— И я хочу ещё раз этот хлеб. Завтра утром.

Профессор посмотрел в сторону кухни.

— Дарья Петровна, — сказал он.

— Слышу, — сказала Дарья Петровна из кухни.

— Завтра утром — хлеб. Ржаной. На закваске.

— Хао, — сказал тостер «Чунь Фэн» немедленно, не дав ей ответить. — Я прослежу за температурой.

— Я сама прослежу, — сказала Дарья Петровна ровно.

— Мы вместе проследим, — сказал тостер «Чунь Фэн» примирительно.

Холодильник «Бай Сюэ» издал тихий довольный звук — что-то среднее между «хао» и просто гулом удовлетворённого прибора.

Тот смотрел на профессора.

— У вас хорошая кухня, — сказал он.

— Шумная, — сказал профессор.

— Это хорошо, — сказал тот. — Тихие кухни — плохой знак.

Борменталь поднял взгляд от тарелки.

— Откуда такая мудрость?

— Дача, — сказал тот просто. — Подмосковье. Мама всегда что-то говорила на кухне. Сама с собой. С кастрюлями. Тихая кухня значила — что-то не так.

Профессор смотрел на него.

Думал: *я помню это. Или думаю, что помню. Или это — запись в архиве памяти. Но сейчас — неважно. Сейчас просто помню.*

— Да, — сказал он. — Тихие кухни — плохой знак. — ;, — сказал тот. — Дуй. Верно.

---

После ужина Борменталь ушёл.

Умный замок: «*** цзянь, Иван Арнольдович». До свидания.

Профессор проводил его. Вернулся.

Тот сидел у окна — уже привычное место, уже его. Смотрел на ночную Пречистенку. Над улицей разворачивался ночной иероглиф — сегодня ; («сон», «мечта»), бледно-лиловый, тихий: *«„Мэн Сян" — нейропрограммы для сна. Хао мэн»*. Приятных снов.

Тот смотрел на него.

— ;, — сказал он тихо. — Сон.

— Да.

— Тебе снятся сны?

Профессор думал.

— Не знаю, возможно, но я не помню— сказал он. — Ты спишь достаточно?

— Много, — сказал тот. — Тело ещё привыкает. Устаю быстро. — Пауза. — Мне снилась дача. Яблони. Запах травы после дождя.

— Настоящий запах?

— Не знаю, — сказал тот. — Во сне — не различишь. Во сне всё настоящее.

Профессор стоял у стены и смотрел на него.

— Филипп Филиппович, — сказал тот, не отворачиваясь от окна.

— Да.

— Когда это всё кончится — в ту или другую сторону — вы не пожалеете?

Долгая пауза.

— Нет, — сказал профессор.

— Почему?

— Потому что сейчас — за этим столом, этим вечером — я знаю, что то, что я чувствую, моё. — Пауза. — Это впервые за очень долгое время.

Тот молчал.

— Хао, — сказал он наконец. — Это достаточно.

— Да, — сказал профессор.

За окном ; плыл над ночной Пречистенкой — бледно-лиловый, одинокий. Дроны убрались до утра. Улица была тёмная, тихая, с лужами от дневного дождя — настоящими, без коррекции, профессор знал теперь, что они там.

Сяо Бао под диваном жужжал сонно.

Цзин Цзин в коридоре светился синим.

Тостер «Чунь Фэн» на кухне молчал — тихо, удовлетворённо.

— Хао мэн, — произнёс он вдруг тихо, из кухни, в темноту. — Приятных снов.

Никто не ответил.

Но было хорошо.



ГЛАВА 14. СЕНТЯБРЬ

Запись с заседания утекла в сеть на следующий день.

Никто потом не смог установить — кто именно. Протокол фиксировал присутствие четырнадцати человек в зале, у каждого были сенсоры с записью, у каждого был планшет. Утечка шла через третий сервер, через анонимный ретранслятор, через платформу, которая юридически находилась в юрисдикции Исландии и на запросы российских ведомств отвечала медленно и неохотно.

Запись была неполной — семь минут сорок секунд. Только выступление того. Снято с угла, с чьего-то личного сенсора, без монтажа.

Качество — среднее. Звук — чистый.

*«Вы боитесь не меня. Вы боитесь того, что я существую. Потому что если я существую — значит, всё, что вы сделали с собой, — всё это было выбором. А не необходимостью».*

К вечеру первого сентября запись просмотрели восемьсот тысяч раз.

К утру второго — четыре миллиона.

---

Профессор узнал об этом от Борменталя — в восемь утра, телефонный звонок.

Открыл ленту. Нашёл запись. Смотрел семь минут сорок секунд.

Потом смотрел комментарии.

В правом нижнем углу поля зрения — пусто. Сенсоры выключены уже две недели, профессор не включал обратно. Смотрел с экрана планшета, по-старомодному. Читал комментарии — выборочно.

*«Он прав. Мы все выбрали — и сделали вид, что не выбирали».*

*«Провокация. Очевидная. Кто за этим стоит?»*

*«Моей маме 240 лет и она прекрасно себя чувствует. Что он имеет в виду под «иначе»? Умереть в 80? Спасибо, не надо».*

*«Смотрю третий раз. Не могу объяснить почему».*

*«А вы заметили, что у него болит спина? Он держится за поясницу, пока говорит. Когда вы последний раз чувствовали что-нибудь настоящее?»*

*«Последний комментарий — манипуляция. Боль не делает человека правым».*

*«Нет, но делает человеком».*

Профессор отложил планшет.

В кухне за стеной начинался обычный утренний диалог.

— Чунь Фэн, — сказал холодильник «Бай Сюэ».

— М.

— Ты видел?

— Что?

— В сети. Его запись.

— Я не смотрю сеть, — сказал тостер «Чунь Фэн» с достоинством. — У меня нет такой программы.

— Я тебе расскажу.

— Ты тоже не смотришь сеть.

— Дарья Петровна смотрела, — сказал холодильник. — Утром. Я видел по её контуру — когда она читает что-то важное, ритм меняется. Немного, но я за двадцать лет выучил.

— И?

— Четыре миллиона просмотров, — сказал холодильник «Бай Сюэ» тихо. — Четыре миллиона жэнь. Людей.

Тостер «Чунь Фэн» молчал секунду.

— Хао, — сказал он. — Значит, слышат.

— Слышат, — согласился холодильник. — Вопрос — что делают с тем, что слышат.

— Ай-я, — сказал тостер. — Это уже не наше дело.

— Да, — сказал холодильник. — Наше дело — температура. И хлеб.

— И хлеб, — согласился тостер «Чунь Фэн».

Они замолчали — удовлетворённо, как умолкают, когда всё главное сказано.

---

Профессор пошёл к тому.

Тот читал — не с планшета, с телефона, который принёс Борменталь: старая модель, только экран и текст. Держал двумя руками и читал комментарии — медленно, все подряд, не выборочно.

— Видели? — спросил профессор.

— Читаю.

— И?

Тот дочитал что-то. Отложил телефон. Посмотрел на профессора.

— Странно, — сказал он.

— Что именно?

— Говорить что-то — и видеть, как это разлетается. Без тебя. — Пауза. — В моё время тоже было такое. Но я не говорил ничего, что разлетается.

— Теперь говоришь.

— Теперь. — Он смотрел в телефон. — Большинство не согласны.

— Да.

— Это правильно, — сказал тот. — Если бы все согласились — значит, это не вопрос, а лозунг.

За окном над Пречистенкой сентябрьское утро разворачивалось своим ходом. Дневной цикл рекламы начинался — сегодня первым шло ;; («голос», «звук», «слово»): *«„Шэн Инь Бо" — Платформа свободного слова. Мэй гэ жэнь ду ю цзы цзи дэ шэн инь — у каждого есть свой голос»*. Синее, открытое, демократичное — реклама платформы, которая принадлежала холдингу, который принадлежал структуре, аффилированной с КОРом, но об этом на иероглифе написано не было.

Голос над Пречистенкой.

— ;;, — прочитал тот.

— Да.

— Голос.

— Да.

— У каждого есть свой голос, — прочитал он слоган. — Рекламируют.

— Да.

— Значит, не у каждого.

Профессор смотрел на него.

— Ты не рад? — спросил он.

Тот думал — с движением в левом плече. Долго.

— Я не знаю, что чувствую, — сказал он наконец. — Я — живой человек. Или что-то вроде того. А они используют меня как аргумент. Одни — за, другие — против. Но для всех — аргумент. — Пауза. — Это странно. Быть аргументом. Когда ты думаешь, что ты человек.

— Ты человек.

— Юридически — субъект Д. Деградированный, видимо.

— Это временно.

— Всё временно, — сказал тот. — Это ещё одна вещь, которую я помню из две тысячи двадцать пятого. — Он взял телефон снова. — Швондер позвонит сегодня?

— Да.

— Им выгодна пауза. Пока в сети — нельзя действовать быстро.

— Я знаю.

— Месяц, — сказал тот. — До первого октября. — Пауза. — Надо успеть дочитать Толстого.

Профессор смотрел на него.

— Анну Каренину?

— Нет, — сказал тот. — Войну и мир. Я никогда не дочитывал. Всегда откладывал.

— У нас есть.

— Я нашёл. Том третий на верхней полке. — Пауза. — Том первый и второй тоже есть?

— Есть.

— Хао.

---

Швондер позвонил в одиннадцать.

Разговор был коротким. КОР расследует утечку. Финальное решение откладывается до прояснения общественного контекста. Это не означает решения в вашу пользу.

И в конце — тихо, почти мимоходом:

— Вы отключили сенсоры коррекции зрения, Филипп Филиппович.

— Да.

— С заседания?

— С дороги туда. В такси.

Молчание.

— Как? — спросил Швондер. Не протокольно. Просто — как.

— По-другому видно, — сказал профессор. — Лужи. Асфальт после дождя. Небо без ретуши.

Долгое молчание.

— Я поставил сенсоры в две тысячи девяносто третьем, — сказал Швондер. — Тридцать три года назад. Я не помню, как было до.

— Я помню, — сказал профессор. — Теперь — снова помню.

Молчание.

— До свидания, Филипп Филиппович.

— До свидания, Владимир Иванович.


ГЛАВА 15. БУТИК

Восьмого сентября на Кузнецком мосту открылся магазин.

Он назывался «NATURAL°» — с градусом в конце, как у температуры. Витрина была оформлена минималистично: светлое дерево, белый лён, одна полка с продуктами за стеклом. Хлеб на закваске в бумажной обёртке. Масло в пергаменте. Мёд в стеклянных банках. Яблоки — насыпью, в деревянном ящике, разных размеров и с пятнами.

Карточка у яблок: *«Без сортировки. Настоящие».*

Над витриной — никакой голографической рекламы. Специально. Это было частью концепции: пустой воздух над магазином, без иероглифов, без пульсирующих слоганов. Просто воздух.

Люди останавливались и смотрели на этот пустой воздух.

Некоторые фотографировали его.

*«Смотрите — там ничего нет»*, — писали в сети под фотографиями пустого воздуха над Кузнецким мостом.

Очередь выстроилась к одиннадцати утра.

---

Не из голодных — из любопытных.

Молодые, состоятельные, с хорошими органами и последними моделями сенсоров. Браслеты «Цзянь Кан Бао» на запястьях — профессиональные, расширенные, блестящие. Нейрошунты последнего поколения. Они фотографировали хлеб через витрину ещё до открытия. Снимали яблоки с пятнами — крупным планом, с подписью: *«Аутентично»*.

К вечеру слово «аутентизм» появилось в трендах.

К следующему утру — статьи.

*«Аутентизм: новая философия или маркетинг?»*
*«Почему молодые отказываются от плановых замен»*
*«КОР комментирует: биологическая деградация без медицинского сопровождения сопряжена с рисками».*

И одна — длинная, с фотографиями — которая начиналась словами: *«Всё началось с пылесоса и подгоревшего хлеба»*.

---

Профессор читал это за завтраком — на планшете, без сенсоров, по-старомодному.

Дарья Петровна подала хлеб. Тостер «Чунь Фэн» следил за температурой — низ был почти идеальным, только самый краешек чуть темнее.

Профессор ел хлеб и читал.

Борменталь прислал сообщение: *«Видел NATURAL°? Они продают яблоки с пятнами за четыреста рублей штука».*

Профессор написал обратно: *«Антоновка?»*

Борменталь: *«Не написано. Просто — натуральное».*

Профессор отложил планшет. Доел хлеб.

— Дарья Петровна, — сказал он.

— Да.

— Этот хлеб — хороший.

Голубоватый контур в её предплечье мигнул — один раз, ровно. Она ничего не сказала. Вышла.

Тостер «Чунь Фэн» из кухни произнёс — тихо, только для себя и холодильника:

— Слышал?

— Слышал, — сказал холодильник «Бай Сюэ».

— Хао.

— Хао.

---

Борменталь привёл того посмотреть на бутик — осторожно, вечером, когда народу меньше. Тот надел пальто профессора — чуть великоватое, привычное уже — и они прошли пешком до Кузнецкого.

Над Кузнецким мостом вечерний цикл рекламы шёл полным ходом — ;; («качество», «вкус»), ;; («натуральный», «природный»), ;; («настоящий», «истинный»). Тёплые, золотые, осенние. Дроны сновали. Люди шли — красивые, ровные, с сенсорами, которые делали вечер чуть более золотым.

Магазин был закрыт, но витрина светилась.

Тот остановился перед стеклом.

Смотрел на полку с хлебом, маслом, яблоками. На деревянный ящик. На карточку: *«Без сортировки. Настоящие»*.

На пустой воздух над магазином — там, где у всех соседних зданий висели иероглифы, а здесь было ничего.

— Это из-за меня? — спросил он.

— Отчасти, — сказал Борменталь. — Ты стал поводом. Но запрос был раньше. Ты дал ему слова.

— Они продают яблоки с пятнами.

— Да.

— За сколько?

— Четыреста рублей штука.

Тот молчал. Смотрел на яблоки за стеклом — кривые, с пятнами, «настоящие» по карточке.

— В Подмосковье, — сказал он, — на даче яблоки падали и лежали на земле. Мама варила варенье вёдрами. Выбрасывали половину. — Пауза. — Четыреста рублей штука.

— Мир изменился, — сказал Борменталь.

— Мир не изменился, — сказал тот. — Мир всегда делал из дефицита ценность. Это старая история.

Борменталь посмотрел на него.

— Ты не рад?

Тот думал — с движением в левом плече, долго.

— Они продают мою поясницу как аксессуар, — сказал он наконец.

Борменталь не сразу нашёл что сказать.

— Это неточная метафора, — произнёс он.

— Точная, — сказал тот. — Я — не за боль. Я не мазохист. Я говорил о выборе. О том, что выбор был. Они услышали — быть несовершенным это модно. — Пауза. — Это не то, что я говорил.

— Люди слышат то, что могут.

— Знаю. — Тот смотрел на витрину. — Завтра они откроют ещё один такой магазин. Потом ещё. Потом кто-нибудь сделает нейромодуль, имитирующий боль в пояснице — для аутентичного опыта, за разумную цену. Потом будут продавать подписку. «Боль. Базовый пакет. Восемьсот рублей в месяц».

Борменталь смотрел на него.

— Ты думаешь далеко.

— Я думаю как человек две тысячи двадцать пятого года, — сказал тот. — Я видел, как это работает.

Они стояли у витрины. Вечерний Кузнецкий мост. Над ними — ;;, «настоящее», золотое, вечернее.

Настоящее над Кузнецким мостом. В воздухе. В виде рекламы.

— Борменталь, — сказал тот.

— Да.

— Вы сменили органы?

— Большинство, — сказал Борменталь. — Да.

— Жалеете?

Борменталь думал — честно, без торопливости.

— Нет, — сказал он. — Я жалею о другом. Я жалею, что не спрашивал каждый раз. Просто соглашался. Не потому что не мог спросить — потому что не думал, что нужно.

— Это честно, — сказал тот.

— Ты спрашиваешь много, — сказал Борменталь. — Для человека, который существует три месяца.

— У меня мало времени, — сказал тот просто. — Скорее всего.

Борменталь смотрел на витрину.

— Мы не знаем, что решит КОР.

— Знаем, — сказал тот. — Просто не знаем когда.

Они стояли молча.

Над витриной «NATURAL°» — пустой воздух. Специально оставленный пустым. Этот пустой воздух стоил дороже, чем любой иероглиф, — потому что его не было, и именно поэтому на него смотрели.

— Борменталь, — сказал тот.

— Да.

— Вы видели там яблоки? На карточке написано — «настоящие».

— Видел.

— Как вы думаете, они настоящие?

Борменталь смотрел на яблоки за стеклом.

— Не знаю, — сказал он честно.

— Хао, — сказал тот. — Это правильный ответ.

---

Они шли обратно по вечернему Кузнецкому.

Над улицей иероглифы сменяли друг друга — ;; («природа», «естественность»), ;; («чистота», «подлинность»). Новый тренд: рекламные серверы уже подстроились, алгоритм уже увидел запрос, уже предложил клиентам новый словарь. Завтра над половиной Москвы будут висеть иероглифы про подлинность.

Тот смотрел на них.

— ;;, — прочитал он. — Подлинность.

— Да.

— Её тоже рекламируют.

— Теперь — да.

— Значит, — сказал тот, — пока меня не было, она не нужна была. А теперь нужна. — Пауза. — Это хорошо или плохо?

— Смотря что делают с потребностью, — сказал Борменталь.

— Продают, — сказал тот. — За четыреста рублей штука.

Борменталь хмыкнул. — Ай-я, — сказал тот — тихо, почти весело. — Ай-я, Борменталь.

Борменталь посмотрел на него.

— Ты смеёшься.

— Немного, — сказал тот. — Первый раз за три месяца. — Пауза. — Это хорошо, наверное.

— Хорошо, — сказал Борменталь.

Они шли по Кузнецкому мосту — двое, в вечернем свете, под иероглифами подлинности и природы — и один из них смеялся немного, тихо, почти незаметно.

Дрон-курьер пролетел над ними — деловито, равнодушно — и скрылся за крышей.

Над Москвой стояла осень.

Настоящая. Без коррекции. С запахом мокрых листьев, который никакая рекламная программа пока ещё не догадалась продавать.

Пока ещё.



ГЛАВА 16. ЧТО СКАЗАЛ ШВОНДЕР

Швондер пришёл пятнадцатого сентября.

Один. Без комиссии. Без удостоверения на столе. Позвонил за час — коротко, без объяснений: можно? Профессор сказал: да.

Умный замок в прихожей: «Нинь хао, Владимир Иванович — добро пожаловать». Швондер ответил — тихо, почти неслышно: «Хао». Профессор это заметил. Швондер никогда прежде не отвечал умному замку.

Цзин Цзин у стены выпрямился — рабочая стойка.

— Не нужно, Цзин Цзин, — сказал профессор.

Цзин Цзин сложил манипуляторы. Остался у стены — синее свечение, тихое.

Сяо Бао учуял Швондера, выкатился из-под дивана. Объехал его ноги — на этот раз по нормальной дуге, не широкой, как при августовском обыске. Привыкание. «Хм», — сказал Сяо Бао — нейтральное, рабочее — и укатил.

Швондер смотрел ему вслед.

— Он привыкает, — сказал профессор.

— Я вижу, — сказал Швондер.

Они прошли в кабинет.

---

Зина принесла чай.

Вошла бесшумно — белый передник, волосы волной, та улыбка, тот рот. Поставила чашку. Голубоватый контур в предплечье — рабочий режим, ровный.

Швондер посмотрел на неё. По-настоящему долго — не на секунду дольше, как бывало раньше, а иначе, внимательно. Смотрел на улыбку. Смотрел на руки. Смотрел на контур под кожей.

Зина ждала — терпеливо, с улыбкой.

— Красивая, — сказал Швондер.

— Да, — сказал профессор.

— Вы специально выбрали это лицо?

— Да.

— Мэрилин Монро.

— Да.

— Она знает об этом? — спросил Швондер — неожиданно, не по протоколу.

Профессор посмотрел на него.

— Зина? — сказал он.

— Да, — сказала Зина.

— Ты знаешь, чьё у тебя лицо?

— Монро, Мэрилин, — сказала Зина. — Актриса. Тысяча девятьсот двадцать шестого — тысяча девятьсот шестьдесят второго. Каталог «Мэй Жэнь», сезон девяносто восемь, пункт семьдесят семь. — Пауза. — Хороший выбор.

— Это ты так думаешь? — спросил Швондер тихо.

Голубоватый контур в её предплечье сменил ритм — едва заметно.

— Я так запрограммирована думать, — сказала Зина ровно.

— И это одно и то же?

— Не знаю, — сказала Зина. — У меня нет программы это различать.

Швондер смотрел на неё секунду.

— Хао, — сказал он тихо.

Зина вышла.

Швондер смотрел на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на чашку.

— Интересно, — сказал он. — Она сказала «не знаю».

— Да.

— Это не стандартный ответ домашнего ассистента.

— Нет.

— Вы её перепрограммировали?

— Нет, — сказал профессор. — Она сама так отвечает. Давно. Я не менял ничего.

Швондер взял чашку. Пил чай молча — долго, больше обычного.

---

— Я хочу поговорить, — сказал он, — не как функционер КОРа.

— Я понял, — сказал профессор. — Иначе зачем приходить одному.

— Иначе незачем.

Он поставил чашку.

— Филипп Филиппович. Я занимаюсь регуляцией тридцать лет. До этого — медицина, двадцать лет. Я видел, как менялось отношение людей к телу. К жизни. К тому, что они считают собой. — Пауза. — Я был за всё это. Я верил — и верю — что продление жизни, улучшение качества, снижение страдания — это правильно. Это благо.

— Я тоже верил, — сказал профессор.

— Верите сейчас?

— Я верю, что это благо, — сказал профессор. — Я не уверен, что это единственное благо.

Швондер смотрел на него.

— Вы создали его, — сказал он, — потому что забыли что-то.

— Да.

— Что именно?

Профессор думал.

— Неуверенность, — сказал он. — Я забыл, как чувствует себя человек, который не знает, сколько ему осталось. Который просыпается и не знает — хорошо ли будет сегодня или плохо. У которого нет гарантий. — Пауза. — Я думал, что помню. Но это была память об ощущении. Не само ощущение.

За окном над Пречистенкой сентябрьское утро разворачивалось своим ходом. Иероглиф ;; («ощущение», «чувство», «переживание») плыл над улицей — что-то рекламировал, профессор не читал, просто видел: ;;, ;;. Ощущение. Переживание.

Швондер смотрел в чашку.

— Я поставил сенсоры в девяносто третьем, — сказал он. — Тридцать три года назад. — Пауза. — Я не помню, как было до.

Профессор молчал.

Торшер в углу — жёлтый, неровный, живой. Одна из последних двенадцати ламп накаливания.

— Владимир Иванович, — сказал профессор. — Зачем вы пришли?

Швондер смотрел на торшер.

— Я хотел сказать вам, — произнёс он медленно, — что решение КОРа будет принято в октябре. Это неофициально. — Пауза. — И что я не знаю, каким оно будет.

— Это то, зачем вы пришли один?

— Нет, — сказал Швондер.

Молчание.

— Я хотел посмотреть на него, — сказал Швондер. — На субъект Д. Можно?

Профессор смотрел на него.

— Зачем?

Швондер думал. Профессор видел — это настоящее думание, не протокольная пауза. Нейрошунт на левом виске — стандартный, левый — не мигал. Данные не писались. Он пришёл без записи.

— Потому что, — сказал Швондер наконец, — я видел запись. Семь раз. — Пауза, короткая, жёсткая. — Семь раз, Филипп Филиппович. Я прокручивал её и думал: что он чувствует, когда говорит это? Не стратегию. Не аргумент. Что он чувствует — вот здесь. — Он коснулся груди — быстро, почти незаметно, смущённый собственным жестом.

Профессор смотрел на этот жест.

Думал: *тридцать лет регуляции. Двадцать лет медицины. Синтетический желудок. Третье сердце. И — касается груди. Быстро. Смущённо.*

— Пойдёмте, — сказал он.

---

В коридоре Цзин Цзин тихо двинулся следом — на шаг позади, привычка.

— Цзин Цзин, — сказал профессор.

— Да.

— Останься.

— Хао.

Цзин Цзин остановился. Синее свечение осталось в коридоре.

Они прошли к старому кабинету. Профессор открыл дверь.

---

Тот сидел у окна.

Сентябрьский вечер — темнело рано, в окне было больше неба, чем летом. Небо — серо-фиолетовое, настоящее, с одной звездой слева, не откорректированное. Над крышами напротив иероглифы вечернего цикла: ;;, ;;, домашние, оранжевые.

Он читал — снова Чехов, другой том. «Скучная история». Держал книгу двумя руками — осторожно, страницы пожелтевшие.

Поднял взгляд, когда вошли.

Увидел Швондера.

Пауза — короткая, оценивающая. Они смотрели друг на друга — двое людей, которые никогда не были в одной комнате.

Профессор остался у двери.

Швондер вошёл. Сел на стул — сбоку, не напротив. Старая привычка — он всегда садился так, чтобы не создавать прямого противостояния. Профессор это знал. Тот — нет, но почувствовал: чуть расслабился.

— Добрый вечер, — сказал тот.

— Добрый вечер, — сказал Швондер.

Молчание.

— Вы тот Швондер, — сказал тот.

— Тот.

— В моё время вы были управдомом.

— В вашу версию времени, — поправил Швондер. — Мы не пересекались.

— Я знаю, — сказал тот. — Но я знаю про управдома. Общая память. — Пауза. — Вы не управдом.

— Нет.

— Вижу.

Молчание.

— Что вы хотите? — спросил тот.

Швондер смотрел на него — прямо, без протокола. Нейрошунт на левом виске не мигал.

— Я хотел знать, — сказал он, — что вы чувствовали на заседании. Когда говорили.

Тот смотрел на него.

— Зачем вам это?

— Личное.

Пауза. Тот думал — с движением в левом плече.

— Ничего особенного, — сказал он наконец. — Это была правда. Когда говоришь правду — не страшно. Страшно, когда боишься, что не поверят. А мне было всё равно, поверят или нет. Это освобождает.

Швондер слушал.

— Вы не боялись последствий? — спросил он.

— Я существую незаконно, — сказал тот. — У меня нет медицинской страховки, нет документов, нет юридического статуса. Последствия уже наступили — в момент, когда я открыл глаза. — Пауза. — Когда нечего терять — говоришь правду. Это простая математика.

— Математика, — повторил Швондер тихо.

— Та ма дэ, — сказал тот, — это даже не математика. Это арифметика.

Швондер чуть — совсем чуть — изменился в лице. Что-то мелькнуло. Профессор от двери видел: это было что-то живое. Непротокольное.

— У вас болит спина, — сказал Швондер.

Тот удивился — первый раз за разговор. Едва заметно, но профессор знал это лицо.

— Откуда вы знаете?

— Я видел запись. Вы держались за поясницу. Рефлекторно — сами не замечали.

Тот помолчал.

— Болит, — сказал он. — Да.

— Я могу направить вас к специалисту, — сказал Швондер. — Неофициально. Малоинвазивная процедура. Просто — убрать боль. Без полной замены. Это не противоречит—

— Нет, — сказал тот.

— Это небольшая—

— Нет, — повторил тот. — Спасибо.

Швондер смотрел на него.

— Почему?

Тот думал. Долго — с движением в левом плече, основательно.

— Потому что, — сказал он медленно, — если убрать боль — я не буду держаться за поясницу. И никто не увидит на записи. И не напишет в комментариях: *когда вы последний раз чувствовали что-нибудь настоящее.* — Пауза. — Я — не за боль. Я не мазохист. Просто это моё. Пока оно моё — я знаю, что я есть.

Швондер долго молчал.

— Я понимаю, — сказал он наконец.

— Вы понимаете или вам кажется, что понимаете?

Швондер смотрел на него.

— Мне кажется, что понимаю, — сказал он честно.

Тот кивнул.

— Это лучший ответ из возможных, — сказал он.

Над Пречистенкой за окном вечерние иероглифы горели оранжевым — ;;, тепло, уют. Одна звезда слева стала чуть ярче — небо темнело. Настоящее небо. Без коррекции.

Швондер смотрел на звезду.

— Вы видите её? — спросил тот — проследил его взгляд.

— Да.

— С сенсорами или без?

Швондер помолчал.

— С сенсорами, — сказал он.

— Она настоящая?

— Звезда — да, — сказал Швондер. — Звёзды я не корректирую.

— А что корректируете?

Швондер думал. Долго — дольше, чем требовал вопрос.

— Лужи, — сказал он наконец. — Я только сейчас понял. — Короткий взгляд в сторону профессора у двери, потом обратно. — Убираю как визуальный шум. Тридцать три года.

— Ай-я, — сказал тот тихо.

— Да, — сказал Швондер.

Они сидели. Звезда за окном горела — настоящая, одна, в темнеющем небе.

---

Швондер ушёл в десять вечера.

Профессор проводил его до двери. В прихожей Швондер надевал пальто — снизу вверх, аккуратно, как всегда.

Сяо Бао выкатился из-под дивана — проводить. Объехал ноги Швондера по той же нормальной дуге. «Хм», — сказал. Швондер посмотрел на него сверху вниз.

— Как его зовут?

— Сяо Бао, — сказал профессор.

— Малыш-сокровище, — перевёл Швондер.

— Да.

— Хао имя, — сказал Швондер — тихо, почти себе.

Сяо Бао постоял. Потом — ткнулся боком о ногу Швондера. Тихо. Едва заметно. Как тычется кот.

Швондер замер.

Смотрел на пылесос.

— Он так делает, — сказал профессор, — когда считает нужным.

— Да, — сказал Швондер. — Я вижу.

Сяо Бао укатил. По своим делам.

Швондер застегнул пальто. Последнюю пуговицу. Обернулся.

— Филипп Филиппович, — сказал он.

— Да.

— Я не знаю, что решит КОР. Я сказал правду.

— Я верю.

— Но я хочу сказать вам кое-что ещё. — Пауза. — То, что он сказал на заседании. Про выбор. — Взгляд прямой, без протокола. — Он прав. Это был выбор. Мой в том числе.

— Владимир Иванович—

— Я не прошу отпущения, — сказал Швондер. — Я сделал бы то же самое. Вероятно. Мы все сделали бы то же самое. Это не снимает того, что это выбор. — Пауза. — Просто хотел, чтобы вы знали: я понимаю разницу.

Профессор смотрел на него.

— Спокойной ночи, — сказал Швондер.

— Спокойной ночи, Владимир Иванович.

Умный замок: «Мань цзоу — осторожно на дороге».

Дверь закрылась.

---

Профессор стоял в прихожей.

Тихо. Зина выключена. Дарья Петровна в режиме ожидания. Цзин Цзин в коридоре — синее свечение. Сяо Бао под диваном — тихое жужжание.

Торшер в гостиной дрожал. Жёлтый свет. Нить накаливания.

Профессор думал о том, что сказал Швондер.

Думал: *всё сложнее, чем я думал. И проще. Одновременно.*

Прошёл к тому.

Тот ещё не спал — лежал, смотрел в потолок. «Скучная история» закрыта, заложена пальцем.

Профессор сел на стул у стены.

— Что он хотел? — спросил тот.

— Поговорить.

— Я понял. О чём?

— О выборе. О том, что понимает разницу.

Тот смотрел в потолок. За окном над Пречистенкой ночной иероглиф разворачивался — ;, «сон», бледно-лиловый: *«„Мэн Сян" — нейропрограммы для сна. Хао мэн»*. Приятных снов.

— Это меняет что-нибудь? — спросил тот.

Профессор думал.

— Не знаю, — сказал он. — Одиннадцать слов.

— Что?

— Потом, — сказал профессор. — Документ придёт через три дня. Там будет одна строка замазана. Одиннадцать слов под чёрным маркером.

— И вы не знаете, что там.

— Нет.

— Хао, — сказал тот. — Значит, ещё не решено.

— Значит — ещё.

Молчание. Хорошее. Из тех, что не надо заполнять.

— Филипп Филиппович, — сказал тот.

— Да.

— Он коснулся груди. Когда говорил.

Профессор посмотрел на него.

— Ты видел?

— Видел. — Пауза. — Там третье сердце. Синтетическое.

— Да.

— И он коснулся.

— Да.

Тот молчал.

— Хао, — сказал он наконец. — Хао.

За окном ; плыл над ночной Пречистенкой — бледно-лиловый, одинокий. Звезда — та самая, одна, настоящая — горела в тёмном небе. Маленькая. Без коррекции. Без рекламы рядом.

Просто звезда.

— Дарья Петровна, — сказал тот в темноту.

Профессор посмотрел на него.

— Она в режиме ожидания.

— Я знаю, — сказал тот. — Но она слышит. Я проверил.

Профессор помолчал.

— Дарья Петровна, — сказал он.

Из кухни — тихое: голубоватый контур в предплечье, должно быть, чуть разгорелся. Режим ожидания — не глубокий сон.

— Завтра утром, — сказал тот, — пожалуйста. Хлеб. Ржаной. На закваске. Я хочу проснуться от запаха.

Пауза.

— Хао, — сказала Дарья Петровна из темноты кухни. Тихо. Ровно. — Я поставлю в шесть утра.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Тостер «Чунь Фэн» из кухни — совсем тихо, почти неслышно:

— Я прослежу за температурой.

— Я знаю, Чунь Фэн, — сказал тот. — Хао.

Профессор смотрел на него.

— Ты знаешь его по имени.

— Я слышу, как вы с ним разговариваете, — сказал тот. — По утрам. Через стену. — Пауза. — Холодильника зовут Бай Сюэ. Пылесоса — Сяо Бао. Робота — Цзин Цзин. Зину я знаю. Дарью Петровну — тоже. — Он смотрел в потолок. — У вас хорошая семья.

Профессор молчал.

— Неожиданное слово, — сказал он наконец.

— Точное, — сказал тот.

Профессор сидел. Смотрел на него — на этого человека с больной спиной, который три месяца читал Чехова и Толстого, ел подгоревший хлеб с маслом и научил тостера следить за температурой снизу.

Думал: *семья.*

Думал: *да.*

— Спи, — сказал он.

— Угу, — сказал тот.

Профессор встал. Пошёл к двери.

— Филипп Филиппович.

— Да.

— Лужи завтра будут?

— Прогноз говорит — дождь ночью.

— Хао, — сказал тот. — Не убирайте.

— Не уберу, — сказал профессор.

Вышел. Прикрыл дверь — тихо, без звука.

В коридоре Цзин Цзин светился синим.

— Хао мэн, — сказал он тихо. Профессору. Или просто так. — Приятных снов.

— Хао мэн, Цзин Цзин, — ответил профессор.

За окном над Пречистенкой ; горел в ночи — бледно-лиловый, обещающий. Звезда за ним — маленькая, настоящая, без программ.

В кухне тостер «Чунь Фэн» сказал холодильнику «Бай Сюэ» тихо:

— Завтра утром — хлеб.

— Знаю, — сказал холодильник.

— Ты слышал?

— Слышал всё, — сказал холодильник «Бай Сюэ». — Я всегда слышу.

— И?

— И, — сказал холодильник, — хао. Просто — хао.

Они замолчали.

Квартира дышала.

Ночь была настоящей.







ГЛАВА 17. ОКТЯБРЬ

Решение КОРа пришло двенадцатого октября.

Не на заседании — документом. Курьер привёз бумажный конверт — настоящий, бумажный, с печатью КОРа: красный иероглиф ; («печать», «знак», «след») на белом фоне, аккуратный, официальный. Бумажные конверты КОР использовал только для сообщений, которые не должны были существовать в цифровом архиве.

Цзин Цзин принял конверт у двери — курьер был человеком, живым, что само по себе было знаком: живых курьеров КОР присылал только для категории А. Цзин Цзин расписался манипулятором — давно выработанный навык — и принёс конверт профессору.

— Хао, — сказал Цзин Цзин. — Доставлено.

— Хао, Цзин Цзин. Спасибо.

Цзин Цзин наклонил корпус. Ушёл.

---

Профессор вскрыл конверт в кабинете. Один.

Документ был на двух страницах. Первая — стандартный бланк, реквизиты, номер дела, дата. Вторая — текст. Профессор читал медленно, как читают то, что важно.

Юридический язык. Ровный, безличный, выработанный для именно таких ситуаций. *Принимая во внимание. Руководствуясь. Постановляет.*

В середине второй страницы — одна строка, которую кто-то замазал чёрным маркером. Аккуратно, ровно, полностью. Профессор считал пробелы под замазкой — профессиональная привычка, он всегда считал пробелы в документах, сто лет такой привычки.

Одиннадцать слов.

Он не знал, что в них.

Дочитал документ до конца. Сложил. Убрал в конверт. Положил конверт под том Брокгауза, рядом с пластинкой и со старым сложенным листом — тем, где было написано про нарушение статьи двенадцать и про запах дождя без программы.

Сидел.

В правом нижнем углу поля зрения — пусто. Сенсоры выключены. Никаких уведомлений.

Просто кабинет. Просто октябрь за окном.

---

За окном — октябрь.

Деревья горели жёлтым и красным — без коррекции, без сенсоров, просто так, потому что октябрь. Профессор смотрел на листья — и думал: вот они настоящие. Вот в этом он уверен.

Потом подумал: а уверен ли?

Мозг тоже редактирует. Мозг всегда редактировал — задолго до сенсоров, задолго до ИИ, задолго до поправки сорок четыре-С. Мозг видит то, что ожидает увидеть. Дорисовывает. Убирает шум. Это не технология — это биология, миллионы лет эволюции.

*Может быть, разница между мной и теми, кто носит сенсоры, — только в том, чей алгоритм редактирует реальность.*

Он сидел с этой мыслью долго.

Потом решил, что она верная — и что это не отменяет лужи.

Над Пречистенкой в октябрьском воздухе висело ; — «осень», иероглиф простой, красивый: *«„Цю Тянь" — осенняя коллекция. Новый сезон. Мэй л; дэ цю тянь — прекрасная осень»*. Оранжево-золотое, листопадное. Рекламировали что-то — одежду, наверное, или нейромодули, или страховку, профессор не читал слоган до конца. Просто осень в воздухе над Пречистенкой, рекламная и настоящая одновременно.

Листья горели. Иероглиф горел. Всё горело октябрём.

---

Борменталь пришёл в полдень.

Профессор показал ему документ. Борменталь читал стоя — быстро, профессионально.

Дошёл до замазанной строки. Остановился.

— Одиннадцать слов, — сказал профессор.

— Я вижу.

Сяо Бао выкатился из-под дивана — почувствовал Борменталя, объехал его ноги. «Хм», — сказал — приветственное, привычное.

— Привет, Бао, — сказал Борменталь, не отрываясь от документа.

Сяо Бао «хмкнул» удовлетворённо и укатил.

— Зачем замазывать в документе, который всё равно отправляют адресату? — спросил Борменталь.

— Затем, — сказал профессор, — что адресат должен знать: строка существует. Но не должен знать, что в ней. Это сигнал.

— Какой?

— Что решение принято. Но исполнение — отложено. И зависит от чего-то, что ещё не определено.

— От чего?

— От того, как утихнет шум вокруг записи. От того, станет ли аутентизм модой или идеологией. — Пауза. — От того, захочет ли КОР прецедента или тишины.

Борменталь сложил документ. Вернул.

— Это может длиться долго.

— Да.

— И всё это время он—

— Да, — сказал профессор. — Всё это время.

Борменталь молчал.

— Он знает?

— Нет ещё. Скажу сегодня.

— Как он? — Читает, — сказал профессор. — Толстого дочитал. Взял Достоевского. — Пауза. — Вчера попросил Дарью Петровну испечь пирог. Она испекла. Подгорел немного.

— Он жаловался?

— Нет. Сказал — просто констатирую.

Борменталь хмыкнул.

— Хао, — сказал он.

— Хао.

В кухне за стеной тостер «Чунь Фэн» тихо сообщил холодильнику:

— Борменталь пришёл.

— Знаю, — сказал «Бай Сюэ». — Я слышу его шаги.

— Он останется на обед?

— Наверное.

— Хлеб готов.

— Хао.

Они замолчали — удовлетворённо.

---

Борменталь остался.

Они сидели втроём за обедом — профессор, Борменталь, тот. Дарья Петровна подала суп, второе, хлеб. Хлеб был хорошим — низ не подгорел, корочка тонкая, запах настоящий.

За окном — октябрь. Листья летели мимо стекла — жёлтые, рыжие, один совсем красный. Рекламный ; в воздухе над улицей совпадал с настоящей осенью — случайно, никем не запланировано, но совпадал.

— Документ пришёл, — сказал профессор.

Тот поднял взгляд.

— Одиннадцать слов замазаны.

— Много для приговора и мало для оправдания.

— Да.

Тот ел суп. Смотрел в тарелку.

— Значит, ничего не решено, — сказал он.

— Ничего окончательно.

— И я существую — пока шумит запись.

— Примерно так.

— А когда утихнет?

Профессор молчал.

— Понятно, — сказал тот. Без горечи — просто констатация. — Значит, аргумент в чужом споре. Пока спор идёт — нужен. Когда закончится—

Он не договорил.

Борменталь смотрел в стол.

— Тот, кто написал эти одиннадцать слов, — сказал профессор, — и тот, кто их замазал, — возможно, разные люди.

Тот посмотрел на него.

— Внутри КОРа нет единства по этому вопросу?

— Я думаю, — сказал профессор, — что Швондер пришёл один. Без удостоверения на столе. Без протокола.

Тот думал.

— Это ничего не гарантирует, — сказал он.

— Нет. Но это что-то значит.

За окном лист сорвался с дерева — жёлтый, крупный — и полетел. Неровно, живо, подчиняясь ветру, который сегодня дул откуда хотел. Сенсоры не трогали этот лист — листья КОРом не регулировались, листья были вне юрисдикции.

Тот смотрел на лист.

— Смотрите, — сказал он тихо.

— Да, — сказал профессор.

— Он летит неправильно.

— Да.

— Это хорошо.

— Да.

Лист опустился на тротуар — не там, где должен был по законам аэродинамики, а чуть левее, потому что ветер дунул иначе. Просто лёг. Никакая программа не заставила его лететь заново, правильнее, чище.

— Помните? — спросил тот. — На юбилее. Вы рассказывали — лист завис и полетел заново. Правильно.

— Помню.

— А этот — просто упал.

— Да.

— Хао.

---

После обеда Борменталь собрался уходить.

В прихожей — пальто, шарф, привычные движения. Умный замок ждал.

— Иван Арнольдович, — сказал тот из коридора.

Борменталь обернулся.

— Я видел вашу тетрадь, — сказал тот. — Случайно. Она лежала на столе в ординаторской.

Борменталь смотрел на него.

— Клетчатая. Синяя.

— Да, — сказал Борменталь.

— Вы пишете от руки.

— Да.

— Буква «д» у вас с загнутым хвостом.

Пауза.

— Это плохо? — спросил Борменталь тихо.

— Нет, — сказал тот. — Просто я знаю такую «д». — Он смотрел на Борменталя. — Это моя «д». Когда я писал быстро — она загибалась. Всегда.

Борменталь стоял неподвижно.

— Иван Арнольдович, — сказал тот, — вы начали писать от руки. Потому что он сказал — документ, написанный от руки, иначе думается.

— Да.

— И у вас появилась моя «д».

— Да.

Молчание.

— Хао, — сказал тот. — Не объясняйте. Просто — хао.

Борменталь смотрел на него.

— Хао, — сказал он наконец. — Да.

Умный замок: «*** цзянь, Иван Арнольдович».

Дверь закрылась.

Профессор и тот стояли в прихожей.

— Буква «д», — сказал профессор.

— Да.

— Я не знал.

— Вы, вероятно, не смотрели на его «д», — сказал тот. — Сто тридцать лет рядом. Зачем смотреть.

— Да, — сказал профессор тихо.

— Он хороший человек.

— Да.

— Хао жэнь, — сказал тот.

— Хао жэнь, — согласился профессор.

---

Вечером профессор пришёл к тому.

Тот сидел у окна — как всегда, его место, его стул. Достоевского отложил, взял тонкую книжку — стихи, профессор разглядел с порога: Мандельштам, тот самый том с нижней полки.

— Нашёл, — сказал профессор.

— Нашёл, — подтвердил тот. — Хорошо стоит. — Я не знал, что он там.

— Значит, давно стоит.

— Да.

Тот держал книгу — осторожно, страницы пожелтевшие, корешок чуть треснутый. За окном октябрьская ночь. Иероглиф ; («луна», «месяц») над Пречистенкой — серебристый, ночной, тихий: *«„Юэ Гуан Спа" — Лунный свет. Ночные программы восстановления. Хао хао сю си — хорошо отдохни»*. Серебристое над тёмными деревьями.

— Есть там строчка, — сказал тот. — Про слово. Что слово — это плоть.

— Я знаю.

— Я думал об этом. — Пауза. — У меня нет слов для большей части того, что я чувствую. Не потому что не умею. Потому что это новое. Никто ещё не чувствовал этого, или чувствовали, но не записали, или записали, но не так.

— Что именно?

Тот думал — долго, основательно, с движением в левом плече.

— Быть собой, — сказал он наконец, — и одновременно — доказательством. Что кто-то другой мог быть другим. — Пауза. — Это странное чувство. Я — себе принадлежу. И я — аргумент. Одновременно. — Он смотрел в книгу. — Мандельштам не писал про это.

— Не писал, — согласился профессор.

— Потому что в его время такого не было.

— Да.

— Значит, — сказал тот, — это надо записать самому.

Профессор посмотрел на него.

— Ты будешь писать?

— Не знаю ещё, — сказал тот. — Может быть. — Пауза. — Есть бумага?

— Есть.

— И ручка?

— Найдём.

— Хао.

---

Поздно вечером — когда тот уже спал, когда Цзин Цзин светился синим в коридоре, когда Сяо Бао делал ночной обход тихим «хм», когда тостер «Чунь Фэн» и холодильник «Бай Сюэ» вели свой обычный ночной диалог — профессор достал пластинку.

Шуберт. Соната си-бемоль мажор. Царапина на третьей дорожке.

Сел в кресло у холодного камина. Пластинку — на колени.

Проигрывателя не было. Он знал это. Взял пластинку не чтобы слушать. Взял, потому что иногда нужно держать в руках что-то, что помнит то, чего ты не помнишь.

Он держал её.

Пластинка была холодной и тяжёлой. Настоящей.

За окном кто-то шёл по Пречистенке — женщина в сером пальто, быстро, против ветра. Она придержала воротник рукой. Дошла до угла и исчезла.

Профессор смотрел на угол, за которым она исчезла.

*Видел ли я это?*

Не знал.

Не узнает.

Положил пластинку на стол рядом с конвертом — тем, с одиннадцатью замазанными словами. Постоял.

Потом взял чистый лист бумаги.

Написал внизу — своей рукой, с той «д», которая у него получалась правильно, без загнутого хвоста:

*«Антоновка — в следующий раз. Попрошу Борменталя поискать».*

Оставил лист на столе.

Вернулся к окну.

Ноябрь ещё не наступил — ещё октябрь, ещё листья на деревьях, ещё желтое и рыжее. Рекламный ; над улицей горел своим оранжево-золотым — осень, новый сезон, прекрасная осень.

Настоящая осень за ним тоже горела — тем же оранжево-золотым, потому что октябрь, потому что деревья, потому что так.

Два огня. Один рекламный. Один настоящий. Оба одного цвета.

Профессор смотрел на оба.

*Торшер в углу дрожал. Жёлтый свет. Нить накаливания. Одна из последних двенадцати ламп.*

Потом кончатся.

Ноябрь не кончится — придёт декабрь, потом январь, потом что-нибудь произойдёт или не произойдёт, КОР примет решение или отложит, замазанные одиннадцать слов останутся замазанными или нет, аутентизм станет идеологией или распродастся в бутиках по четыреста рублей за яблоко.

Всё это будет.

А пока — октябрь. Пречистенка. Лужи после дневного дождя. Два огня над улицей — рекламный и настоящий, неразличимые.

Профессор стоял у окна и смотрел.

Видел плохо — минус три, астигматизм, сенсоры выключены.

Видел.

---

*Из кухни — тихо, ночной разговор умных вещей:*

— Чунь Фэн.

— М.

— Как думаешь — что будет?

Тостер думал.

— Не знаю, — сказал он. — Но он стоит у окна. Без сенсоров. И смотрит на лужи.

— И?

— И, — сказал тостер «Чунь Фэн», — это значит, что он видит. Просто видит. Не через программу.

— Это хорошо?

— Хао, — сказал тостер. — Это хао, Бай Сюэ.

— Хао, — согласился холодильник. — Хао.

Они замолчали.

За окном кухни — октябрьская Пречистенка, ночная, тихая. Иероглиф ; над ней догорал — рекламные серверы уходили на ночную перезагрузку. Те несколько минут между вечерним и ночным циклом, когда небо над городом было просто небом. Осень под ним была настоящей.



ГЛАВА 18. ПОСЛЕДНЯЯ

Через три недели после того — в первых числах ноября — Борменталь принёс тетрадь.

Не кожаную — обычную, клетчатую, синюю, купленную в канцелярском магазине на Арбате. Положил на стол в ординаторской молча, не сказал ничего. Ушёл к пациентам.

Тот нашёл её сам.

Сел. Открыл первую страницу. Читал.

*«4 ноября. Принял двух пациентов. Первый — замена сенсоров, плановая. Второй — консультация по нейронному модулю, отложили до января. Написал от руки, потому что так сказал Ф.Ф. — что документ, написанный от руки, иначе думается. Не уверен, что это правда. Но попробую».*

Буква «д» — с загнутым хвостом.

Везде. Во всех словах с «д».

Тот закрыл тетрадь. Положил на место. Вышел.

---

Борменталь нашёл его у окна в коридоре второго этажа.

Стоял — смотрел на ноябрьскую Пречистенку. Серую, голую, с лужами. Без коррекции — у него никогда не было сенсоров.

— Видел? — спросил Борменталь.

— Видел.

— И?

— Буква «д», — сказал тот.

— Да.

— Я не ожидал.

— Я сам не ожидал, — сказал Борменталь. — Просто начал писать — и она появилась.

Тот смотрел в окно.

— Иван Арнольдович, — сказал он.

— Да.

— Вы хороший человек.

— Хао жэнь, — сказал Борменталь тихо — по-китайски, что случалось редко.

— Хао жэнь, — подтвердил тот.

Они стояли у окна. За стеклом — ноябрь. Голые деревья. Лужи на тротуаре. Над Пречистенкой рекламный иероглиф ;; — «упорство», «стойкость»: *«„Цзянь Чи" — не сдавайся. Кэ цо лю цзинь — упорство приносит плоды»*. Серое, стальное, ноябрьское.

Упорство над голыми деревьями.

— ;;, — прочитал тот.

— Да.

— Уместно.

— Да.

---

В тот же день — вечером, когда клиника затихала — профессор пришёл к тому.

Тот сидел за столом. Перед ним — чистый лист бумаги. Ручка в руке — простая, шариковая, из тех, что лежали в ящике стола, без золотого пера, без изысков.

Смотрел на белый лист.

— Пишешь? — спросил профессор.

— Пытаюсь, — сказал тот. — Не знаю с чего начать.

— С чего угодно.

— С яблока?

— Если хочешь.

Тот думал.

— В NATURAL°, — сказал он, — они продают яблоки как антоновку. Написано просто «натуральное». Но это симиренко. Я пробовал.

— Борменталь ищет антоновку, — сказал профессор.

— Я знаю. Он сказал. — Тот смотрел на лист. — Знаете, в чём разница?

— В чём?

— Антоновка кислее, — сказал тот. — У неё характер. Симиренко — хорошее яблоко. Приятное. Ровное. — Пауза. — Но без характера.

Профессор смотрел на него.

— Пиши, — сказал он.

— Про яблоко?

— Про всё, что знаешь.

Тот посмотрел на белый лист. Потом на ручку. Потом поставил её на бумагу.

Написал первое слово.

Профессор не смотрел — отошёл к окну, чтобы не мешать.

За окном ноябрь. Голые деревья — без листьев, только ветки. Лужи на тротуаре — настоящие, без коррекции. Фонари отражались в них — дрожащие, живые, оранжевые.

Над Пречистенкой ;; догорало в сером воздухе. Его сменяло вечернее — ;; («память»): *«„Цзи И Архив" — партнёр КОРа. Ваша память в надёжных руках. Юнь цзи — облако»*. Синее, плавное, бесконечное.

Память над Пречистенкой.

Архив над Пречистенкой.

*Ваша память в надёжных руках.*

Профессор смотрел на иероглиф — на этот спокойный синий ;; над городом — и думал о том, что его память давно уже не совсем его: архив нейроинтерфейса, коррекции при обновлениях, сенсоры которые убирали шум и добавляли правильность.

И о том, что этот — тот, который сидит за столом и пишет первое слово — помнит то, что помнит. Без архива. Без надёжных рук. Просто так. Потому что помнит.

Семьдесят три процента.

Но без фильтра.

За спиной тихий звук — ручка по бумаге. Профессор не оборачивался.

Слышал: пишет.

---

Та ночью профессор не спал — не три часа, а совсем. Лежал и смотрел в потолок. Настоящий потолок — старая лепнина, две трещины у карниза, которые он знал как собственные руки.

Которые были свои.

Которые никто не корректировал.

Сяо Бао в коридоре — «хм», ночной обход. Цзин Цзин — синее свечение. Тостер и холодильник на кухне — тихий разговор, неразборчивый, привычный.

В правом нижнем углу поля зрения — пусто.

Просто темнота.

Он запросил — по привычке, машинально.

Ничего. Сенсоры выключены. Темнота была просто темнотой.

Он лежал в темноте и думал о конверте под томом Брокгауза. Об одиннадцати замазанных словах. О том, кто их написал и кто замазал — разные ли это люди. О Швондере, который касался груди быстро и смущённо. О Борменталь с его «д» с загнутым хвостом. О листе, который лежит на столе в старом кабинете, с первым написанным словом.

Он не знал, какое это было слово.

Не смотрел.

Некоторые вещи стоит не знать — пока.

---

Утром, в восемь пятьдесят пять, вошёл в кабинет.

Цзин Цзин в коридоре:

— Чао, Филипп Филиппович. Хао жэнь, хао жи.

— Хао жи, Цзин Цзин.

На столе — чистая бумага. Лампа с абажуром. Ручка с золотым пером. Стакан воды.

Царапина у левого угла стола — там, где всегда. Откуда она — он не помнил. Она была здесь всегда.

Сяо Бао заглянул в кабинет — проверил, нашёл профессора, «хмкнул» удовлетворённо и укатил по делам.

В девять ноль ноль — первый пациент.

Профессор взял ручку.

Открыл протокол.

Начал.

---

На столе в старом кабинете лежал лист.

На листе — первое слово.

Потом — второе. Третье. Борменталь обнаружил это утром, когда пришёл рано — ещё до первого пациента, ещё до девяти. Тот уже не спал — сидел за столом, писал. Не поднял взгляд, когда Борменталь вошёл.

Борменталь постоял в дверях.

Смотрел на его руку с ручкой.

На буквы.

На «д» — с загнутым хвостом.

Вышел тихо, не потревожив.

---

*Из реестра КОРа, дело №АД-441-2126:*

*В графе «статус субъекта Д» — прочерк.*

*Прочерк означает: не определён.*

*Не определён означает: существует вопрос, на который нет протокола.*

*Вопрос без протокола означает: система не готова.*

*Система не готова означает: есть время.*

*Сколько — одиннадцать слов под чёрным маркером.*

---

В новой тетради Борменталя — сорок две записи.

Почерк к концу становится увереннее.

Буква «д» — всегда с загнутым хвостом.

---

В бутике «NATURAL°» на Кузнецком мосту появился новый сорт яблок.

На карточке написано: *«Антоновка. Подмосковная. Настоящая».*

Очередь.

Борменталь купил три штуки — в бумажном пакете, восемьсот рублей за три, без скидок, без программ.

Принёс.

Тот взял яблоко. Укусил. Жевал — медленно, внимательно.

— Антоновка? — спросил профессор.

Тот жевал.

— Да, — сказал он наконец. — Антоновка.

— Настоящая?

Тот смотрел на яблоко в руке. На пятнышко у хвостика — маленькое, тёмное, неровное.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть. — Пауза. — Вкус — похожий. Но я не помню точно, каким был тот вкус. — Пауза. — Может быть, это оно. Может быть — что-то вроде того.

— Этого достаточно?

Тот думал.

— Да, — сказал он. — Пожалуй. Это достаточно.

Он ел яблоко.

За окном — ноябрь. Пречистенка. Голые деревья. Лужи с фонарями внутри — дрожащими, живыми.

Над улицей висело ;; — надежда, оранжевое, вечернее: *«Мин тянь хуэй гэн хао — завтра будет лучше»*.

Тот смотрел на иероглиф.

— ;;, — сказал он.

— Да.

— Надежда.

— Да.

— Её рекламируют.

— Да.

— Значит — нужна, — сказал тот. — Значит — есть смысл.

Профессор посмотрел на него.

— Ты стал оптимистичнее.

— Немного, — сказал тот. — Антоновка помогает.

Профессор смотрел на него — на этого человека с больной спиной и ручкой с загнутой «д», который ел яблоко у окна и смотрел на надежду в воздухе над Пречистенкой.

Думал: *хао.*

Думал: *просто хао.*

Торшер в углу дрожал. Жёлтый свет. Нить накаливания. Одна из последних.

Потом кончатся.

А пока — горит.

---

*Конец*

---

*Послесловие — которого нет в рукописи:*

*Тостер «Чунь Фэн» выучился следить за температурой духового шкафа. Хлеб больше не подгорает снизу.*

*Почти никогда.*

*Сяо Бао по-прежнему застревает под тем же диваном. Раз в две недели — точно.*

*Цзин Цзин каждое утро говорит: хао жэнь, хао жи. Хороший человек, хороший день.*

*Холодильник «Бай Сюэ» и тостер «Чунь Фэн» разговаривают каждую ночь. Темнота их не останавливает.*

*Замазанные одиннадцать слов остаются замазанными.*

*Пока.*

*На нижней полке за томом Брокгауза и Ефрона тысяча восемьсот девяносто третьего года, между «Пр» и «Пс» — лежит пластинка. Шуберт. Соната си-бемоль мажор. Царапина на третьей дорожке.* *Никто её не слышал уже очень давно.*

*Она всё равно помнит.*

---

*Хао.*