Проводы

Гоша и Лейла присели на перевернутой лодке, вглядываясь с рассветную туманную пелену. На горизонте из нее стали проступать очертания каменных близнецов воинственно замерли по сторонам городских ворот. Валенсия, стряхнув узорчатую кисею мавританских построек, волей Арагонского правителя возводила тяжеловесную каменную броню с подслеповатыми щелочками бойниц окон и плотно сведенными челюстями крепостных ворот, у которых несли неусыпную вахту пузатые башни близнецы.
Гоша поправил за пазухой нагретый телом плотно свернутый пергамент со следами крови коменданта. Оно должно послужить пропуском в город, к самому Педро Арагонскому. Не зря же погиб его предок Мануэль Мартинес, отважившийся на ту последнюю отчаянную попытку убедить сиятельного Педро усилить охрану поселений, разоряемых набегами с моря и суши. Ведь если Арагонский правитель заслужил славу воина и строителя, защитника земель и жизней своих христианских подданных, то должен откликнуться на просьбы тех, кто честными трудами зарабатывает хлеб насущный отдавая положенную десятину святой церкви и королевскому двору.
Так передал слова коменданта падре Игнасио, и столько надежды и отчаянной боли  было в его глазах, что по душе Гоши затеплился огонек гордости, и причастности  что ли к этой миссии …Может это он и есть — голос крови?
Может именно для того и закинула злосчастная монета его в эти времена средневекового беспредела, чтобы хоть чуточку облегчить долю людей, что хотят просто жить мирным трудом, растить детей, радоваться рассветам, без страха засыпать на закате.  Может так искупит он вольный или невольный проступок комендантского сына — Хорхе. 
— Хорхе, чего застыл? Светает, нам пора идти. — тронула Гошу за плечо нетерпеливая смуглая ладошка.
— Ты права, Лейла, пора. Только… Ты должна остаться. — Я? Должна?  ….
Смуглые щеки Лейлы угрожающе порозовели, ноздри затрепетали от едва сдерживаемого раздражения.   
— Извини…  —  поперхнулся Хорхе. — Не обязана, не должна…   Но так лучше. Сначала мне одному разведать. А ты спрячься, пока что,  — он легонько сжал пальцы Лейлы, которые она тут же вырвала ладонь из его рук.
— Да, нет… У меня и в мыслях не было, что ты чего-то боишься. — опередил Гоша возмущенные слова горделивой мавританки, которые уже готовы были сорваться с ее губ.
—   Но так будет разумнее и безопаснее для дела. Нашего общего дела.
Лейла повела плечами, то ли не соглашаясь с его доводами, то ли ежась от утренней прохлады.
—  Вот, согрейся. — Достал он из котомки шерстяной плащ Мануэля Мартинеса, который  передал Гоше падре Игнасио. — Я буду чувствовать себя увереннее, зная, что ты в безопасности и даже простуда тебе на грозит. Да и кто же будет меня выручать в очередной раз, если что не так пойдет?
— Ладно! — нехотя смилостивилась Лейла, кутаясь в комендантский плащ. — Но если до заката ты не вернешься…
— Тогда грозная повелительница бурь и морских головорезов явится мне на помощь… — Гоша преклонил колено с шутливой покорностью и приложил правую ладонь к сердцу.
Лейла не смогла  сдержать улыбку и легонько толкнула  его в грудь.
— Ступай уже! Скоро стража отворит ворота в город.  Среди толпы легче будет пройти. 
Гоша уже взялся за ремешки котомки.
— Погоди!  Не больно ты похож на комендантского посланника, — обвела Лейла  его придирчивым взглядом.
Она принялась отряхивать пыль с его ветхой куртки, поправлять сбившийся воротник рубахи, приглаживать волосы гребнем, вынутым из-за пояса. 
Гоша зажмурился и почти перестал дышать. Легкая дрожь прошла по коже от прикосновения ловких смуглых пальчиков, легкого аромата лаванды и морской соли, шедший от смоляных кос, близости ее агатовых глаз, чуть обветренных губ.
Он с усилием выдохнул, чтобы собраться, прервать это мгновение нежности и ощутил прохладу металла в ладони.
— Это тебе на удачу. — горячие губы почти касались уха Гоши. — Мой талисман — рука Фатимы. Он заговоренный. Спрячь хорошенько.
Тонкая серебряная вязь в форме женской ладошки теперь холодила грудь Гоши, словно вливала невиданную силу и отвагу.   
Он прикоснулся к руке, запахивающей его куртку и  поцеловал запястье. И тут же отпрянул, опасаясь, что обидел юную мавританку этой вспышкой нежности.   Она не спеша отняла ладонь и подняла над головой, словно благословляя Гошу.
 — Жду тебя. До заката.
Гоша закинул на плечо  котомку, и не оглядываясь, пробравшись через цепляющиеся за накидку кусты тамариска, зашагал по рыжеватой от пыли тропинке, ведущей к ощенившейся крепостными стенами   Валенсии.