Как гоблин Марат посетил картинную галлерею

Гоблина Марата никогда не интересовало искусство. Его, если быть точным, кроме золота вообще ничего на свете не интересовало. Золото — звонкое, тяжёлое, жёлтое, пахнущее властью и жадностью. Ну, может, ещё пожрать. И пожрать не что-нибудь приличное, полезное и одобренное диетологами, а наоборот — гадкое, едкое, вызывающее у нормального существа содрогание. Он мог с аппетитом умять жирную жабу, тушённую в густом соусе из толчёных скорпионов и прелого камыша; мог с хрустом перегрызть крысе хребет и потом испечь её прямо в золе, не удосужившись ощипать; а иногда, если был особенно голоден и ленив, сжирал добычу сырой — с шерстью, с писком, с хлюпающей внутренностью, которая приятно растекалась по его клыкам. После таких трапез он довольно облизывался, и от него начинало пахнуть ещё хуже, чем обычно.
И тем удивительнее было то, что Марат вдруг оказался в картинной галерее, открывшейся неделю назад в городе. Если честно, он попал туда вовсе не целенаправленно, а совершенно случайно. Прогуливаясь по улицам Инвойса и размышляя, какую бы пакость учинить на этот раз — подменить ли вывески на лавках, заколдовать ли водосток, чтобы из него текла липкая слизь, — он наткнулся на широко распахнутые двери и аккуратную табличку: «Картинная галерея. Высокое искусство. Вход свободный».
Слова «галерея» и «искусство» показались ему подозрительными. Они звучали так, будто их произносили с придыханием и закатыванием глаз, словно это были не обычные слова, а замысловатое заклинание. «Га-ле-ре-я… ис-кус-ство…» — беззвучно шевелил он губами, прикидывая, не скрывается ли за ними ловушка или магическая формула. Но двери были открыты, изнутри доносился тихий гул голосов, а главное — вход разрешался бесплатно. А бесплатно Марат любил больше всего на свете, иногда даже больше, чем золото.
Он осторожно шагнул внутрь.
Зал оказался просторным, светлым, с высокими потолками и мягким рассеянным светом, льющимся из скрытых ламп. Стены были увешаны картинами в тяжёлых золочёных рамах. Люди медленно передвигались от одной работы к другой, склоняли головы, складывали руки за спиной и с умным видом всматривались в мазки.
Здесь можно было увидеть полотна Рубенса, Айвазовского, Репина. Рядом висели работы Леонардо да Винчи, Рембрандта, Веласкеса, Ван Гога, Клода Моне, Гойи, Караваджо, а также мастеров Востока — Хокусая с его волнами, китайского живописца Ци Байши с тонкими изображениями креветок и бамбука, персидские миниатюры, полные изящных деталей и золота.
Посетители тихо ахали, переглядывались, шептали что-то о свете, композиции и внутреннем напряжении цвета. В центре зала стояла экскурсовод — солидная женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными седыми волосами, в строгом тёмном костюме и с тонкими очками на цепочке. Её голос был поставлен, спокоен и наполнен уважением к предмету. Она держалась с достоинством, как жрица в храме прекрасного.
— Перед вами картина «Сикстинская мадонна», — произнесла она, указывая на полотно. — Автор — Рафаэль Санти, великий мастер Высокого Возрождения. Картина была написана в начале XVI века для монастыря Святого Сикста. Обратите внимание на мягкость линий, на небесный фон из облаков, в которых угадываются лики ангелов. Мадонна с младенцем словно выходит к зрителю, ступая по облакам. Внизу — святая Варвара и папа Сикст Второй. А два ангелочка, задумчиво опирающиеся на край, стали одним из самых узнаваемых образов в истории искусства…
Марат долго рассматривал картину. Он щурился, наклонял голову, подходил ближе, отходил назад, даже принюхался, будто надеялся уловить запах золота под краской. Ничего, кроме холста и масла, он не почувствовал.
— Какая ерунда! — фыркнул он наконец.
В зале стало тихо. Люди обернулись почти одновременно, и на их лицах отразилось одно и то же выражение — смесь раздражения и тревоги. Никто не хотел общаться с гоблином. Его знали. Его запах уже начал медленно распространяться по помещению, разрушая атмосферу возвышенности.
Экскурсовод солидно закашляла в кулак, стараясь сохранить самообладание. Скандал в её планы не входил.
— Что вам не понравилось, господин гоблин? — поинтересовалась она с подчеркнутой вежливостью.
— Всё! — хмыкнул Марат, шевеля длинными зелёными ушами. — Просто размазанная краска по холсту. Кто-то взял кисточку, поводил туда-сюда — и готово. И на это нам, людям и гоблинам, тратить время?
В зале раздались возмущённые вздохи.
— Это искусство! Наш культурный код! — воскликнула экскурсовод, и в её голосе впервые прозвучала искра подлинного чувства. — Это то, что делает нас больше, чем просто существами, озабоченными едой и золотом. Это память поколений, мысль, воплощённая в цвете и форме!
Марат презрительно скривился, но в глубине его маленьких глаз мелькнуло нечто похожее на растерянность — словно он впервые столкнулся с чем-то, что нельзя было ни укусить, ни украсть, ни обратить в золото.
Однако гоблин не хотел сдаваться и потому, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок, спросил с вызывающей ленцой:
— И что это ваш Рафаэль Санти хотел этим сказать? Что какая-то баба сидит с ребёнком, перед ней склонился старикан, а вокруг летают придурки с крыльями?
— Какое кощунство! Какое невежество! Какая наглость! — заохали посетительницы, прижимая к груди сумочки и веера. Мужчины побагровели от гнева, челюсти у них напряглись, кулаки сжались, и лишь уважение к месту удерживало их от того, чтобы немедленно вытолкать Марата на улицу. Экскурсовод побледнела, словно сама стала частью полотна, и произнесла, стараясь сохранить достоинство:
— Господин гоблин… там идёт серьёзный разговор. Папа Сикст Второй склонился перед Мадонной и говорит ей…
— А что именно говорит? — лениво перебил Марат, ковыряя когтем в зубе.
Женщина запнулась. Она знала о символике, о богословских смыслах, о композиции и эпохе, но сформулировать конкретную фразу, которую папа якобы произносит, оказалось неожиданно трудно. В её глазах блеснула растерянность.
Марат мгновенно уловил это. Он захохотал — тонко, противно, с подвыванием.
— Ладно, я сам спрошу!
— Как? — не поняла экскурсовод.
Гоблин не стал ничего объяснять. Он щёлкнул пальцами.
И все присутствующие увидели невозможное: его зелёное тело, словно втянутое невидимой воронкой, вытянулось, стало плоским, затем мягко проскользнуло сквозь поверхность холста. Марат буквально вошёл в картину, и теперь его фигура стояла между Мадонной с младенцем и папой Сикстом Вторым.
Внутри полотна всё ожило.
Облака заколыхались, словно под порывом ветра. Мадонна отшатнулась, прижав к себе младенца. Тот испуганно заплакал, и его крошечные пальцы вцепились в складки материнской одежды. Папа Сикст вздрогнул, вскочил на ноги и поспешно перекрестился, его лицо побледнело.
Над Маратом с гневным шелестом закружили ангелы. Их крылья трепетали, как у рассерженных пчёл, и воздух вокруг наполнился напряжённым гулом.
— Вы кто такой? — спросил папа Сикст, стараясь придать голосу твёрдость.
Марат сплюнул ему под ноги — плевок зашипел на мраморной поверхности облака.
— Я — Марат! Слыхали?
— Это демон! Это Сатана! — запричитал священнослужитель. — Изыди!
Мадонна гневно сверкнула глазами. В её взгляде не было паники — только холодное, строгое осуждение.
— Что делает это нечестивое существо в картине? В моей картине?
— Хочу узнать, о чём вы тут болтаете, — насмешливо ответил Марат. — А то в галерее все стоят, смотрят, вздыхают — и никто не понимает, о чём могут разговаривать старик и женщина с ребёнком. Алименты требуете? Или денег в качестве пособия? Или шантажируете этого дурака? — и он ткнул когтем в папу Сикста.
После этого, совершенно бесстыдно, гоблин схватил край зелёной занавеси, ниспадавшей сверху, и с громким, отвратительным звуком высморкался в неё. Слизь густо растянулась по ткани, оставив липкий след, совершенно неуместный среди возвышенной гармонии красок.
Тут вперёд выступила святая Варвара. Её лицо, прежде спокойное и мягкое, стало строгим. В её глазах вспыхнуло негодование.
— Ты не понимаешь, где находишься, — произнесла она твёрдо. — Здесь изображена тайна воплощения, смирение и жертва. Это не сцена для твоих насмешек.
— Тайна? — передразнил Марат. — Да это просто нарисованная болтовня!
— Болтовня? — тихо переспросила Мадонна. — Это разговор о судьбе мира. О страдании, которое предстоит моему Сыну. О вере и надежде.
— Красиво сказано, — хмыкнул гоблин. — Но звучит как пустые слова.
Ангелы, до сих пор кружившие над ним, вдруг резко снизились. По молчаливому знаку Мадонны они одновременно схватили Марата за длинные зелёные уши. Гоблин взвыл — впервые за всё время не от злобы, а от настоящей боли.
— Отпустите! — завопил он, дрыгая ногами.
— Искусство не для тех, кто приходит только разрушать, — спокойно произнесла Мадонна.
Ангелы взмыли вверх, подняв гоблина в воздух, затем развернулись и с силой вышвырнули его из картины.
В зале галереи раздался глухой хлопок. Марат вылетел из полотна, как пробка из бутылки, и рухнул на паркетный пол, прокатившись до самой стены. Посетители вскрикнули, экскурсовод прижала ладонь к груди.
Картина вновь стала неподвижной. Мадонна стояла спокойно, младенец больше не плакал, папа Сикст смиренно склонился, а ангелы задумчиво смотрели вниз, словно ничего и не произошло. Только зелёная занавесь в верхней части полотна казалась чуть более взволнованной, чем прежде.
И грязный след соплей на ткани остался — отвратительный, мутно-зелёный, нелепый мазок на величественной складке занавеси. Он нарушал гармонию, резал глаз, как фальшивая нота в стройном хоре, и казалось, что сама краска полотна брезгливо отстраняется от этого пятна.
Марат вскочил, потирая уши. Они горели и пульсировали, словно в них всё ещё вонзались ангельские пальцы.
— Дураки, — сказал он, отряхиваясь.
И было непонятно, к кому он обращается: к ангелам, папе Сиксту или к посетителям галереи. Возможно, ко всем сразу.
Никто ему не ответил. Люди молча отвернулись. Экскурсовод, побледневшая, но сохранившая внешнее достоинство, быстро собрала группу и повела её дальше, словно старалась увести слушателей от дурного сна. Они остановились у большой, почти во всю стену, картины «Ночной дозор».
Полотно поражало движением и светом. Из темноты выступала группа вооружённых людей — мушкетёров и горожан в чёрных камзолах с белыми воротниками. В центре, залитые золотистым светом, стояли капитан в чёрном с красной перевязью через грудь и его лейтенант в светлом костюме. Лица, жесты, развевающиеся знамена, блеск металла — всё словно находилось в движении. Свет вырывал фигуры из густой тени, создавая ощущение глубины и напряжённого ожидания.
— Это произведение мастера Рембрандта ван Рейна, — начала экскурсовод, голос её постепенно обретал прежнюю уверенность. — Картина написана в XVII веке и официально называется «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока». Основная композиция построена на контрасте света и тени. Рембрандт нарушил традицию статичного группового портрета: вместо спокойного позирования мы видим движение, момент выхода отряда на службу. Это не просто изображение людей, это драматургия света, объединяющего персонажей в едином действии.
Посетители внимательно всматривались в лица, в детали одежды, в загадочную девочку с курицей на поясе, сияющую золотым пятном в глубине сцены.
Марат стоял позади всех, слушал и морщился. Он не любил, когда ему что-то объясняли с таким важным видом. «Драматургия света», «композиция», «движение» — всё это звучало для него подозрительно.
— Проверим, — пробормотал он.
Он снова щёлкнул пальцами.
И в тот же миг оказался внутри картины.
Свет, густой и тёплый, ударил ему в глаза. Воздух пах порохом, кожей и влажной древесиной. Вокруг него были люди — высокие, крепкие, вооружённые мушкетами, шпагами, алебардами. Их сапоги стучали по каменной мостовой, знамя колыхалось над головами.
Марат оказался прямо посреди строя.
Рядом с ним щёлкнул курок. Несколько шпаг с металлическим свистом вылетели из ножен и тут же упёрлись в его грудь и горло. Мушкеты поднялись, направленные ему в лицо. Один из стрелков стиснул зубы, другой прищурился, оценивая расстояние.
Капитан дозора — высокий мужчина в чёрном, с алой перевязью и решительным лицом — шагнул вперёд. Его глаза сверкнули в золотистом свете.
— Ты кто такой? — закричал он, и голос его перекрыл гул шагов и звон металла.
Марат медленно оглядел острия шпаг, которые дрожали в нескольких сантиметрах от его живота, и нервно сглотнул.
Впервые за долгое время он почувствовал, что оказался не самым опасным существом в помещении.
— Я? Марат, гоблин! — заикаясь, произнёс он, чувствуя, как острия шпаг неприятно холодят кожу.
Стрелки переглянулись. В их взглядах читалось искреннее недоумение: ни о каких гоблинах они отродясь не слышали.
— Это шпион! — вдруг завопил барабанщик, щуплый юнец с раскрасневшимися щеками, прижимая к боку барабан. — Я узнал его! Он шпионил в пользу врагов Марии Медичи!
Имя прозвучало весомо и страшно. Этого оказалось достаточно.
— Арестовать его! — вскричал капитан.
Солдаты действовали быстро и слаженно. Две пары крепких рук схватили Марата за плечи, третья вывернула ему кисть, четвёртая сдёрнула с пояса кривой нож. Его уши дёрнули так, что он взвизгнул, а шпаги прижались к рёбрам.
— Нет, нет, идиоты! — орал Марат, дрыгая ногами. — Я не шпион! Я гоблин! Отпустите меня!
— В тюрьму его! — отрезал капитан. — А потом передадим его Святой инквизиции!
Слово «инквизиция» прозвучало как приговор. Стрелки одобрительно загудели.
— Да! Да! Наказать шпиона!
Поняв, что дело запахло палёным и что перспектива знакомства с инквизиторскими инструментами ему совсем не улыбается, Марат поспешно пробормотал заклинание. Он щёлкнул пальцами — на этот раз почти без ошибки.
В воздухе вспыхнула зеленоватая искра.
Капитан, барабанщик и ещё двое мушкетёров вдруг съёжились, их лица вытянулись, мундиры затрещали по швам. Кожа покрылась влажной слизью, руки втянулись в туловище, ноги укоротились и раздвинулись в стороны. Через мгновение на мостовой вместо вооружённых людей сидели четыре огромные, пупырчатые жабы в обрывках кружев и перевязей. Одна из них, ещё с красной капитанской лентой, обвисшей через скользкое тело, растерянно моргнула выпуклыми глазами.
— Ква-а-а! — огласило зал.
Жабы заквакали и в панике запрыгали по помещению, оставляя влажные следы на камнях. Барабанщик-жаба попытался ударить по барабану перепончатой лапой, но лишь жалобно хлюпнул.
— Колдовство! — заорал молодой лейтенант, побледнев. Он выхватил шпагу и бросился на Марата, намереваясь проткнуть его насквозь.
Но гоблин извернулся, как уж, и в последний момент снова щёлкнул пальцами.
Мир завертелся, краски растянулись в полосы — и он вылетел из картины, словно выброшенный ядром.
Глухой удар. Марат рухнул на пол галереи и с размаху стукнулся лбом о мраморную колонну. В глазах у него вспыхнули искры — настоящие, золотистые, рассыпающиеся веером. На секунду ему показалось, что они прожгут ковёр, лежавший на холодном мраморе. Он застонал, схватился за голову и перекатился на бок.
В зале воцарилась гробовая тишина. Посетители медленно повернулись к картине. Там, где только что гордо выступала стрелковая рота, теперь красовалась странная сцена: вместо вооружённых людей по освещённому пространству прыгали и квакали крупные жабы. Одна из них стояла на задних лапах, словно всё ещё отдавая приказ, другая держала барабан, третья нелепо пыталась вскарабкаться на пушечное колесо. Знамя свисало над ними, придавая происходящему ещё более абсурдный вид.
— Это фальшивая картина! — возмутился кто-то из посетителей. — Это картина про земноводных, а не «Ночной дозор»! Нам подсунули фальшивку! В этой галерее нет настоящих картин!
Слова подхватили другие.
— Мошенничество!
— Обман!
— Мы требуем объяснений!
В галерее начался скандал. Люди размахивали руками, указывали на полотно, перебивали друг друга. Кто-то грозил жалобой в городскую управу, кто-то требовал вернуть деньги — хотя вход был свободный.
Экскурсовод, бедная солидная женщина, отчаянно пыталась сохранить порядок. Она прикрывалась зонтиком, словно щитом, от наседавших мужчин и женщин, которые тянулись к ней с обвинениями и вопросами. Очки её перекосились, причёска начала распадаться.
— Это… это временный эффект! — лепетала она. — Возможно, реставрационные работы… особый ракурс света…
Но её никто не слушал.
Прибежал директор галереи — полный господин с потным лбом и развевающимся галстуком. За ним семенила секретарша с папкой в руках и испуганными глазами. Директор пытался перекричать толпу, размахивал руками, но в ответ получил поток упрёков. Кто-то толкнул его в плечо, кто-то задел локтем секретаршу, папка упала, бумаги рассыпались по полу.
Словесная перепалка быстро переросла в суматоху: один посетитель попытался дёрнуть раму картины, другой схватил его за рукав, началась потасовка. В зале гремели шаги, раздавались крики, зонтик экскурсовода описывал в воздухе отчаянные дуги.
А Марат сидел в углу, потирая ушибленный лоб, и тихо хихикал. Его глаза блестели злорадством. Он не ожидал, что простая шалость вызовет такой переполох в этом учреждении, где люди ходили с умными лицами и говорили о «культурном коде». Теперь же их благородные разговоры растворились в криках и обвинениях.
Гоблин довольно оскалился. Искусство, похоже, оказалось куда более хрупким, чем он предполагал.
Пока администрация выясняла проблему с посетителями при помощи кулаков, крика и зуботычин, Марат продолжил свой поход по картинной галерее. Он прошмыгнул вдоль стены, стараясь держаться подальше от особенно ретивых ценителей искусства, и остановился у огромного полотна «Утро в сосновом лесу» мастеров Шишкина и Савицкого — эти имена он прочитал на табличке под тяжёлой золочёной рамой.
Он долго рассматривал медведей, которые играли среди вековых деревьев, в туманной прохладе раннего утра, и решил, что ничего плохого не случится, если немного подразнить этих животных.
Не теряя времени, он произнёс заклинание — и в третий раз его втянуло в полотно.
Он оказался в лесу. Вокруг стояли высокие сосны с тёмной корой, их стволы уходили вверх, теряясь в лёгкой дымке. Сквозь ветви просачивался мягкий, золотистый утренний свет. В воздухе пахло смолой, сырой древесиной и прелыми иголками. На поваленном дереве, покрытом мхом, лежала влажная роса. Где-то в глубине леса перекликались птицы.
Трое медвежат возились на стволе поваленной сосны. Они были ещё неуклюжи: пушистые, с круглыми ушами и блестящими глазами-бусинами. Один балансировал на бревне, смешно расставив лапы, другой карабкался вверх, цепляясь когтями за кору, третий уже съехал вниз и сердито фыркал, стряхивая с морды щепки.
Когда рядом с ними, ломая ветки и осыпая иголки, свалился из ниоткуда зелёный ушастый примат, кем являлся гоблин, медвежата застыли. Их маленькие морды вытянулись от изумления. Они попятились, прижимая уши.
А Марат, хохоча, схватил сухую ветку и стал тыкать в ближайшего малыша.
— Ну, ты, жирняк, давай, пляши! Вы же пляшете в цирке! Давай, попрыгай!
Медвежонок жалобно заревел, пятясь назад, его лапы соскальзывали с влажного дерева. Двое его братьев испуганно скулили, жались друг к другу, их маленькие когти царапали кору в беспомощной попытке взобраться выше. Один из них оступился и кубарем скатился с бревна, подняв облачко иголок и пыли.
Марат продолжал смеяться и тыкать веткой, а потом ещё и стал плеваться, метя в их морды. Слюна повисала на шерсти, и медвежата в панике метались, не понимая, что за существо вторглось в их тихое утро.
И он не заметил, как сзади к нему подошла большая и грузная медведица. Она была огромной — массивное тело, густая бурая шерсть, тяжёлая голова с маленькими, но внимательными глазами. Её бока медленно поднимались от глубокого дыхания. Мощные лапы бесшумно ступали по мху. Она оскалила пасть, обнажив жёлтоватые клыки, и выпустила длинные, крепкие когти, блеснувшие в утреннем свете.
Только горячее, влажное дыхание, коснувшееся затылка, выдало её присутствие. Марат резко обернулся — и в тот же миг огромная лапа просвистела в воздухе, рассекая его там, где секунду назад была его голова. В ином случае медведица просто оторвала бы тупую зелёную башку.
Взвизгнув, гоблин бросился бежать, путаясь в корнях и спотыкаясь о валежник. Разъярённая медведица ринулась за ним. Земля дрожала под её тяжёлыми ударами лап. Она настигла его почти сразу: когти полоснули по спине, разрывая ткань; сапоги треснули, как сухие орехи; мощные зубы сомкнулись на пятке, и Марат завопил от боли.
В тот самый момент колдовство сработало.
Лес закрутился, сосны вытянулись в длинные мазки краски — и гоблин вывалился обратно в галерею, прямо на паркет перед картиной. Его одежда висела лохмотьями, сапоги зияли дырами, из пятки сочилась кровь, а шерсть на затылке стояла дыбом.
Но и там его ждал сюрприз. Посетители и администрация, уже доведённые до исступления предыдущими событиями, заметили израненного виновника бед. Кто-то узнал в нём того самого «диверсанта». Толпа накинулась на него с кулаками. Марат получил пинок в бок, удар кулаком по лбу, по носу, по спине. Его трясли, дёргали за уши, и ему порвали то, что не успела порвать медведица.
— А-а! — заорал гоблин и отчаянно щёлкнул пальцами.
Спустя секунду он стоял возле своего дома, на большом расстоянии от города Инвойс. Ветер шевелил сухую траву. Вечернее небо темнело. Марат дрожал, ощупывал себя, проверяя, на месте ли голова. Одежда полосками свисала с него, как траурные ленты; один сапог держался на честном слове, второй вовсе расползся; на пятке красовался аккуратный след медвежьих зубов.
— Никогда больше не буду заниматься искусством! — сердито произнёс гоблин, морщась от боли. — Культура несёт только вред! Она испортила мою одежду и репутацию.
Он шмыгнул носом и, прихрамывая, поплёлся к дому.
А в галерее продолжался скандал — крики, обвинения, поиски виновных. Только Марату не было до этого никакого дела.
(14 февраля 2026 года, Мемфис)