Марат на Роллс-Ройсе

Гоблин Марат иногда посещал ближайший город Инвойс. Слово «иногда» следовало понимать как «почти неизбежно», если спрашивать об этом у жителей: для них любое появление этого злого и капризного существа завершалось порчей имущества, испорченным настроением и, как правило, незапланированным ремонтом фасадов. Он являлся внезапно, как простуда в разгар праздника, и столь же трудно поддавался лечению. На столбах, на стенах трактиров, у входа в ратушу висели объявления «Розыск» с его фотографией — перекошенная ухмылка, прищуренные глаза, уши, напоминающие раскрытые лопухи. Бумага выцветала, клей отслаивался, но физиономия Марата неизменно смотрела на прохожих с дерзкой самоуверенностью. Сам же гоблин, замечая очередную афишу, останавливался, складывал руки за спиной и долго, с удовольствием разглядывал собственный портрет, горделиво поджимая губы. Известность он считал высшей формой уважения, а страх — самым искренним комплиментом. То, что его опасались, наполняло его грудь тёплым, почти семейным чувством принадлежности к этому городу.
Вот и сегодня гоблин решил появиться в Инвойсе, чтобы напомнить жителям о своём существовании. В хибарке, где стены пропахли сыростью и мышами, он щёлкнул пальцами, и гоблинская магия, вязкая и густая, словно болотный туман, послушно сомкнулась вокруг него. Воздух в центре города дрогнул, будто над раскалённой мостовой, и из этой дрожи стала проступать зелёная голова — сначала контур, затем плоть, уши, вытянувшиеся в стороны, как паруса. Глаза вспыхнули мутноватым жёлтым светом, нос с крючком обозначился резкой тенью. Потом из пустоты вывалились руки — тонкие, жилистые, с длинными пальцами и грязными ногтями; следом возникли ноги в потертых сапогах, неуклюже повисшие в воздухе. И лишь затем, с лёгким чавкающим звуком, пространство уступило место его туловищу — груди в старом сюртуке и непропорционально широкому заду, который материализовался последним, словно магия не спешила брать на себя такую ответственность. Воздух схлопнулся, и Марат полностью оформился в своей привычной телесности.
— Опля! — произнёс он, оглядываясь с видом хозяина, вернувшегося в собственные владения.
Редкие прохожие, заметив гоблина, шарахнулись в стороны, прижимая к груди сумки и детей. Они знали: простой разговор с ним неизбежно перерастёт в конфликт, а любое приветствие может закончиться тем, что Марат, прищурившись, неожиданно плюнет в лицо собеседнику, полагая, что тем самым соблюдает форму светского обмена любезностями. Его плевок представлял собой густую, вязкую смесь едкой кислоты и чего-то рвотно-приторного, что оставляло на коже красные пятна, разъедало ткань и источало запах, способный вызвать у впечатлительного человека слёзы и философские размышления о бренности бытия. Следы от такого «знака внимания» сходили неделями, а воспоминания — годами.
Да и сам Марат благоухал так, словно в его карманах одновременно протухла рыба, скис суп и умерла надежда на проветривание. От него тянуло болотной тиной, сырой шерстью, старым табаком и чем-то ещё, не поддающимся определению, но настойчиво вторгающимся в человеческое обоняние и надолго там поселяющимся. Этот запах шёл впереди него, предупреждая о приближении лучше всякого колокола.
Итак, Марат оказался на центральной площади Инвойса — широкой, вымощенной серым камнем, отполированным тысячами подошв. В центре возвышался фонтан с потемневшей статуей основателя города; по краям площади стояли дома с узкими окнами и коваными балконами, где обычно сушилось бельё и обсуждались чужие беды. Сегодня окна были приоткрыты осторожно, как веки у человека, притворяющегося спящим. Лавки спешно закрывали ставни, а голуби, встревоженные магическим всплеском, метались под карнизами.
И среди этого привычного городского ландшафта выделялся огромный золотисто-серебряный автомобиль — вытянутый, как хищная рыба, блестящий и неприлично роскошный. Это был лимузин «Роллс-Ройс» королевского класса: длинный кузов с идеально выверенными линиями, массивная хромированная решётка радиатора, над которой возвышалась фигурка, словно застывшая в полёте; фары — как холодные глаза, скрывающие в себе мощные светодиодные системы; многолитровый двигатель, скрытый под тяжёлым капотом, способный разогнать эту махину плавно и бесшумно, почти без вибраций. Салон, отделанный кожей высшей выделки и редкими породами дерева, был рассчитан на то, чтобы пассажиры забывали о существовании внешнего мира. Подвеска сглаживала неровности так, будто дорога заранее извинялась за свои недостатки, а многослойная шумоизоляция отрезала уличный шум, превращая поездку в медитацию на тему богатства.
Но гоблин не знал ничего о «Роллс-Ройсе», как и вообще об автомобилях. Он видел разъезжающий транспорт и считал это разновидностью человеческой магии, громоздкой и чрезмерно блестящей. В его понимании люди просто заколдовывали металлические коробки, заставляя их мчаться по камню без лошадей. Он был невежественен и не разбирался в научно-техническом прогрессе, зато прекрасно разбирался в том, что блеск часто означает ценность. А ценность, по его мнению, существовала лишь для того, чтобы её присвоить или хотя бы испортить.
— Так, так, — пробурчал Марат, обходя лимузин, как мясник обходит тушу, прикидывая, с какого бока удобнее начать. Он прищурился, увидев собственное отражение в безупречно гладкой золотисто-серебряной поверхности, и, не долго думая, высунул шершавый зелёный язык. Лизнул медленно, со знанием дела, будто пробовал на вкус монету. Металл отозвался холодом и лаковой горечью. Гоблин пожевал губами, поморщился и с презрением сплюнул на мостовую: в блеске не оказалось ни единой крупицы настоящего золота — только краска, ровная, плотная, наглая в своём притворстве. Слюна его, едкая и мутная, зашипела на лакированной поверхности, оставив тусклое пятно, будто машина внезапно покрылась болезнью.
— Обманка, — недовольно произнёс он, но интереса не потерял.
Он щёлкал пальцами по корпусу, наклонял голову, прислушиваясь к глухим и звонким откликам металла, словно надеялся услышать внутри стук спрятанных сокровищ. Потом провёл по двери ногтями — длинными, кривыми, жёсткими, как орлиные когти. На безупречном лаке тут же появились уродливые светлые полосы, пересекающие блеск, как шрамы на лице аристократа. Гоблин не знал, что такое «чужая собственность»; для него всякая вещь, попавшаяся под руку, была либо игрушкой, либо добычей, либо поводом для эксперимента.
Он дёрнул за ручку — и дверь неожиданно поддалась. Возможно, водитель и вправду отбежал ненадолго, оставив машину без присмотра, рассчитывая на порядочность горожан, или просто спешил в платный туалет, доверившись спокойствию площади. Хмыкнув, Марат проворно вскарабкался внутрь и уселся за руль, утонув в мягкости кресла.
Перед ним раскрылась приборная панель — целый алтарь человеческой техники. Круглые шкалы со стрелками, аккуратно размеченные цифрами; спидометр, обещающий невозможные скорости; тахометр, отсчитывающий обороты невидимого сердца машины; индикаторы топлива, температуры, давления; крошечные огоньки, готовые вспыхнуть зелёным, жёлтым или красным предупреждением. Между ними — экран, гладкий и чёрный, словно застывшее зеркало, в котором отражалась его искажённая физиономия. Всё это мерцало, светилось, манило, но для Марата было бессмысленным набором человеческих символов — таинственных знаков, которыми люди, по его убеждению, заклинали металл.
— Ерунда какая-то, — бормотал он, дёргая рычаги, нажимая кнопки, тыкая пальцами в панели и с силой продавливая педали. Он был уверен, что магия раскрывается через наглость.
Но сработала не магия — техника. Внутри машины мягко, уверенно ожил двигатель. Фары вспыхнули холодным светом. Глубокое «фррррр» прокатилось по корпусу, и тонкая вибрация прошла по рулю, сиденью, полу, передавшись прямо в позвоночник гоблина. Марат взвизгнул, глаза его округлились: ему показалось, что он оказался внутри огромного металлического дракона, который проснулся и собирается его переварить. В панике он вдавил ногу в педаль акселератора.
Лимузин рванул вперёд с неожиданной для своей массивности стремительностью. Каменная мостовая вздрогнула под колёсами. Первая же преграда — деревянная скамейка — разлетелась щепками, будто была сухой соломой. Огромный кувшин с цветами опрокинулся, разбился, и земля с корнями и лепестками разлетелась по площади. На гладком корпусе машины образовалась вмятина — едва заметная, но всё же нарушившая прежнее совершенство.
Гоблин, отброшенный вперёд, судорожно вцепился в руль, чтобы не впечататься лбом в ветровое стекло. Некоторое мгновение он не понимал, что происходит, только чувствовал движение, слышал рёв двигателя и видел, как площадь стремительно отступает назад. И вдруг до него дошло: дракон слушается его рук. Он управляет этой блестящей тварью. Ядовитая улыбка медленно расползлась по его лицу, обнажив неровные зубы; глаза заблестели восторгом, в котором смешались злоба и азарт первооткрывателя.
Тем временем лимузин помчался по дорогам и узким улочкам Инвойса. Люди в страхе разбегались, прижимаясь к стенам; женщины кричали, дети плакали. Куры, выскочившие из дворов, тревожно кудахтали и взлетали на заборы, собаки захлёбывались лаем, не понимая, на кого именно нападать — на блестящую махину или на сидящего внутри гоблина.
Бургомистр, вышедший на балкон ратуши, чтобы оглядеть город и вдохнуть утренний воздух, застыл, вцепившись в перила. Его круглое лицо побледнело, глаза выкатились так, будто собирались покинуть пределы глазниц, а рот открылся в немом протесте против происходящего. Он видел, как по его аккуратному, упорядоченному Инвойсу несётся чуждая стихия.
— Катастрофа! Безобразие! — выдавил он, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.
Марат крутил баранку, не замечая, как за ним бежит водитель — высокий мужчина в строгом тёмном мундире с серебряными пуговицами, в фуражке с эмблемой, перекошенной от спешки. Его обычно безупречная выправка исчезла: он размахивал руками, кричал, задыхался, но продолжал преследование, будто надеялся силой воли остановить автомобиль.
Через несколько мгновений к погоне присоединились две полицейские машины. Их мигалки вспыхнули синим и красным, сирены завыли протяжно и отчаянно. Колёса взвизгнули на поворотах, офицеры с напряжёнными лицами переговаривались по рациям, пытаясь перекрыть улицы.
Но Марат уже вошёл во вкус. Лимузин, тяжёлый и длинный, сносил всё на своём пути. На одной из площадей он задел постамент с памятником какому-то заслуженному генералу — бронзовая фигура покачнулась и рухнула, подняв облако пыли. На клумбах колёса размазывали по мостовой яркие тюльпаны и лилии, превращая их в бесформенное месиво. Витрина кондитерской разлетелась осколками, когда машина, не вписавшись в поворот, пронеслась прямо сквозь стекло; пирожные и торты взлетели в воздух, осыпая капот кремом и бисквитной крошкой.
Он мчался по узким улочкам, едва не задевая стены домов, и каждый поворот сопровождался грохотом, треском, криками. Торговцы бросали тележки, старики прятались в подворотнях, дети разбегались, как вспугнутые воробьи. Лимузин ревел, фары метались по фасадам, отражаясь в окнах, и весь город, казалось, дрожал от этой безумной гонки.
А за рулём, вцепившись в баранку и хохоча пронзительным, режущим слух смехом, сидел гоблин Марат, впервые в жизни почувствовавший, что человеческая «магия» может служить ему не хуже собственной.
Конечно, так долго продолжаться не могло. На очередном повороте, где дорога сужалась и шла вдоль старого деревянного забора, Марат слишком резко дёрнул баранку. Тяжёлый «Роллс-Ройс» занесло, колёса визгнули, корпус с треском проломил доски, и лимузин, словно огромная блестящая рыба, перелетел через ограду и рухнул прямо в речку. Вода всплеснула мутным фонтаном, разметав в стороны раков и перепуганных рыб; серебристые спины мелькнули в мутной глубине, а тина поднялась со дна густым облаком. Мотор захлебнулся, издав жалобное бульканье, фары мигнули и погасли, оставив под водой тусклый, быстро гаснущий отблеск.
На мосту, взвизгнув тормозами, остановились полицейские машины. Дверцы распахнулись почти одновременно, и пятеро сотрудников правопорядка выскочили наружу с таким видом, будто собирались штурмовать вражескую крепость. Они потрясали дубинками и револьверами, выкрикивая угрозы, в которых тюрьма звучала лишь как прелюдия к куда более изощрённым неприятностям. Их сапоги грохотали по доскам моста, лица были перекошены праведным гневом и речной сыростью, уже витавшей в воздухе.
— В тюрьму посадим на сто лет! — вопил капитан, багровый, широкоплечий мужчина с густыми усами, закрученными кверху, словно два боевых крюка. Его мундир сидел безупречно, но сейчас пуговицы едва не отрывались от напряжённой груди, а фуражка съехала набок, придавая ему вид человека, которого только что оскорбили лично и публично.
— В наручники его и дубинкой по морде! — вторил помощник, худощавый, с острым носом и вечно прищуренными глазами, будто он заранее подозревал мир в преступных намерениях.
Остальные трое не отличались красноречием, но компенсировали это интонацией. Они обещали гоблину такую взбучку, что, по их словам, он навсегда забудет, как выглядит город Инвойс, а заодно и собственное имя. Один стучал дубинкой по ладони, другой проверял барабан револьвера, третий просто скалился, предвкушая поимку.
Тем временем виновник событий приуныл. Внутри кабины было тесно, темно и стремительно становилось мокро. Холодная речная вода заполняла салон, поднимаясь к коленям, к бёдрам, к животу. Машина погрузилась наполовину — речка была неглубокой, но для Марата этого хватало. Воду он не любил, как и все гоблины, леприконы и орки: она казалась им враждебной, лишённой твёрдости, к которой они привыкли, лишённой надёжной почвы под ногами. Он метался по кабине, скользя по кожаным сиденьям, дёргал ручки, толкал дверь плечом, но та не поддавалась — вода давила снаружи.
А тут, ругаясь и проклиная всё на свете, в речку полезли полицейские. Они фыркали и втягивали воздух сквозь зубы — вода была ледяной. Раки, потревоженные падением машины, цеплялись клешнями за их ботинки, стараясь пробить кожу и подошву, рыбы в панике тыкались им в животы и бёдра, отчего служители порядка вздрагивали и ругались ещё громче.
— Только попадись нам! — орал капитан, размахивая дубинкой и указывая ею прямо на силуэт гоблина за стеклом.
Марат понял, что всё серьёзно. Его обычная наглость растворилась вместе с остатками сухого пространства в салоне. Он щёлкнул пальцами, бормоча заклинание вполголоса, но от страха перепутал буквы, переставил звуки местами — и магия, всегда капризная, отозвалась неожиданным образом.
В следующее мгновение он исчез из тонущего лимузина и очутился в странной пустыне, которая на карте именовалась как Барханы мертвеца — жуткое место на отдалённой планете. Вокруг тянулись бесконечные волны песка, серо-жёлтого, будто выжженного чужим солнцем. Небо было бледным, почти безжизненным, воздух дрожал от зноя. Между барханами торчали обломки древних сооружений — полуразрушенные колонны, покосившиеся саркофаги, обнажённые ветром кости неизвестных существ. В песке шевелились тени: огромные тарантулы с чёрными блестящими телами и мохнатыми лапами выползали из нор, а из-под дюн временами показывались иссохшие фигуры мумий, медленно бредущих в поисках хоть какой-то цели. Тишина там была такой плотной, что звенела в ушах.
Как он возвращался домой — отдельная история, полная ужасов, случайных союзов, предательств и весьма болезненных столкновений с местной фауной. Достаточно сказать, что к концу пути Марат стал гораздо осторожнее с произношением заклинаний.
А вот «Роллс-Ройс» ремонту не подлежал. Его списали, признали утратой, достойной отдельной статьи в городском бюджете. Репортёры со смаком описывали безумную езду гоблина в королевском лимузине, соревнуясь в яркости заголовков и восклицательных знаков. Ведь на этом автомобиле ездил сам принц Эдуард Смоккинг Второй — высокий, статный мужчина с безупречной осанкой, холодным аристократическим профилем и тщательно подстриженной бородкой. Он предпочитал тёмные фраки, белоснежные перчатки и смотрел на мир так, будто тот был создан для его удобства.
Теперь же его роскошный автомобиль превратили в подобие подводной лодки, наполненной илом и речной живностью. Кожаный салон пропитался водой, панели покрылись мутными разводами, драгоценная отделка потускнела, электроника вышла из строя, а безупречный кузов украшали вмятины, царапины и следы цветочного крема из кондитерской. Принц был вне себя. Он не просто выражал недовольство — он кипел.
Озлобленные полицейские, не сумевшие схватить гоблина, арестовали водителя, обвинив его в том, что он оставил автомобиль незапертым. Все городские убытки — сломанные скамейки, уничтоженные клумбы, разбитые витрины, поваленный памятник — списали на принца, ведь беспорядки творились на его лимузине. Эдуард Смоккинг Второй не просто ругался; он, сверкая глазами, обещал поймать гоблина Марата и повесить за уши на самой высокой башне Инвойса.
Но найти гоблина к тому моменту было невозможно. Он носился по Барханам мертвеца, спасаясь от пустынных тарантулов и медлительных, но настойчивых мумий, проваливаясь в раскалённый песок и проклиная тот день, когда впервые сел за баранку «Роллс-Ройса».
(4 марта 2026 года, Винтертур)