Пепел не плачет. Глава 7. Пять минут

 Катакомбы Домитиллы уходили вглубь на шестьдесят миль запутанных ходов, но Конраду хватило бы и одного взгляда, чтобы понять: здесь рыли не христиане.
 Известняковая пыль висела в воздухе плотной взвесью. Она скрипела на зубах, сушила глаза, смешивалась с потом и оседала в складках плаща серым налетом, от которого не отстираться. Пахло свежей известью, конопляной паклей, яичным белком, которым скрепляют дорогой раствор.
 Бартоломео остановился у глухой стены.
— Здесь.
 Ниша была заложена кирпичом. Конрад провел пальцем по шву — крошка осыпалась, обнажая влажный, еще не схватившийся слой. Раствор лип к коже, пах сырым мелом и чем-то сладковатым. Может быть, бычьей кровью, которую добавляют для крепости.
Он ударил сапогом. Кирпичи просели внутрь с глухим, податливым хрустом. Второй удар раздвинул кладку шире, третий, и в стене открылся провал, черный, как зрачок мертвеца. Оттуда потянуло теплом.
 Жилым теплом. Печным. Человеческим.
 Запах олифы, древесного угля, пригоревшего мяса. Запах мастерской.
 — За мной.
Конрад нырнул в пролом, пригнув голову. Плечи скребли по кирпичным краям, броня оставляла на свежем растворе длинные царапины, похожие на следы когтей. Он перекатился через правое плечо, встал на колено, выхватывая меч.
 Помещение раздалось вширь.
 Стены здесь не помнили первых христиан. Они были гладко оштукатурены, выбелены известью в три слоя, в некоторых местах выложены кафелем — белым, глянцевым, с едва заметным голубоватым отливом. Вдоль стен тянулись верстаки. Медные штативы с зубчатыми креплениями, стеклянные колбы с плоским дном, реторты, соединенные каучуковыми трубками. В углу гудела жаровня, и над ней в чугунном котелке булькала темная жижа, пуская пузыри, которые лопались с маслянистым чмоканьем.
 В центре комнаты стояло ложе.
 Цельный кусок травертина, отполированный до зеркального блеска. По краю тянулся желоб — мелкий, но отчетливо проточенный. Темная корка запеклась в порах камня, въелась в известняк. Такую корку не отмыть ни щелоком, ни песком, ни временем.
 У дальнего стеллажа стояли трое. Широкие спины, коротко стриженные затылки, кожаные куртки с медными пуговицами. Армейский крой. Офицерский. Конрад узнал бы эту посадку головы, манеру держать руки полусогнутыми, этот скрип хорошо разношенных ремней. Восемь кампаний въелись в подкорку крепче, чем благодать в пористый камень этого ложа.
 Первый обернулся.
 Лицо, как у Конрада в зеркале. Глубокие морщины у губ — от постоянного сжатия челюстей. Шрам через скулу, ровный, профессиональный, оставленный хорошо заточенным венгерским клинком. Глаза как балтийская вода, серая, с зеленцой, та самая, в которую Конрад смотрел, проваливаясь под лед под Кёнигсбергом, когда пушки утянули на дно шесть человек и двадцать лошадей.
 Ветеран. Брат по оружию. Мог пить то же пойло в той же казарме, жаловаться на тех же интендантов, мечтать о той же пенсии, которой не увидят ни он, ни его дети, ни дети его детей.
 Из правого глаза ветерана выползла слеза.
 Густая. Медленная. Красная, с металлическим отливом, как ртуть, которой травят зерно. Она повисла на нижнем веке, набухла, оторвалась и поползла по щеке, оставляя влажный след.
— Гости, — сказал ветеран.
 Голос сел на первой гласной. Прокуренный, битый, с хрипотцой человека, который тридцать лет орет на плацу и в окопах.
— Нам нужна кость Петра, — Конрад держал меч двумя руками, острие в пол. — Отдайте и мы уйдем.
— Не отдадим.
Второй – рыжий, с обожжённой шеей и глубоким шрамом на подбородке – шагнул вперед.
 У него слеза текла из левого глаза. Такая же красная и густая. Симметрия, выверенная до миллиметра. Конрад видел такое однажды, в Лотарингии, когда капеллан выстроил роту перед безнадежной атакой и каждой второй паре бойцов ввел что-то в затылок.
Первый — седой, со шрамом через левую скулу — усмехнулся.
— У вас нет шансов.
 Он перевёл взгляд с Конрада на Анну, потом на Бартоломео, и усмешка стала шире.
— Архивариус. Я думал, ты сдох лет пять назад.
Бартоломео дёрнулся, вцепился в посох. Пальцы его заплясали на дереве, снова как мухи на падали.
— Жив пока, — выдавил он.
— Недолго осталось.
Седой перестал улыбаться и посмотрел на Конрада.
— Меч убери. Всё равно бесполезно. Видишь это? — он коснулся пальцем мокрой дорожки, поднёс к губам, слизнул. — Низшая благодать. Полевая. Ставят трубку в спину, заливают резерв, и пока он не кончится, ты почти бессмертен. Любая рана затягивается за пару ударов сердца.
— Почти, — сказал Конрад.
— Почти, — согласился седой. — Резерв не бесконечный. У меня было на полчаса. Двадцать минут ушли вчера, когда усмиряли бунт на Бычьем форуме. Ещё пять сегодня утром, проверяли систему. Осталось пять.
Он говорил об этом спокойно, как говорят о погоде или ценах на зерно. Потому что других разговоров в последние сутки у него не было. Потому что пять минут — это вечность, если привык жить на секунды.
— Мне заплатили вперёд, — добавил он. — Семье хватит на год. Может, на два.
Второй охранник шагнул в сторону Анны.
— Хватит лекций, — бросил он через плечо. — Работать надо.
Анна попятилась, споткнулась о медный штатив, и колбы с грохотом покатились по кафельному полу. Рыжий даже не взглянул на них. Он смотрел на неё — на остриженные волосы, на бледное лицо, на руки, спрятанные в рукава рясы.
— Ты пахнешь катакомбами, — сказал он. — Сколько живёшь там? Месяц? Два?
Анна молчала.
— Язык проглотила?
— Я слышу.
Голос у неё был ровный. Удивительно ровный, как поверхность воды в глубоком колодце.
— Тогда отвечай.
— Два года.
Рыжий присвистнул.
— Два года в дыре. И не сдохла. Цепкая.
Он двинулся к ней. Не спеша, вразвалочку — знал, что ему ничего не грозит. Красная слеза текла из его левого глаза, такая же густая, как у седого, но быстрее, жирнее.
— Отойди от неё, — сказал Конрад.
Рыжий не обернулся.
— Ты занят, — бросил он через плечо. — Разговариваешь с моим напарником.
Седой усмехнулся. Третий охранник, самый молодой, черноглазый, стоял у стеллажа, прижимая к груди синий бархатный ларец. Он не вмешивался. Его дело — груз.
Конрад понял расклад.
Седой держит фронт. Рыжий разбирается с помехами. Черноглазый охраняет товар. Отработанная схема, они делали это сотню раз. Наверное, вчера на Бычьем форуме тоже.
— Пять минут, — сказал Конрад седому. — Ты уверен, что у тебя есть пять минут?
Седой посмотрел на красную слезу, ползущую по щеке. Она текла быстрее, чем минуту назад.
— Четыре с половиной, — поправил он. — Этого хватит.
Конрад рубанул.
Клинок описал дугу, набрал скорость, вошёл в шею седого — и остановился. Кожа прогнулась под лезвием, но не лопнула. Меч скользнул по ней, как по мокрому мылу, оставляя белую полосу, которая побледнела и исчезла за долю секунды.
Седой даже не покачнулся.
— Хороший удар, — сказал он. — Для простого мяса.
 Размахнулся и ударил в ответ.
 Конрад поставил блок, но сила прошла сквозь меч, сквозь руку, сквозь плечо, и швырнула в стену. Белая плитка треснула за спиной. Воздух выбило из груди одним толчком, оставляя вместо себя горячую пустоту.
Рыжий схватил Анну за ворот рясы, рванул вверх. Она повисла на его кулаке, молотя пятками воздух, вцепилась в его запястье обеими руками, пытаясь ослабить хватку.
— Смотри, — сказал рыжий седому. — Щенок брыкается.
Седой не ответил. Он заносил меч для второго удара.
— Кость! — крикнула Анна. — У него в спине кость!
Конрад не понял.
— Птичья кость, полая! Между позвонками! Они заливают благодать через неё! Игла не нужна — они вставляют трубку и оставляют торчать!
Седой замер на мгновение.
— Заткнись, — сказал он.
— Низ живота не питается! — голос Анны сорвался на хрип, но слова летели чётко, как пули из арбалета. — Бей в пах!
 Тело Конрада упало само, уходя с линии атаки, проседая вниз, в пыль и известняковую крошку. Левая рука ударилась о кафель, правая, с мечом, пошла снизу вверх.
Клинок вошёл в пах седого.
Кожа сопротивлялась. Тянулась, как сыромятный ремень, как бычий пузырь, которым закрывают окна вместо стекла. Конрад навалился всем весом, вдавливая лезвие, и вдруг кожа лопнула, и меч ушёл по рукоять.
Крови не было.
Янтарная, маслянистая жижа, густая, как патока, потекла по ногам седого, заливая сапоги, капая на белый кафель. Запахло олифой и сырой медью — тем же самым, что булькало в котелке на жаровне.
Седой посмотрел вниз.
Он смотрел долго. Сначала на рукоять меча, торчащую из паха. Потом на свои руки, которые нашаривали рану, но не находили — лезвие перерубило мышцы, сухожилия, сосуды. Потом снова на Конрада.
— Как, — сказал он.
Конрад рванул клинок вверх, распарывая живот до грудины. Из рассечённого брюха вывалилось что-то сизое, блестящее, влажное — дергалось, сокращалось, пыталось жить дальше.
Седой осел на колени.
— Сколько? — спросил он. — Сколько у меня осталось?
— Минута, — сказал Конрад. — Может, меньше.
— Добей.
— Нет.
Конрад выдернул меч. Кровь — уже кровь, настоящая, тёмная, венозная — хлынула из раны, смешиваясь с янтарной жижей благодати.
Седой смотрел, как она течёт. Смотрел на свои руки, которые вдруг начали дрожать, мелко, неконтролируемо.
— Больно, — сказал он удивлённо. — Я забыл, как это — больно.
Рыжий отпустил Анну.
Он смотрел на седого, который сидел на коленях в луже собственной крови и благодати, смотрел на распоротый живот, на сизые внутренности, пульсирующие на холодном кафеле.
— Не может быть, — сказал рыжий. — У него было пять минут.
— У него было три, — ответил Конрад. — Две он потратил на разговоры.
Рыжий зарычал.
Он бросил Анну, развернулся и прыгнул на Конрада, целясь клинком в голову. Конрад ушёл в сторону, но рыжий зацепил плечо, и броня хрустнула, кольчуга впилась в ключицу.
Конрад ударил в ответ. Меч чиркнул по ребрам, разрезал куртку, но под ней была не кожа — вторая куртка, толстая, дубленая, пропитанная воском. Лезвие скользнуло, не оставив даже царапины.
— Святая вода, — выдохнул Бартоломео. — Они мочат броню в святой воде и воске. Благодать дольше держится в органике.
Рыжий ударил снова.
Конрад принял удар на гарду. Пальцы онемели, меч едва не вылетел из рук. Рыжий наваливался, используя преимущество в весе, и Конрад пятился, спотыкаясь о разбитые колбы, осколки стекла хрустели под сапогами.
— Минута! — крикнула Анна. — У него осталась минута!
Рыжий дёрнулся на голос.
Он ошибся. На долю секунды отвёл взгляд от Конрада и этого хватило. Конрад нырнул под руку, упал на колено и всадил клинок рыжему под мышку. Там, где кожа тоньше, где восковая пропитка не закрывает шов, где под самой поверхностью проходит пучок нервов и сосудов.
Рыжий закричал скорее от обиды.
Он знал, что должен быть неуязвимым. Ему обещали пять минут, а дали только три с половиной, и эти три с половиной он потратил впустую, увлёкшись девчонкой.
— Сорок секунд, — сказал Конрад.
Он добил рыжего ударом в основание черепа.
В лаборатории стало тихо.
Только бульканье котелка на жаровне и хриплое дыхание черноглазого, который стоял у стеллажа, вцепившись в синий ларец так, что побелели костяшки.
Конрад повернулся к нему.
— Отдай, — сказал он.
Черноглазый молчал. Из обоих его глаз текли красные слёзы — быстрее, чем у остальных, гуще, жирнее. Он был молод. Конрад видел это сейчас, при свете жаровни: двадцать лет, может, двадцать два. Щетина пробивается неровно, на подбородке пусто, только над губой темнеет тонкая полоска волос. Руки дрожат.
— У тебя было пять минут, — сказал Конрад. — Ты потратил две, пока смотрел, как твои напарники разговаривают. Ещё минуту, пока они умирали. Сколько у тебя осталось?
Черноглазый посмотрел на свои руки. Они тряслись.
— Две, — прошептал он. — Может, полторы.
— Отдай ларец и можешь бежать.
Черноглазый не двинулся.
— Мне заплатили, — сказал он. — Семье.
— Семья получит деньги, даже если ты вернёшься без кости. Им не обязательно знать, что ты отдал её добровольно.
Черноглазый смотрел на ларец. Долго. Потом протянул его Конраду.
Конрад взял. Вес правильный — фаланга взрослого мужчины, обёрнутая в шёлк, уложенная на подушку из конского волоса. Синий бархат. Золотое шитьё.
— Беги, — сказал он.
Черноглазый побежал.
Он споткнулся о ноги седого, упал, поднялся, рванул к выходу. Известняковая крошка брызнула из-под сапог. Потом звук шагов стих, и осталась только тишина и бульканье.
Анна подошла к Конраду. Губа у неё распухла, кровь с разбитого подбородка капала на рясу, но она не обращала на это внимания.
— Откуда ты узнала про кость? — спросил Конрад.
Анна вытерла кровь с разбитой губы. Рука дрожала, но голос оставался ровным — медицинским, каким она когда-то докладывала сёстрам о состоянии больных.
— Я видела эхо. Ему вставили в спину трубку — птичью кость, полую, между четвёртым и пятым позвонком. Тупой конец, чтобы раздвинуть мышцы, не порезать спинной мозг. Это не игла. Это канал. Через него заливали благодать раз за разом, пока резерв не кончался.
Конрад слушал.
— Благодать течёт по нервам, — продолжала Анна. — Где нервов больше — голова, грудь, руки — туда ресурс идёт в первую очередь. Низ живота питается по остаточному принципу. Там почти нет крупных узлов, только кожа и жир. Организм не тратит силу на то, что не чувствует боли.
— И ты поняла это за секунду?
— Я смотрела, как он стоит. — Анна кивнула на тело седого. — Он прикрывал голову и грудь. Рефлекторно, даже когда не было удара. А низ корпуса был открыт. Когда ты ударил снизу, он даже не дёрнулся. Не попытался уклониться. Просто стоял и ждал, что рана затянется.
Она помолчала.
— Если бы он знал, что пах — слабое место, он бы защищал его. Это инстинкт — прикрывать уязвимое. Но он не защищал. Значит, не знал.
Бартоломео подался вперёд.
— Откуда такое незнание?
— Их никто не учил, — сказала Анна. — Им сказали: «Вы бессмертны. Бейте в голову, в грудь, в шею». И они поверили. Потому что тридцать лет воевали с людьми, которые соблюдают правила чести. На турнирах в пах не бьют. На дуэлях тем более.
Она посмотрела на Конрада.
— А ты не соблюдаешь.
Конрад молчал.
— Я училась в Санта-Мария-делла-Виттория, — добавила Анна. — У нас был префект, старый иезуит. Он говорил: «Дьявол кроется не в деталях. Дьявол кроется в том, что люди перестают замечать детали».
Она кивнула на труп.
— Они перестали замечать пах. Потому что тридцать лет никто туда не бил.
Бартоломео уже стоял в проломе, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
— Тот, третий, — сказал он. — Он расскажет.
— Расскажет, — согласился Конрад и спрятал ларец за пазуху. Лицо его стало задумчивым, отстраненным – он подумал о том, что это фаланга, которой, возможно, две тысячи лет назад касалась рука рыбака из Галилеи.
 Оглядел лабораторию — столы, колбы, жаровню, каменное ложе. Взгляд его упал на дальнюю стену, где в полумраке угадывался тёмный прямоугольник шкафа.
— Что там? — спросил он, кивая в ту сторону.
Бартоломео проследил за его взглядом. Пальцы снова заплясали на посохе.
— Архив, — сказал он тихо. — Они ведут учёт. Все имена, даты.
Конрад молча направился к шкафу.
— Нам нужно уходить, — прошептал Бартоломео. — Скоро сюда придут.
— Успеем.
 Он потянул дверцу.
 Известняковая пыль висела в воздухе, подсвеченная невидимым солнцем. Где-то наверху просыпался Рим.
Пяти минут бессмертия не существовало. Были минуты жизни, купленные по цене смерти, и никто не знал точно, сколько их осталось.