Пепел не плачет. Глава 8. Книга мёртвых

Лаборатория остывала. Жаровня ещё дышала жаром, но в углах уже скапливался тот особый, кладбищенский холод, который не вытеснить никаким огнём. Бульканье в котелке сделалось реже, ленивее, будто само варево понимало, что хозяевам больше не до него.

Конрад стоял у дальнего конца комнаты.

Здесь, у стены, запах олифы и пригоревшей крови отступал. Здесь пахло иначе. Старой бумагой, выдубленной кожей, льняным маслом — тем особенным, архивным дыханием, которое Конрад узнал бы из тысячи. Так пахли штабные шатры после больших сражений, когда писцы заносили в списки имена павших.

Шкаф был дубовый, тёмный, с медными уголками, потускневшими от времени и чужих прикосновений. Замка на нём не было.

Конрад потянул ручку.

Дверца отворилась бесшумно — петли смазывали, и недавно. Внутри, плотно прижавшись друг к другу корешками, стояли книги. Много. Десятки. Все в одинаковых переплётах из чёрной, местами облупившейся кожи.

Ни названий. Ни имён. Ни гербов.

Только даты, вытисненные слепым тиснением в верхней части корешка. Год. Месяц. Диапазон дат.

Конрад смотрел на них, не двигаясь.

Анна стояла у него за спиной. Она не касалась его — запрет ещё действовал, — но дыхание её было таким близким, что он чувствовал тепло на затылке.

Бартоломео замер у входа. Даже пальцы его, вечно пляшущие, притихли, вцепившись в посох мёртвой хваткой.

— Нам нужно уходить, — прошептал он. — Скоро сюда придут.

Конрад не ответил.

Он протянул руку и взял том, стоявший на уровне груди.

Кожа под пальцами была холодной и гладкой, как чешуя змеи. Медь уголков въелась в ладонь. Том оказался тяжёлым — страниц четыреста, не меньше.

Anno Domini MDCXII. Octobris — Decembris.

Конрад положил книгу на ближайший стол. Медленно, бережно — так кладут раненого, боясь причинить лишнюю боль. Крышка переплёта скрипнула, открываясь.

Запахло временем.

Не тленом, не плесенью — именно временем. Остывшими годами, чужими жизнями, сжатыми в тонкие листы плотной, чуть пожелтевшей бумаги.

Почерк был каллиграфический, с наклоном вправо, чернила — густые, чёрные, местами проступившие на обратную сторону листа. Писал человек, гордящийся своей аккуратностью. Своей причастностью. Своей властью записывать имена.

Конрад провёл пальцем по странице.

Алессандро, 9 лет. Поступил 3.01. Доставка 17.04. Реликвия II категории (бедренная кость). Отбраковка 40%. Примечание: мышечная ткань низкого качества, рекомендовано усилить питание.

Он перевернул страницу.

Бенедетто, 11 лет. Поступил 12.01. Доставка 22.05. Реликвия I категории (позвонок). Отбраковка 15%. Примечание: субъект демонстрировал высокую молитвенную активность.

Ещё страница.

Кьяра, 7 лет. Поступила 18.02. Доставка 30.06. Реликвия III категории (ключица). Отбраковка 60%. Примечание: субъект физически ослаблен, рекомендовано исключить из программы.

Конрад читал.

Имена падали в глаза, как капли дождя в стоячую воду. Каждое оставляло круг, расходилось рябью, затихало. Джакомо. Филиппо. Элена. Стефано. Марчелло. Лаура.

Возраст — от шести до двенадцати.

Дата поступления — всегда разная, но дата доставки почти всегда приходилась на церковные праздники. Рождество. Пасха. Успение. День апостола Петра.

Категория реликвии. I — высшая, кости черепа и позвоночника. II — средняя, длинные кости конечностей. III — низшая, фаланги пальцев, рёбра, ключицы.

Отбраковка. Процент ткани, непригодной для освящения.

Конрад переворачивал страницы. Медленно. Размеренно. Будто листал молитвенник.

Анна смотрела на его спину. На то, как напряжены плечи под выцветшим плащом. На то, как левая рука, лежащая на столе, сжата в кулак так, что побелели костяшки.

— Конрад, — тихо сказала она.

Он не слышал.

Сентябрь. Октябрь. Ноябрь.

Лука, 8 лет. Поступил 14.10. Доставка 28.11. Реликвия III категории (ребро). Отбраковка 60%.

Маттео, 10 лет. Поступил 19.10. Доставка 2.12. Реликвия I категории (череп). Отбраковка 10%.

Симона, 7 лет. Поступила 24.10. Доставка 15.12. Реликвия II категории (ключица). Отбраковка 30%.

Декабрь.

Семнадцатое число.

Конрад остановился.

Он смотрел на строчку. Буквы складывались в слова, слова — в приговор, но мозг отказывался принимать эту информацию. Слишком долго он жил другим. Слишком прочно вросла в грудь надежда, пустила корни, оплела рёбра.

Маргарита, 8 лет.

Возраст совпадал. Имя совпадало. Дата поступления — 14 сентября, десять лет назад. День, когда он отдал её в тот проклятый приют, пообещав вернуться через месяц.

Доставка 17.12.

Реликвия EX — Абсолютная.

Отбраковка 0%.

Примечание: использовано для чуда Папы Иннокентия XIV. Результат: полная ремиссия.

Субъект сохранён для дальнейшей эксплуатации.

Конрад не дышал.

Воздух перестал существовать. Лёгкие сжались, превратились в два каменных мешка, неспособных расшириться. Перед глазами поплыли чёрные пятна, но он не замечал — он всё ещё смотрел на строчку.

Субъект сохранён.

Для дальнейшей эксплуатации.

Он не услышал, как Анна шагнула вперёд. Не почувствовал, как её пальцы легли на его плечо. Он вообще ничего не чувствовал — только холод, поднимающийся от бумаги, от чернил, от этой проклятой даты.

— Конрад, — сказала Анна.

Голос доходил до него сквозь толщу воды, сквозь слой ваты, сквозь десять лет мёртвой тишины.

— Конрад, дыши.

Он не ответил.

Перед глазами стояло другое.

Окоп под Майнцем. Ноябрь. Дождь, который не прекращался три недели, превративший землю в жидкую грязь, затекавшую за шиворот, в сапоги, в душу. Он сидел на опрокинутом ящике из-под аркебуз, жевал сухарь, размоченный в дождевой воде, и думал о ней.

Он думал: ей, наверное, уже восемь. Она, наверное, научилась печь хлеб — приютские девочки всегда учатся печь хлеб. У неё, наверное, появились новые друзья. Она, наверное, уже забыла его лицо, и это хорошо, потому что его лицо — не то, что нужно помнить ребёнку.

Он думал: когда война кончится, он найдёт её. Не заберёт — просто посмотрит издалека. Убедится, что она жива, сыта, одета. Постоит у калитки десять минут и уйдёт, чтобы не позорить её своим ремеслом, своей рожей, своей проклятой судьбой.

Он думал, что она жива.

Восемь миль.

Восемь миль отделяло его от Рима, от Ватикана, от мраморного стола, на котором её тело усыхало, превращаясь в абсолютную реликвию.

Восемь миль, пока он жевал сухарь и верил.

Восемь миль, пока он убивал чужих детей в Богемии и думал, что его ребёнок хотя бы жив.

Субъект сохранён.

Для дальнейшей эксплуатации.

Конрад закрыл книгу.

Движение вышло ровным, почти ласковым. Он не хлопнул переплётом, не швырнул том на стол. Он просто свел страницы вместе, пригладил обложку ладонью и поставил книгу на место — корешком наружу, ровно, чтобы не нарушить строй чёрных хребтов.

Потом повернулся.

Анна отступила на шаг. Она смотрела на него с тем выражением, с каким, наверное, смотрела на своих умирающих пациентов, когда понимала: ампулы кончились, молитвы кончились, надежда кончилась.

Бартоломео стоял у входа, вцепившись в посох. Лицо у него было серое, под цвет повязки, закрывающей провал на месте носа.

— Конрад, — начал он. — Сын мой…

— Я не сын тебе.

Голос прозвучал ровно. Спокойно. Будто он обсуждал погоду или цену на зерно.

Конрад посмотрел на свои руки. На них была кровь — чужая, охранников, уже подсыхающая, превращающаяся в тёмную корку. Он вытер пальцы о плащ, оставив на выцветшей ткани тёмные полосы.

— Теперь мы пойдём туда, где хранятся абсолютные реликвии.

Бартоломео вздрогнул. Пальцы его снова заплясали на посохе.

— Туда нельзя войти, — выдохнул он. — Санктум Санкторум — это не лаборатория. Это крепость. Там стены в три локтя толщиной, там охрана с боевой благодатью, там…

— Я не собираюсь пробиваться напрямую.

Бартоломео замолчал.

Анна смотрела на Конрада. Она не задавала вопросов. Она ждала.

— Там, где хранятся реликвии, есть система жизнеобеспечения, — сказал Конрад. — Трубки, насосы, резервуары с благодатью. Всё это нужно обслуживать. Менять фильтры. Чистить засоры.

— Чёрный ход, — тихо сказала Анна.

— Чёрный ход.

Бартоломео переводил взгляд с Конрада на Анну и обратно.

— Вы с ума сошли. Вы оба. Туда нельзя сунуться — вас убьют раньше, чем вы увидите первую капсулу.

— Может быть, — сказал Конрад. — А может быть, нет.

Он сунул руку за пазуху и нащупал ларец с костью Петра. Синий бархат. Золотое шитьё. Вес фаланги, обёрнутой в шёлк.

И рядом, в кожаном мешочке на шее, — монета. Серебряный ауреус с датой. С клеймом Санктум Санкторум.

Десять лет она ждала, чтобы он нашёл её.

Десять лет он носил медальон с портретом дочери, не зная, что её тело лежит в восьми милях от него, подключённое к системе, которая качает из неё жизнь по капле.

— Сколько у нас времени? — спросил Конрад.

Бартоломео растерянно заморгал.

— До чего?

— Пока они не поймут, что кость Петра пропала. Пока не поднимут тревогу. Пока не перекроют все выходы из города.

Бартоломео прикрыл глаза, шевеля губами — считал, прикидывал.

— Тот, третий… черноглазый… он бежал. Если у него хватило ума спрятаться, а не бежать в Канцелярию… Часа три. Может, четыре.

— Хватит.

Конрад поднял меч, вложил в ножны. Лезвие вошло с тихим, почти ласковым шелестом.

— Выход из катакомб знаешь?

Бартоломео кивнул.

— Выведешь нас к Квириналу. Не к главным воротам — к задней стене, где дренажные каналы.

— Там вода, — сказал Бартоломео. — По пояс. И крысы.

— Я не против крыс.

Анна молча поправила рясу, запахнула ворот, скрывая порванную ткань. Губа у неё распухла ещё сильнее, но кровь уже остановилась.

— Ты не обязана идти, — сказал Конрад, не глядя на неё.

— Я знаю.

— Это не твоя война.

Анна помолчала.

— У меня тоже был мальчик, — сказала она. — Семь лет. Лихорадка. Я вводила пустые ампулы и молилась три дня. Бог не послал силу.

Она подняла на него глаза.

— Я хочу посмотреть в лицо тем, кто решает, кому достанется благодать, а кому — пустые ампулы.

Конрад кивнул.

— Тогда идём.

Он двинулся к пролому в стене. Бартоломео, кряхтя, полез следом. Анна задержалась у стола, где всё ещё лежала раскрытой другая книга — другой год, другие имена.

Она коснулась страницы кончиками пальцев.

— Прощайте, — тихо сказала она.

И вышла.

В катакомбах снова пахло известняком и временем.

Конрад шёл первым, и шаги его звучали ровно, размеренно, как стук метронома. Он не оглядывался. Не замедлялся. Не говорил ни слова.

Восемь миль.

Десять лет.

Семнадцатое декабря.

Он запомнил эту дату навсегда. Теперь оставалось запомнить дорогу к месту, где ждала его дочь.

Субъект сохранён для дальнейшей эксплуатации.

Конрад сжал рукоять меча.

— Дальнейшая эксплуатация, — повторил он шёпотом, смакуя каждое слово.

Бартоломео вздрогнул, услышав этот шёпот.

Анна промолчала.

Впереди забрезжил свет.

Ветер с Тибра донес запах утренней выпечки. Где-то наверху пекари открывали ставни, месили тесто, смазывали противни свиным жиром. Монахи пели утреню, и их голоса сливались в ровный, монотонный гул.