Война. Труд девочки-подростка

  (из воспоминаний моей мамы)

   Воскресное утро 22 июня 1941 года было солнечным и тёплым. Тринадцатилетняя Катя, как часто бывало, отправилась пешком за шесть километров из села Пугачи в Оренбург (в тот период — город Чкалов), чтобы посмотреть кино. О том, что началась война, в селе ещё не знали — радио не было. Она перешла по мосту реку Урал, направляясь в центр города, и увидела улицы запружены людьми, кто-то стоял в оцепенении, кто-то возбуждённо спорил, многие женщины плакали. Из обрывков разговоров Катя поняла главное: началась война. В свои годы она уже знала, что это такое — совсем недавно взрослые обсуждали Финскую войну, у родственников погиб сын и Катя понимала, какую беду несёт война.

   24 августа 1941 года мобилизовали её отца. Мать, осталась одна с тремя детьми: старшей Кати исполнилось 13 лет и осенью она пошла в 7-й класс. Учёба в войну превратилась в испытание на прочность. Не было тетрадей —писали на обрывках газет и плакатов. Не хватало учебников. Зимой в классе стоял лютый холод — печь быстро остывала, дров не хватало. Многие дети перестали ходить в школу: кто оставался с младшими братьями и сёстрами, у кого не было одежды и обуви, а кто падал в голодные обмороки прямо на уроках.

   После занятий школьники сами заготавливали дрова для отопления школы — пилили, кололи. В выходные дни зимой все выходили на станцию Меновой двор, что находилась недалеко от домов, чистить от снега железнодорожные пути. Через эту станцию шли эшелоны из Сибири, Дальнего востока, Средней Азии к Москве, на фронт. По этой же дороге прибывали поезда с эвакуированными.

   В Оренбург с самого начала войны прибыли десятки промышленных предприятий, среди которых Тульский оружейный, Ленинградский авиационный заводы, 75 госпиталей, Харьковский медицинский институт. В перенаселённом городе нашлось место и для известной фабрики грампластинок «Мелодия», Государственного академического Малого театра оперы и балета, эвакуированного из Ленинграда. В здании Чкаловского областного суда по улице Володарского был размещён Верховный суд СССР.
 
   За предприятиями ехали работники, специалисты с семьями, а также беженцы с оккупированных районов, раненые военнослужащие и их семьи. Жилья катастрофически не хватало. Приезжающих расселяли по домам местных жителей. Так и в маленькой землянке родителей Кати поселились эвакуированные из Москвы – женщина с двумя девочками- подростками.

   Теснота была невероятной. В первой комнате с печкой готовили, ели, раздевались, а на самой печке ещё и спали дети. Во второй комнате на кровати, диване и полу размещались хозяйка дома и эвакуированные. За общим столом дети делали уроки, играли и наряжались перед старым зеркалом. Девочкам-подросткам в этой тесноте удалось подружиться, мечтать о будущем и поддерживать друг друга. Мама всю жизнь вспоминала дружбу с эвакуированными девочками.

   Дом моей бабушки всегда был открыт для людей, она готова была всех накормить и обогреть. Но не обходилось и без злых людей. Мама не помнила в каком году пустили переночевать семью беженцев, накормили, уложили спать. Утром гости ушли, прихватив с собой еду, какая была в доме, одежду и тёплые вещи. Бабушка всегда говорившая, что у них «воровать нечего», с горечью осознала, что потерять можно даже самое необходимое. Но и этот горький урок не ожесточил её сердце и пока у неё были силы, она кормила и угощала всех многочисленных родственников и соседей, которые часто к ней заходили.

   Летом 1942 года на фронт начали уходить Катины одноклассники, которым исполнилось 17-18 лет, и учителя-мужчины. «Помню, как мы собрались у выхода школы, провожали своего любимого учителя, завуча Сергея Степановича Мавринского» — вспоминала мама. Из письма одноклассника Каданцева она узнала, что на фронте Мавринский был артиллеристом, и воевал под его командованием – бывшего своего ученика. Катя переписывалась со многими, берегла фронтовые письма, полные тепла и заботы, но, к сожалению, не смогла их сохранить. Потом стали приходить похоронки. Мальчики погибали, пропадали без вести. Один из одноклассников был ранен, ему оторвало руку, он попал в плен. После освобождения из плена его, как и многих бывших военнопленных, отправили в лагерь на лесоповал, где он погиб.

   Оренбуржье ещё до войны называли «житницей страны». Во время войны население обеспечивало фронт пропитанием. Взрослых мужчин в селе не осталось, на фронт ушли и молодые ребята. Все заботы, связанные с сельским хозяйством, легли на плечи женщин, подростков и стариков, поэтому в поле на сенокос отправили детей, начиная с 10 летнего возраста. Мальчишки косили сено, девочки копнили.

   Катю, которой только исполнилось тринадцать, дядя Миша, так звали бригадира, назначил учётчиком, заменив уходящего на фронт взрослого. Она вспоминала, что испугалась и начала плакать: «Но я не умею». «Учётчик Дорошенко расскажет. Он уходит на войну» - коротко и ясно сказал бригадир». Так началась трудовая деятельность девочки.

   Работа на сенокосе начиналась с восходом солнца до заката. Лето 1942 года выдалось очень жарким. Днём стояла жара, солнце нещадно палило, мухи и слепни облепляли потные тела, мучила жажда, но работа не прекращалась и все торопились закончить сенокос и уборку до начала дождей. Днём на солнцепёке она считала смётанные омёты , количество тонн соломы в них, а когда все заканчивали работу, делала сводку за день — для контроля за выполненными работами и начисления трудодней.

   Через несколько недель сенокос закончился, и девочек увезли на другое поле, Катя осталась на стане с бригадиром и мальчишками. Вечером, закончив работу, она наотрез отказалась ночевать в степи среди мужчин. Дядя Миша, был в ужасе. Но девочка проявила свой строптивый характер «Зацепы»: расплакавшись, она заявила: «Я ухожу домой». Мама вспоминала, как бригадир ужаснулся — таких работников у него ещё не было: «Как домой? — со страхом в голосе спросил он. Ночью? В степи тебя волки съедят». От полевого стана до посёлка было 25 километров. «Уйду, ночевать здесь не буду» - пролепетала Катя и расплакалась. Бригадир сказал ребятам: «Запрягите для неё лошадь», и обернувшись к ней, добавил: «Оставишь лошадь на конюшне». Ночью по бескрайней степи, при свете луны она добралась до посёлка, отдала лошадь конюху и пошла домой. На следующее утро отнесла сводку в правление колхоза и отправилась пешком на полевой стан. Было ранее утро и солнце только бросало первые лучи над степью, ласковый ветерок развевал волосы, вокруг пестрели цветы. К полудню пройдя 25 километров она пришла на полевой стан.
Дядя Миша, спросил: «Ты что, так и будешь ходить каждый день?». — «Да!» — ответила Катя. — «Ночевать на стане не буду».
Вечером на полевой стан заехал председатель колхоза посмотреть, как идёт работа с уборкой сена. Бригадир говорит ему: «Забери девчонку домой. Я справлюсь сам». Катю привезли домой, она отсыпается, помогает матери. Через два дня за ней приехали и отвезли работать в поле, где трудились девочки. Там она оставалась до глубокой осени.

   Уборочная закончилась, и Катя получила свою первую зарплату. За отработанное время ей выдали половину мешка пшеницы. Для семьи, отец которой был на фронте, это была существенная поддержка. Зерно смололи на колхозной мельнице, как делали все в те голодные годы, и пекли хлеб, добавляя в муку траву, картофельные очистки и ботву. Эти полмешка стали не просто едой, это была оплата за взрослый труд, за преодолённый страх, за 25-километровые переходы по степи, за ответственность, которая легла на хрупкие плечи тринадцатилетней девочки, навсегда оставив позади беззаботное детство.

   Окончив семь классов в 1942 году, Катя поступила в медицинский техникум. Учиться она любила и училась хорошо. До техникума ходила в город пешком — двенадцать километров через реку Урал. Зимой чтобы сократить дорогу, пошла не по мосту, а прямо по едва застывшему льду. Прыгала с льдины на льдину, обходила тонкие места, но не рассчитала свои силы и провалилась. Хорошо, что у берега — быстро выбралась и вернулась домой. Такое погружение в холодную воду и долгая дорога обратно не прошли бесследно. Она заболела. Болела тяжело и долго. Пропустила три месяца занятий. Возвращаться к учёбе было трудно. Пришли девочки из техникума, передали: преподаватель сказала, чтобы приходила на занятия, обещала помочь наверстать.

   Но Екатерина для себя уже всё решила и сказала, что пойдёт работать: «Надо маме помогать. Хотя бы я одна буду получать продуктовую карточку». Отец был на фронте, мать с детьми, работы по хозяйству много. Работающих в семье не было, и семья жила впроголодь. Во время войны продуктовые карточки были единственным способом получения еды. По ним выдавали хлеб, крупы, масло, соль. Для семьи из четырёх человек одна продуктовая карточка была мизер, но она давала какую-то еду. По карточкам можно было получить хотя бы немного продуктов, чтобы избежать голода. Нормы выдачи продуктов постоянно уменьшались. В пищу употребляли все, что можно было есть - травы, очистки от овощей, колоски, собранные в поле после уборки зерна.

   В 14 лет девочка начала искать работу, чтобы приносить домой скудный, но гарантированный паёк.

   Недалеко от дома располагался военный химсклад, эвакуированный из Ростова -на -Дону. Что там хранилось, Катя не знала. Во время войны это был объект, охраняемый вольнонаёмными из гражданских лиц. Начальником караула работал местный односельчанин-фронтовик, вернувшийся домой с фронта после ранения. Найти рабочих в охрану было невозможно — всё трудоспособное население было на фронте, да и соседям хотелось помочь. Из жалости и понимания, что значит карточка для семьи, он взял Катю охранником. Так девочка была принята на работу охранником в воинскую часть и начала работать наравне со взрослыми. И всё было по-взрослому или точнее — по Уставу караульной службы: строго, по-военному. Построение. Развод. Зимой выдавали тулупы. Для девочки неполных 15 лет тулупов 42 размера не нашлось, поэтому выдали 50 размера. И весил он соответственно больше 20 килограмм. Мама через много лет вспоминала: на посту надо было стоять или ходить два часа с боевой винтовкой (4 патрона в магазине, 11 в подсумке), без права присесть или прислониться. Через два часа смена и два часа отдыха, когда можно поспать.
«Зима. Ночное дежурство. Сменили меня на посту, — рассказывала Екатерина Васильевна, — пошла отдыхать. Пока спала, объявили боевую тревогу. Все, как положено по Уставу, быстро поднялись, оделись и побежали на построение. Я сплю, слышу голоса, шум, а открыть глаза не могу. Девочки, дежурившие со мной, потом рассказывали: мы тебя будили, ты не просыпаешься. Поднимем, посадим на нары, а ты сваливаешься на бок. Опять поднимем, посадим — ты на другой бок валишься. Так и не смогли они меня разбудить, убежали. На построение им самим нельзя было опаздывать.

   Днём вызвал командир части. Как он меня отчитывал, я не помню. От страха пошла к соседям. У них на квартире жил офицер с семьёй. Я все ему рассказала и спрашиваю: «Что же мне теперь будет?». Он отвечает: «Судить будут военным трибуналом. Невыполнение приказа дежурного по части в военное время». Жена его начала меня успокаивать: «Что ты пугаешь девчонку? Ничего не будет, с работы уволят — и всё».
Так и вышло. Меня уволили, а начальнику караула объявили выговор: «Куда вы смотрели? В охрану взяли несовершеннолетнюю. Ребёнка».
На этом моя работа в охране закончилась».

   В феврале 1943 года Кате исполнилось 15 лет, и она снова искала работу, чтобы получать хлебную карточку для себя, мамы, сестры и брата. Увидела объявление «Требуется в заводскую столовую посудница». Слово «столовая» внушала надежду, что будет сыта. Заведующая столовой увидела её и говорит с ухмылкой: «Что ты девочка? Посудница у нас моет котлы и большие кастрюли. Ты в котле утонишь». Не взяли. Пришлось дальше искать работу.

   Одноклассница сказала, что у них на работе ищут нормировщицу. Опыт работы учётчицей у неё уже был, и она пошла в отдел кадров. И снова отказ: «Нормировщица приходит раньше всех, а уходит позже всех. Ты живёшь за Уралом, далеко, тяжело. Это работа тебе не подходит». Наконец повезло: получила направление в комбинат питания. Та самая женщина из отдела кадров сказала: «Вот направление, пусть берут ученицей в бухгалтерию и учат. Они отстают с учётом на шесть месяцев». В бухгалтерии её встретил хмурый худой старик в круглых очках: «У нас ни детский сад». Но на работу её взяли, поскольку выбора не было. С февраля 1943 года она стала работать ученицей счетовода. Так Катя обрела свою первую настоящую профессию, которая останется с ней на всю.
 
   Начались тяжёлые рабочие будни. Утром шесть километров пешком на работу и вечером шесть километров пешком с работы. Летом всех сотрудников вывозили в поля помогать колхозникам: прополка, сбор овощей. Осенью отправляли на заготовку дров. По притоку Урала, реке Сакмаре, сплавляли лес. Работали женщины и подростки. Кто был посильнее, баграми вытаскивали брёвна из воды, затем их тащили по берегу, складировали, телегами вывозили на пилорамы, а оттуда распиленные — в эвакуированные учреждения, военные заводы и госпитали. Все помещения надо было отапливать. На заготовке дров должен был отработать каждый.

   Самым страшным воспоминанием войны, кроме голода и похоронок, стало для неё крушение военного эшелона на станции Меновой двор утром 23 октября 1943 года. В этот день мать разбудила её очень рано до работы. Дала бидончик с молоком: «На станции крушение военного поезда. Много раненных. Иди, может кому молочка попить» — и проводила дочь к станции.

   В то утро на станции Меновой двор произошло крушение военного эшелона, в котором выпускники школы стрелков снайперской подготовки ехали из города Чарджоу Туркменской ССР на фронт. По официальным данным погибло 50, ранено 38 бойцов, повреждены 20 вагонов.
Мама вспоминала: уже от дома были видны искорёженные вагоны, громоздившиеся друг на друге огромной грудой металла. Повсюду разбросаны тела молодых ребят, даже не доехавших до фронта. Солдаты, оставшиеся в живых, пытались вытаскивать из-под обломков убитых и раненых и сами гибли под рушащимся железом. Тишину раннего утра разрывали крики, стоны, мольбы о помощи, кто-то кричал: «Мамочка! Спасите!». Кто-то просил, чтобы его пристрелили. Со всех сторон к месту крушения бежали местные жители.

   Крики людей, корчащихся от боли, истекающих кровью, разбросанные тела — всё смешалось в один кошмар, было очень страшно. Моё молоко никому не нужно было, — вспоминала мама. — Я стояла в сторонке и дрожала от страха. Потом подошла какая-то соседка, взяла бидон и пошла поить раненных. На работу в этот день идти не было сил.

   Недалеко на местном кладбище вырыли большую братскую могилу и похоронили всех погибших. В 1959 году ученики и педагоги школы № 65 разыскали захоронение, взяли над ним шефство: ухаживают, убирают, восстанавливают имена, разыскивают родственников. Каждый житель посёлка, приходя на кладбище, подходит к братской могиле, чтобы почтить память погибших воинов. В 2021 году на братской могиле установили плиту с именами погибших.

   Ученицей счетовода Катя должна была отработать год, но уже через девять месяцев её перевели на должность бухгалтера. Она приняла дела у сотрудницы, которая уходила на фронт, и стала работать бухгалтером по учёту производства. Там она проработала до 1946 года, по-прежнему проходя каждый день свои двенадцать километров.

   Иногда одна из сотрудниц, жившая рядом, приглашала её переночевать, чтобы девчонка хоть изредка могла отдохнуть. Катя с удовольствием принимала приглашение, но не столько ради отдыха, сколько потому, что в квартире хозяйки была большая библиотека. Книги на всю жизнь остались для моей матери страстью. Даже в возрасте 90 лет она не расставалась с ними и продолжала читать. В гостях Катя застывала перед полками с книгами и обязательно читала. Могла просидеть за чтением всю ночь. А любимой книгой на всю жизнь остался «Всадник без головы» Майн Рида — с описанием выжженной прерии, так напоминавшей ей оренбургские степи.
Но часто бывать в гостях она не могла: каждый вечер надо было возвращаться домой — помогать матери. С двумя маленькими детьми и хозяйством её мама сама выбивалась из сил и каждый вечер ждала дочь — свою помощницу.

   Так в пятнадцать лет девочка стала опорой для матери и единственным кормильцем семьи. От скудного питания заболел и умер младший братик. Бабушка снова переживала потерю ребёнка. Слез уже не было — только тихая, всесокрушающая боль.
Муж бабушки (мой дед) на фронте, защищал Москву на волоколамском направлении. В 1942 году он был ранен. После пять месяцев лечения в эвакогоспитале города Томска, уволен из армии и «переведён в промышленность по состоянию здоровью» — как записано в военном билете. По иронии судьбы его направили охранником в лагерь НКВД — бывший узник теперь охранял заключённых. Помочь семье он не мог.
1945 год — все уже ждали конца войны. В тёплые весенние дни молодёжь собирались на площади посёлка. Ребята играли на гармошке, мандолине, гитаре или балалайке. Девчата танцевали или все играли в игру «третий лишний». Несмотря на войну, голод и тяжёлый труд, они были детьми — старшим не исполнилось и семнадцати.
В один из таких весенних вечеров, 5 или 6 мая, как вспоминала мама, на площадь прибежали девочки, чьи родители работали на железной дороге и жили на станции Меновой двор. Возбуждённые, со слезами на глазах они кричали: «Война кончилась!». Они утверждали, что по селектору дежурные по станциям передавали сообщение об окончании войны. Им никто не верил. Всей гурьбой побежали в Сельсовет. В Сельсовете информации никакой не было. Оттуда позвонили в город дежурному по райкому партии, но и там не было никакой информации. На вопрос «Правда, что война кончилась?» — раздражённо ответили: «Кто вам сказал?» и положили трубку. Все ждали победу, но никто не мог поверить.

   Официальная весть пришла 9 мая.