Сыграйте мне что-нибудь

Полдень давно минул, и перламутровые оттенки вечно облачного, вечно холодного лондонского неба наконец отступили, и над крышами и шпилями нависли тяжелые тени. Казалось, что еще час тому назад был слышен стук копыт, и прибыли гости. Звон посуды доносился до него неявно, эхом, пробирающимся сквозь полупустые коридоры, и вот-вот должен был прозвучать снова, но в доме стало на удивление тихо. Когда же он наконец спросил дворецкого: "Когда достопочтенный Чарльз Барнвелл и его супруга ушли?", последовал ответ: "Шесть часов назад, сэр".

В том не было ничего удивительного. Порой, когда мы заняты, время бежит стремительно, а моменты безделья будто тянутся целую вечность. Но только поистине уставшие, те, кому наскучило всё, что могла предложить жизнь, совершенно лишены чувства времени. Могли пройти неделя или даже месяц, и он бы этого не заметил.

— Друг мой, сыграйте мне что-нибудь, — попросил он, и за диваном что-то зашевелилось.

Он уставился в темное окно и прислушался к тихому шороху одежды гостя.

— Я уже было понадеялся, что вы забыли о моем существовании, — ответил мужчина.

— В комнате душно, и ваши сигареты я, к сожалению, узнаю из тысячи.

— Что ж, вы хотите, чтобы я сыграл вам? Хорошо. Но что именно? — спросил гость и уселся за пианино.

— Что-нибудь, что могло бы оставить приятное послевкусие. Что-нибудь… хорошенькое.

— И под "хорошенькой мелодией" вы, как всегда, подразумеваете Шуберта?

— А если и так? Вам надоел Шуберт?

— Пожалуй, что надоел.

— Тогда сыграйте что-нибудь на ваш выбор.

Первые ноты зазвучали внезапно, второпях, сопровождаемые низким гулом и яростным постукиванием, и в этом совершенном отсутствии гармонии и складности он поначалу ничего не мог расслышать. Он хотел было попросить друга прекратить эту ужасную осаду его без того расшатанных нервов и уставшего разума, но сдержался.
Музыка продолжалась, и вот он почти представил танец, навеянный ей: такой знакомый, радостный танец, и стук каблучков, и веселый смех.

Он вспомнил один из вечеров, проведенных в доме господина М—. Будто и не было тех десяти лет, что минули, и будто бы никогда он не покидал того зала.

Она танцевала, её щеки алели, глаза сверкали, и она смотрела на всех и вся с благоговейным и удивленным выражением. В ней уже не было той девочки, с которой он играл в саду, будучи ребенком. Нет, теперь она была юной леди, и каждый день к ней наведывались господа, оставляли свои карточки и приглашали в театр. Теперь в ее жизни не было места ни играм, ни воспоминаниям о шалостях и детских забавах с каким-то мальчишкой.

— Вы молчите, — сказал мужчина и глянул на него через спинку дивана. — Вам не понравилось?

— Я не знаю. Лучше бы вы всё-таки сыграли Шуберта, — с грустной улыбкой ответил он.