Удивительная деревня

               
   В Горном Алтае есть село Покровка. Далеко Покровка в горах, чтобы добраться до неё, надо несколько раз закарабкаться, лучше на гусеничном тракторе, на льдисто-каменистые кручи и спуститься, и ещё покружиться по вихрастым увалам с пихтами и кедрачом. Зимою, в пургу или оттепель, дежурит на перевалах такая техника.
   Люди живут в плодородной долине издавна и не особо тужат из-за того, что далеко от каких-то там культурных центров, между прочим, в селе процветает хозяйство, всё ещё советского хозяйствования, под названием «Светлая Долина», еле живы и другие, недобитые. Хотя и нельзя сказать, что и до Покровки, почти слившейся с районным центром, не дошёл прогресс: телевидение и интернет имеются. Но, тем не менее…
   Вот, одна такая семья. 
   После работы, когда уже пора и домой, тридцатилетний механизатор Пётр Перепитиев несколько перебрал, вернее, хорошо налился с такими же отчаянными ребятами, но на окраину села, к своей семье, пришёл сам. Выслушав неизбежные упрёки жены, так и не похлебав ничего (еле ворочая языком, молвил, что ничего не хочет), завалился под тёплый бочок своей Светланы, да и сразу заснул. Засопел привычно — это уже констатировала жена.
   Тёмной ночью, ближе к рассвету, раздался нечеловеческий, предсмертный, на непрерывной ноте – визг, и утробный рёв, как будто коровий, - разбудивший не только Светлану, но и ближнего, через огород, одинокого соседа. И резко прервался. Захныкал ребёнок в соседней комнате, второй, постарше, никак не отозвался на высокий пронзительный звук - Пётр воспитывал его по-спартански. Светлана задрожала всем телом, как снутри, так и снаружи. Всё ещё дрожа и трясясь, руки так и ходили ходуном, но она нашла им применение.
   - Петя! А, Петь, просыпайся! Вставай! – Толкала она своими большими руками бесчувственное тело.
   Пётр почмокал в ответ и вновь засопел. Светлана взялась колотить его долговязое гулкое тело по груди, плечам.
   - Да вставай же, ирод! Просыпайся! Я бою-ю-сь, - плаксиво протянула она.
   Пётр понял, что его бьют, но отреагировал только на последнее слово - пошевелился, приоткрыл один глаз.
   - Чё опять стряслось-то? – сиплый голос выдал недовольство.
   - Какой-то шум на улице. Мне показалось, в сарае… чё-та свиньи… Сходи, глянь!
   Пётр полежал ещё, пыхтя, поднялся, сел на кровати.
   - Иди! Иди, говорю!
   Пётр натянул трусы, нашарил ногой тапки, поскрёб голову, почесал спину и, вздыхая и отдуваясь, поплёлся в сени. Нащупал на гвоздике налобный фонарь, включил, напялил на голову.
   Во рту и далее, в глотке – пустыня Сахара: так и жгёт, так и пекёт. Тусклый луч фонаря привёл в кладовку. Плеснул в ковш браги, из логушка. Всосал махом, стоя, крякнул удовлетворённо, присел, подождал, когда торкнет. Долго не заходило, начал уж подумывать, не опрокинуть ли ещё ковшичек. «Ладно, опосля, сначала догляжу, чё там».
   На сходе с крыльца вступил в глубокие утеплённые боты. Идти по воздуху в трусах и майке прохладно, на дворе июнь. В горах поговорка такая: июнь ещё не лето, август уже не лето. Не возвращаться же из-за какого-то кожушка, хоть и идти к сараю в конец огорода. Майка белела в полумраке, светлые трусы раздувало, как паруса – пошли мурашки по шкуре. На горе, в верхушках деревьев, шумел ветер. На востоке небо собиралось светлеть.
   Пётр отметил, странно, дверь в хлев распахнута, кол валяется рядом. Из тёмного проёма пахнуло знакомым, неизбежным. Далеко Пётр не стал вдвигаться. Зачем? Навёл луч на свинскую загородку, не успел вглядеться, фонарь мигнул и тихо устранился от своих обязанностей. Снял с головы сбрую, торкнул с размаху изделием о ладонь – никакой искры, не то, что огня. Хотел заматериться, но услыхал из мрачной глубины толи чмоканье, толи сладкое посапывание, а может и слабое настороженное хрюканье… «Животныи, что с них взять!?»
  Поднял кол, придавил коленом дверь, подпер. Глянул на другой сарай, с коровой и телком. «Вроде, всё в нормах», - подумал. И, с осознанием исполненного долга, резво дошёл до кладовки, накатил ещё ковшичек, вытер рыльце тыльной стороной ладони, осторожно крякнул: «Эх! Хорроша!». Немного подождал.
   - Но, чё там!? – стоя на коленях в кровати, нетерпеливо- испуганным шёпотом спросила Светлана.
   - Да, всё нормально, - вяло зевнул Пётр и полез под одеяло.
   Не успел Пётр разоспаться - тычок в бок.
   - Вставай! Уже семой, пока раскачаисся - управляться надо.
   - Да когда же это кончится-то, боженька ты мой! – разинул рот Петруха традиционно.
   - Када жрать ея мене будешь, - большая супруга, на удивление, сегодня миролюбива.
   Петруха посидел, свесив нос и ноги, поёжился, почесал везде, нашёл тапки. Вёдра, с загодя запаренным комбикормом, ждали в сенях, у порога. Петруха подхватил ёмкости, вынес на крыльцо, присел на влажные, крашеные доски, закурил - выдул струю в небеса.
   Яркое синее небо разгоралось рассветом - таким небо бывает только в горах. Солнца ещё не видно из-за монолитов, но скалы, с красным развевающимся флагом на одной из вершин, на противоположной стороне долины, за рекою, уже выкрашены в золотистый цвет. Село пока в густой прохладной тени.
   Петруха вступил, и, бухая тяжёлыми обутками, пошагал к сараям. По дороге незлобиво сказал петуху, мотавшемуся на заборе - петух выглядел сильно взлохмаченным:
   - Да хватит горлопанить, не видишь, иду. Лучше следи за своими курицами.
   Пнул дрын, дверь распахнулась. «Автоматика, ёптть» - успел подумать, и поднял голову с глазами.
   В открывшемся взору проёме стоял медведь. Самый натуральный: бурый, на задних лапах, пред собою зверь держал в зубах недодранную хрюшко-матку, можно даже сказать – половину свиньи. Петруха сразу понял, что это не подсвинок, и сколько смог (он похолодел и мгновенно почувствовал, как шерсть на его загривке, как у пещерного предка, поднялась) – утробно взревел, и тут же метнул правое ведро с кормом в мишку.
   Светлана увидела из окна, как её мужик, ревя медведем (она это поняла потом) и высоко задирая ноги, несётся по картошке, взметая, паразит, ошмётки ботвы, и в его левой вытянутой руке ведро.
  На работе мужики спрашивали позже:
   - Зачем в огород-то впёрся?
   - Хотел в картохе отсидеться?
   - Поди, обдристался…
   - Да пошли вы все на хер! Посмотрел бы я, куды вы побежали! – орал в сердцах Петруха.
   Медведь рявкнул недовольно, проследил, как бежит человек, и, не выпуская добычи из зубов, покосолапил прочь с усадьбы - к забору. Перелез, хрустнув жердями, и той же дорогою рысцой устремился в горы, не обращая внимания на неистовое пустобрёхство соседской шавки. Отозвались и другие собаки, долго ещё слышались вой и ярость цепных псов.
  Конечно же, у Петра дома в заначке имелись два ружья, о которых он вспомнил не сразу. Но, как вспомнил, сообразил мгновенно, во-первых: в населённых пунктах стрелять нельзя – чуть ли не срок; во-вторых: оружие не зарегистрировано – штраф агроменный и конфискация. Надо ли говорить о том, что законопослушный гражданин воздержался от применения к зверю насилия незаконного.
   На пахоту Пётр не пошёл – вызвал охотинспекторов. Приехали, остановились в напряжённом карауле около усадьбы, вчетвером, со скорострельным оружием.
   - В хлев не пойду, - сразу определился хозяин подворья.
   Серьёзные хмурые мужики в камуфляже посмотрели на Петра; двое, с карабинами наперевес, двинулись к сараю, как на войне, что показывают в кино, по одному просочились в помещение, остальные на изготовке - страховка.
   При свете дня, пробивавшемся сквозь грязное оконце, разглядели специалисты по зверью в дальнем углу двух свинок-одногодок, затравленно смотрящих на чужих дядей с поблескивающими черными палками. Чушки, извазюканные кроваво-грязными остатками от матери, нервно хрюкали и, впоследствии, не хотели есть два дня и две ночи.
   Охотинспекторы пили всю ночь в своём «УАЗике»: бдили службу и охраняли семью Перепитиевых - поджидали медведя. Мало ли, вдруг придёт за детьми свиньи-матери.
   - Матерю он должон прикидать хворостом и прошлогодней травой: пусь подкисает, с тухлинкой она скуснее, - рассуждали государевы охотники.
По раннему утру решили съездить к семьям.
   - К вечеру подъедем, днём он не сунется, не боись, Петуха, - глядя опухшей рожей с мутными глазами на хозяина, засмеялся главный среди них инспектор.
   Утомительно спать сидя, тяжело организму, не отдохнувшему за ночь, тяжко на душе, особенно худосочному водителю УАЗ-469 - Митрофану. Пред въездом на мостик через небольшенькую речку Карагайку Митрофана начало мутить. Кое-как протиснулся между побежавшими навстречу друг другу перилами, на съезде с горба моста машину понесло в сторону, не справился с управлением водитель, съехал в кювет и со всего размаху врезался - раздробил старый, порепанный бетонный пасынок электрического столба. Загудели, заискрились с шипением провода, полились водяные струи с радиатора, движок взвыл и заглох.
   Всё произошло на глазах инспектора ГАИ, старшего сержанта Сергея Голобродова. Инспектор только успел поднять свою зебристую палку, да так и остался стоять…
  Так получилось: толи авария доспелась из-за узкого проезда по мосту, толи с перепуга от увиденной сквозь пелену в глазах полосатой палки – никто так и не понял.
   Инспектор Голобродов стоял на посту спозаранку. Потому, что ещё вчера, его начальник, Горбачёв Михаил Иванович, (возбуждённый медведем и до безысходности убитый отказом молодой любовницы, мало того, он ещё и застукал пьянствующих подчинённых в тайном домике, куда он катил свою подругу. Утром, на планёрке, сказал этим обалдуям, что уезжает с инспекцией на весь день в Лебедевку) - орал, брызжа слюной на собравшихся инспекторов (их, начальников в погонах с большими звёздочками, ещё вчера вызывали в районную администрацию на ковёр и говорили, что у вас, охранителей, медведи ходят по улицам пешком).
   - Если вы, козлы, ещё раз так будете нести службу, я вас, скотов, закатаю на СВО! А кого именно, вы знаете! Все слышали?! Чтобы завтра, как штык! Утром проверю. - Сказал уже тише Михаил Иванович, поняв, что про СВО уже лишнее. - Идите!
   - Дык, эта, Михалваныч, мне на пенсию не сегодня-завтра. Оформляюсь, – напомнил испуганно Голобродов.
   - Ладно, Сергей, иди, там посмотрим, - подождав, когда все выйдут, сказал начальник.

    После обеда Петруха решил добираться в совхоз на своём старом дребезжащем «Москвиче», и попутно завезти Светлану в больницу - она мыла в амбулатории полы и пробирки. Проезжали горбатый мостик, в народе его так и звали, на обочине стоял раскоряченный кран с люлькой, в ней болтались двое раскрасневшихся мужиков, они матерились, на чём свет стоит, натягивая провода на новый столб. Внизу стояли трое работяг в спецовках, они внимательно и активно следили за процессом: сучили руками и подсказывали, как правильно исполнять работу. Особенно старался один: невысокий, подвижной, с пузком, он всё швыркал носом и ширкал, пригибаясь, по бёдрам своими верхонками, они всё сваливались с рук, и кричал наверх:
   - Да, ты не так: ты ево снизу, снизу цапляй и тяни! Тяни сильней!
   - Да пошёл ты…, - отвечали сверху.
    Другие двое электромонтажников беседовали между собою.
   - Чё там, не слыхал, чё с этими… этот столб-то поцалавали?
   - Говорила моя, звонил ей, ни хера с имя не случилось – поцарапались чуток, шишки набили… Трезвые были бы – всем каюк.
   Бригада трудилась с раннего утра. Жара в этот день стояла нешутошная.
   То, что Петруха обделался тогда в огороде… Пока домашние сидели в засаде (жена, всё-таки углядела из окна широкий зад медведя) - переваривали событие, Петруха тихонько прокосолапил, прихрамывая, за сарай, к бочке с дождевой водой, ополоснулся, трусы зарыл в огороде. Всё сделал аккуратно: никто так и не увидел. Правда, осенью, копать картошку никому не позволял, каждое гнездо внимательно изучал на предмет подгнивших тряпок…
   Нашёл ли он трусы – история умалчивает.