Рессентимент

Философское недоразумение, связанное с неверным пониманием понятия рессентимент со временем привело к тому, что имя Ницше довольно часто оказывается в не очень хорошей компании и упоминается в крайне неподходящих контекстах. Традиционно термин рессентимент становится излюбленной темой фашистов или современных крайне-правых и используется для критики как левых, так и просто концепции социального государства. Кажется, что сложился определённый консенсус относительно того, что следует понимать по термином рессентимент, который разделяют как ранние, так и поздние истолкователи Ницше. В их понимании рессентимент — это система ценностей, которую формируют слабые из зависти к сильным, при этом изначально она основана на клевете на сильных, приписывает сильным такие пороки, какими они не обладают. В разных вариациях эту схему используют по-разному, в зависимости от того, кого считать сильными. Если сильными полагается некая высшая человеческая раса, то слабые —  это толпа прочих рас, которая клевещет на высших и от бессилия придумывает какую-то мораль, в которой объявляет все расы равными. Если сильными полагаются сверхбогатые предприниматели, то слабые — это толпа, которая облагает их слишком высокими налогами, когда объединяется в государство. Если первая схема, к счастью, уже изжила себя, то вторая, наоборот, сегодня словно приобретает новую жизнь благодаря политическим процессам, происходящим в США, где традиционно уделялось очень много внимания именно невмешательству государства в экономику.

И всё-таки, изучив наиболее подробно как и в каких контекстах Ницше употребляет термин "рессентимент", я пришёл к выводу, что вышеизложенное, уже устоявшееся понимание этого понятия является в корне неверным. Достаточно открыть книгу "К Генеалогии морали", чтобы увидеть, что сильные у Ницше действительно нередко описываются как злые и жестокие. И эта жестокость не является реакцией не действия толпы слабых. Слабые не клевещут на сильных, когда называются их злыми и жестокими. Например, упоминается любовь сильных господствующих классов к пыткам и казням, особенно во время праздников. Важный момент, Ницше говорит о том, что короли и феодалы прошлых эпох нередко при дворе у себя имели карликов и людей с физическими дефектами, над которыми различным образом издевались ради развлечения. Это всё хорошо описано в книге "Дон Кихот" Сервантеса, отчего Ницше, кстати, называется эту книгу грустной книгой. И эта жестокость не может рассматриваться как реакция сильных на слабых, как попытка защититься от толпы. Допустим, военное насилие или даже публичные казни преступников можно рассматривать как ответное насилие, но издевательства над карликами ради развлечения таким ответным насилием никак быть не может.

Далее, Ницше в этой же книге вовсе описывает способность получать удовольствие от боли другого человека как важную черту человеческой природы, из которой формируется чувство долга, а затем морального долга. Сначала человек получается право пытать должника, который не может расплатиться по долгам, и после пытки он считает долг уплаченным. Садистское удовольствие заменяет денежные выплаты, которые должен должник. Затем это право пытать должника у человека забирает государство, а заимодавец может только наблюдать. Способ наслаждения сменяется. Наконец, на третьей стадии, право пытать должника передаётся от людей богу, церковь утверждает, что все грешники, несправедливые правители и мучители будут мучиться в загробной жизни, а их жертвы получат шанс на вечное блаженство и будут наслаждаться зрелищем страданий грешников в аду. Конечно, религиозная проповедь вовсе не сводится к обещанию такого наслаждения, но такое обещание использовалось для привлечения людей в церковь. Моральный долг в таком случае превращается в обязательство чем-то жертвовать в этом мире ради процветания в загробном мире. Но от этого кажется, будто Ницше утверждает, что только толпа, слабые являются жестокими, но от бессилия реализовать свою жестокость, принимают утешение в виде обещания загробного наслаждения болью своих мучителей. Но дело в том, что сильные не в меньшей, а может и в большей степени способны с садистскому наслаждению.
Вообще, может показаться, что у Ницше толпа сама по себе, уже по определению склонна к формированию альтруистической морали (морали рабов), пусть и от чувства собственного бессилия. Это было бы довольно нетипичное понимание толпы для философии. Скажем, Сократ постоянно говорит о толпе полностью противоположным образом, он утверждает, что толпа порочна, подвержена низким страстям, даже сравнивает её с лошадью, которую нужно укротить. И такое понимание толпы становится общим местом у очень многих мыслителей. И вдруг у Ницше такая порочная толпа словно исчезла, наоборот, главной чертой толпы стала завистливость и альтруистическая мораль. Конечно, это обманчивое впечатление. Безусловно, у Ницше есть такое же представление о толпе, какое было и у Сократа, как о несдержанной, порочной массе. Кроме того, кажется совершенно парадоксальным утверждение Ницше, что Сократ — это философ толпы, а Еврипид — это драматург толпы, тогда как известно, что никто более, чем Сократ, в его время не говорил о необходимости обуздать толпу и привить ей моральные ценности. И никто более резко не критиковал толпу в своих произведениях искусства за её несдержанность и подверженность страстям, чем Еврипид. Сократ как раз был сторонником альтруистической морали, и если, не изобретателем её, то во всяком случае тем, кто впервые в Греции ясно артикулировал необходимость альтруистических моральных ценностей, как любовь к ближнему, самопожертвование себя ради други своя и т.д.. В таком случае это Сократа следовало бы назвать человеком рессентимента, идеологом морали рабов, а вовсе не толпу, которую он всячески порицает.

Ницше неоднократно указывает, что мораль рабов — это альтруистическая мораль, которая наиболее ясно выражена в учении Сократа и затем в христианстве.  Но в таком случае попробуем разобрать, что говорит Сократ в отношении правителей и высшей аристократии. Сократ сталкивался с самыми разными правителями в Афинах, в том числе пережил и 30 тиранов, про жестокость которых всем был хорошо известно. В этом нет никакой клеветы — утверждать, что они были жестокими и злыми. Но Сократ утверждает не только это, он в своих рассуждениях о тирании, к примеру, в диалоге "Горгий" утверждает, что тираны являются намеренно жестокими и злыми. А это уже совсем другое. Ницше утверждает, что сами злые правители вовсе не считали себя злыми, они не считали, что творят какую-то несправедливость, они следовали своими инстинктам. У них возникала какая-то страсть, и они шли к этой страсти, поскольку считали себя в полном праве, и избавлялись от тех, кто становился им помехой. Важно понимать, что древние правители были убеждены в божественном происхождении своей власти, при этом себя считали не орудиями бога, а его членами семьи, потомками или даже такими же богами (например в Египте). Правитель полагал, что боги и природа создали его таким, каков он есть, и если в нём возникла какая-то страсть, то эта страсть также содержит в себе замысел божий. Любая собственная жестокость и похоть правителем рассматривалась как замысел бога, в его глазах она отличалась от жестокости и похоти низких классов общества, которые, по его мнению, не ведут свою родословную от богов. Иными словами, в глазах правителя действие и деятель разделены между собой, и как у дождя и молнии нет автора, так и гнев правителя - это стихийное действие, которое происходит само по себе, без деятеля.

И единственное, что делает тут моралист, будь то философ или ветхозаветный пророк, это приписывает действию деятеля, и тем самым он отрицает такое божественное право правителя на насилие. Если мы будем за морской шторм будем ругаться на бога моря, это тоже будет рессентимент, мы приписываем действию деятеля там, где изначально никакого деятеля нет. Но в этом же нет никакой зависти, мы не завидуем этому воображаемому деятелю. И единственное, что делает тут моралист, будь то философ или ветхозаветный пророк, это он отрицает такое божественное право правителя на насилие. Ветхий Завет полон таких примеров, когда пророки утверждали, что правитель на самом деле не следует божьему замыслу, а, наоборот, он отпал от бога и будет ещё наказан богом за свои деяния. То есть, философ мешает аристократию с толпой, показывая, что жестокость аристократа — это тоже самое, что жестокость крестьянина, что похоть аристократа ничем не лучше похоти безродного слуги. И только в этом смысле Сократ — философ толпы, он отрицает божественную иерархию и низводит аристократию к толпе. То же самое делает и Еврипид через искусство. До Еврипида в греческой трагедии ещё существовало это божественное право, персонажи гневались не так, как простые смертные, их жестокость показывалась другой. Еврипид же впервые показывает жестокость царей и мифических героев, как самое обычное, бытовое насилие, не благословлённое никакими богами. Если у Эсхила Орест после того, как убивает свою мать, получает покровительство самого Аполлона, который защищает его от гнева эриний, то у Еврипида боги уже никак не замешаны в человеческие конфликты. И главная задача заключается в том, чтобы заставить правителей самих поверить, что их жестокость не является священной, заставить их усомниться в собственном божественном праве.

Мораль, создаваемая рессентиментом, не имела бы большой эффективности, если бы это была просто внутренняя мораль толпы слабых или редких философов и пророков. В конце концов, мало ли какие суеверия разделяет толпа, правителю главное, чтобы она при этом не забывала платить налоги и оказывать ему знаки почтения. Весь этот рессентимент может иметь смысл только в том случае, если эта мораль может быть как-то принята правителями, поколебать их изнутри, расколоть душу правителя. Рессентимент, вопреки распространённому заблуждению,  — это не зависть, это навязывание ответственности. Моралист верит, что при определённых условиях у каждого человека можно пробудить угрызения совести, тогда как правители древности, исповедующие так называемую мораль господ, вообще считают угрызения совести вещью лишённой всякого смысла. Угрызения совести означают, что нужно полностью брать на себя авторство всех поступков тела, тогда как правители всегда разделяют это авторство с богами, с божественными предками и с самой природой. На исповеди человек должен объявлять только себя автором всех поступков своего тела, даже если он действовал по приказу или находился в бессознательном состоянии. Перед христианским богом он предстаёт как единственный автор всего совершённого его руками. И этот механизм действует далеко не только на правителей. Опять же, из-за описанной выше иллюзии нам часто кажется, будто рессентимент не применяется для воспитания толпы, хотя как мы знаем из слов Сократа, он как раз советовал применять эту мораль главным образом к толпе, чтобы укрощать её, как укрощают дикую лошадь. Понятно, что Сократ жил при демократии, где толпа — это и есть правитель, в отличии от бесчисленных монархий как внутри, так и за пределами Греции. Но даже у Сократа видно, что моралист, вооружившийся рессентиментом, рассчитывает на несколько разный эффект, воздействуя на толпу и на короля. У толпы моралист пытается главным образом пробудить угрызения совести, которые возможны только при признании себя автором всех поступков своего тела. Но было бы слишком опрометчиво рассчитывать на такой же эффект у короля. Толпа часто представляет людей бедных или, во всяком случае, ограниченных в своём богатстве, человек толпы уже в силу этих причин не может реализовать все свои желания, поддаться всевозможным капризам и соблазнам. Король же в древнем обществе имеет физическую возможность предаваться удовольствиям, сколько ему вздумается, отсюда рождается утверждение о том, что власть развращает. Поэтому моралист тут рассчитывает не на угрызения совести, а лишь на то, что правитель усомнится в божественном происхождении своей власти. Это ещё не угрызения совести, но уже очень важный шаг к свержению тирании.

По этой причине древние правители часто всячески преследовали рессентиментных пророков и философов, даже если те не бунтовали лично против их власти. Даже если пророк не поднимает голос против правителя, он всё равно в целом отрицает инстинкт, как самостоятельное поведение, и косвенно это касается правителя. Инстинкт является акцией, как утверждает здесь Ницше, а рессентимент является реакцией на него. Правителю всегда мало было просто устранить нежелательного пророка, Библия полна историй, когда правитель пытается именно заставить пророка отречься, отказаться от утверждения, будто бы он действует по божественному благословению. Для этого использовались самые изощрённые пытки и угрозы, но если пророк не отрекался от своего бога, то это серьёзно подрывало уверенность правителя и его окружения в божественном происхождении его власти. Даже если пророка в итоге убивали, но он не отрекался, то это ставило под сомнение божественное происхождение власти правителя. Такие пророки становились мучениками и героям в устах народа. И только здесь народ появляется как субъект, через пророка, через почитание неотрёкшегося мученика народ впервые обретает свою политическую субъектность.

Но Сократа приговорил вовсе не жестокий тиран и даже не 30 тиранов, смертный приговор ему вынесли демократические Афины посредством народного голосования. И все его моральные наставления были обращены по большей части именно к толпе. Это, как может показаться, вообще ставит под сомнение оптику Ницше. Но, конечно, Ницше эти факты учитывает. Вообще, рессентимент пророков и философов в "К генеалогии морали" назван творческим рессентиментом, это уже более сложная форма рессентимента, которая не является в полном смысле реакционной. Но реакция заключается не зависти, а в приписывании господствующим классам авторства всех поступков их тел.  Философ через такую реакцию создаёт новые ценности, он продвигает вперёд науку, занимаясь, например, математикой и картографией, цель этого творчества — сделать мир более разумным, создать обстоятельства, в которых люди, видя практическую пользу философа, будут внимать  и его моральным проповедям. Или, такие философы как Диоген показывают людям образец простой жизни и то, что удовольствие от жизни можно получать куда более простыми путям, если взять на себя авторство поступков своего тела. О таком творческом рессентименте Ницше пишет довольно мало, очевидно, полагая, что о нём достаточно уже сказано в Библии и в диалогах Платона. По большей части он говорит о более старом, реакционном рессентименте,  присущем людям из толпы до всяких философов и пророков.

Представим себе, как будет работать такой реакционный рессентимент до того, как он начинает создавать моральные ценности. Здесь как раз ошибочный нарратив про зависть держится прочнее всего. Слабые завидуют сильным и обзывают их жестокими и злыми. Но нет, здесь работает та же самая логика, что и с творческим рессентиментом, зависть выступает лишь её первым двигателем, она делает первый толчок. Здесь слабые также приписывают господствующим классам, что те именно намеренно являются злыми и жестокими. Это может стать легитимацией восстания, если соберётся критическая масса верящих в то, что господствующий класс состоит из мерзавцем, которых интересуют только плотские удовольствия и личное богатство. Такой революционный рессентимент уже более непримирим к господствующим классам, но более снисходителен к людям из низших классов, более того, человек из низкого класса часто в своё оправдание говорит: "я - человек маленький, что я могу поделать". Тем самым он говорит, что внешние обстоятельства распоряжаются им, как ветер сухим листом, и он не имеет ни достаточно богатства, ума и здоровья, чтобы этому сопротивляться. Философ и пророки всё-таки требовательны к себе, они и от себя требуют авторства поступков своего тела, угрызений совести, исповеди. При этом для философа даже не является оправданием, если он ведёт бедную жизнь и не имеет крепкого здоровья. Реакционный рессентимент всегда делает исключение для источника рессентимента. "Сильные и богатые являются авторами поступков своих тел, я — нет". Ведь сильные и богатые якобы имеют выбор, имеют ресурсы, но выбирают не моральное поведение. При этом слабые могут не отрицать божественное происхождение элиты, а даже использовать его для подкрепления своего рессентимента. Это можно назвать рессентиментной паранойей, которая заключается в вере в то, что враги или господствующие классы могут каким-то особым, магическим способом следить за людьми, подслушивать их и выявлять нелояльных. При появлении информационных технологий, мобильных телефонов и интернета эта паранойя стала опираться не на магию, и потому основания её стали более прочными. Такая рессентиментная паранойя присуща многим сотрудникам спецслужб, это можно назвать их профессиональной деформацией. Они часто верят, что враг не просто жесток, а намеренно жесток, и ещё имеет какие-то сверхъестественные способности к подслушиванию, подглядываю, к проникновению во все сферы жизни. Отсюда рождаются разнообразные популярные сегодня теории заговора.

В отличии от реакционного, параноидального рессентимента, с моральным рессентиментом правители могут заключить определённое перемирие, что наблюдалось на протяжении истории множество раз. В этот момент правитель перестаёт пытать и убивать пророков, а, наоборот, признаёт их и делает официальной церковью. Но это не означает, что пророки продались и продали свою идею. Когда правитель признаёт рессентиментную церковь в качестве главной государственной, он тем самым ставит под сомнению божественное происхождение своей власти. И теперь это сомнение будет сопровождать его постоянно, на протяжении всего его правления. Те правители, что не желали отказываться от божественной иерархии, как правило, не делали одну церковь главной, наоборот, активно пользовались конкуренцией жрецов разных религий между собой. Веротерпимость при диктатуре может стать важным инструментом власти. Разумеется, есть ещё культы, где почитаются предки и божественные покровители правителя, и у этих культов есть свои служители культа, но они не являются в полном смысле рессентиментными жрецами, и в любой момент могут превратится из служителей культа в светских чиновников. Например, в Римской республике человек мог занимать должность понтифика какое-то время, а потом возглавить армию и пойти завоёвывать Галлию, как сделал Юлий Цезарь. Здесь правители, в данном случае сенат и римский народ, ещё не сомневаются в божественной иерархии. А вот когда главной церковью становится христианство, сомнения в своей богопомазанности становятся постоянными спутниками правителя. При этом, важно понимать, что если он сомневается, это вызывает сомнения и у подданных, и не только среди близкого окружения. Это подогревает реакционный рессентимент революционной части толпы. Логика тут очень проста. Если сам правитель сомневается в божественной иерархии, значит, его жестокость не является священной, а является обычной корыстью и вполне себе земной яростью, в которой он является автором. И вот тут правителю как раз становятся нужны жрецы и пророки. Они становятся теми, кто могут успокоить назревающее народное восстание, они в случае необходимости могут перед народом подтвердить божественную иерархию правителя. То есть, жрецы одновременно самого правителя заставляют сомневаться в этой иерархии и заставляют народ верить в неё. Здесь вовсе не жрецы, а правители оказываются в ловушке. Они бы хотели избавиться от жрецов, но теперь больше не могут этого сделать, поскольку без жрецов они не могут справиться с народным восстанием. С ними плохо, без них тоже плохо.
 
Понятно, что рессентиментные представители толпы могут воспринимать такую роль жреца совсем по-другому, и часто, как мы видели во многих революциях, воспринимали в точности до наоборот. Жреца выставляли своего рода предателем, тем, кто продался, а церковь рассматривалась лишь как инструмент власти господствующего класса. Маркс, к примеру, только так и рассматривал церковь, и все марксисты после него считали именно так. Якобы, армия существует для силового подавления, а церковь для одурачивания народа.  Правда, Маркс всё-таки допускает некоторую глубину у церкви, поскольку полагает, что церковь может обманывать людей, потому что они сами хотят обманываться, потому что в этом самообмане видят утешение в условиях классового угнетения. В целом он разделял точку зрения Фейребаха на то, что религия несёт в себе истинные, общечеловеческие ценности, но в отчужденной форме, и служители церкви могут обманывать, лишь когда указывают на невозможность воплощения общечеловеческих ценностей в земной жизни. И задача здесь заключается не в том, чтобы поддержать революционный пыл народных масс и всеми средствами учинить революцию. Нет, Маркс ещё указывает (если рассуждать в терминах Ницше) на возможность превращения реакционного рессентимента в творческий. То есть, революция, которая преследует цель только свержения режима, по его мнению, представляет собой тупик, а вот если она имеет ещё творческие цели и в конечном итоге пытается воспитать народ так, чтобы он себя считал автором и господином истории, то тогда революция будет прогрессивной. Правда, Маркс так и не определился, в какой степени подобное воспитание масс должно происходить до революции, а в какой степени после. Из-за этого марксисты разделились уже при жизни Маркса, и одни считали, что сначала через демократические институты нужно максимально повысить осознанность народа, дать народу почувствовать себя автором истории, а уже затем совершать революцию. Другие, как большевики, напротив, полагали, что сначала нужно ввязаться в драку, а уже затем, в случае успеха, заняться воспитанием народных масс. Может показаться, что на сделку с государством идут только первые марксисты, тем самым они заменяют жрецов и пророков, и начинают играть в новой системе ту же самую роль. Они внушают правителям сомнения в собственной богопомазанности, или, в случае капитализма, сомнения в невидимой руке рынка, иными словами, сомнения в том, что жадность капиталиста является естественной природной предрасположенностью и служит общему благу. С другой стороны, эти же умеренные марксисты при случае могут успокоить народное восстание, поэтому они нужны капиталистам.

Но и у большевиков тоже может сформироваться своего рода сделка с сильными мира сего, и она в конечном итоге сформировалась, но здесь последовательность событий была другая. Освободив пламя народного гнева, большевики очень рано обнаружили, что замысел воспитания осознанности народных масс снова и снова проваливается. Рессентимент, как и прежде, остаётся реакционным, восставший народ отказывается брать на себя авторство поступков своих тел и назначать себя автором мировой истории. Это видно на многочисленных вспышках стихийного насилия, саботажа, воровства, перегибов на местах и даже в произволе некоторых представителей органов государственной безопасности. Также это хорошо было видно на выборах в советы. Советы какое-то время были своего рода способом замера общественного мнения для большевиков, они вели своего рода статистику того, из каких партий и социальных классов люди занимают должности в советах. И с горечью для себя большевики замечали, что депутатами советов слишком часто являются представители умеренных марксистов, то есть тех, кто изначально были за сделку с капиталистами, или представители бывших привилегированных классов. Из-за этого большевики начинают вводить определённые квоты,  так, теперь определённое число депутатов в каждом совете теперь должно быть от партии большевиков, определённое число должно быть из бедноты и из рабочего класса. Но и эти новые советы поддерживают в качестве лидера страны человека, который предлагает построение социализма в отдельно взятой стране — Сталина.

Отказ от приоритета мировой революции и лозунг о построении социализма в отдельно взятой стране — это явная капитуляция, а вовсе не предательство, как утверждает Троцкий. Это был показатель того, что проект воспитания народных масс провалился. Последующая диктатура Сталина стала логичным следствием этого, он всегда был умеренным, но показательно то, что к власти его привела как раз борьба с умеренными. Этого Троцкий никак не мог увидеть, поэтому утверждал, что Сталин был просто предателем и могильщиком революции. В своём известном обращении к съезду он подмечал, что система всё больше деградирует к диктатуре, поскольку всё больше секретарей партии назначаются из центра, из центрального комитета. Устав партии при этом указывает, что местных секретарей партии должны выбирать сами местные члены партии, и только в чрезвычайных обстоятельствах их могут назначать из центра. Вместе с тем, Троцкий отмечает, что даже в годы гражданской войны и военного коммунизма секретарей меньше назначалось и больше выбиралось, чем теперь в мирное время, в годы НЭПа. В этом он усматривает прямое предательство. Далее, местные секретари партии занимаются контролем выборов в советы, именно они следят за соблюдением квотирования, отменяют классово неблагонадёжных кандидатов и утверждают благонадёжных. Затем, после выборов эти депутаты проявляют лояльность к секретарям партии, а, значит, к центральному комитету партии, и когда приходит время советам назначать правительство страны, они будут назначать то правительство, которое предложит им ЦК партии. Троцкий предсказывает, что в конечном итоге это приведёт к тому, что верхушка партии оторвётся от народа и превратится в самостоятельный чиновничий класс, который в конечном итоге захочет вернуть частную собственность и тем самым демонтирует советскую власть, утвердив свою секретарскую, уже официально ни перед кем неподотчётную власть.

И хоть это предсказание Троцкого в итоге сбылось в точности, я бы всё-таки хотел посмотреть на вещи немного под другим углом, как бы снизу вверх. Что если каждый раз, когда секретарей партии не выбирали местные члены партии, а назначали сверху из ЦК, это действительно были чрезвычайные обстоятельства? То есть, революционный народ после гражданской войны, в которой он победил, не усиливает свою субъектность, а, наоборот, пытается всячески уклониться от такой субъектности. Во время гражданской войны и мобилизации всех ресурсов уклониться было сложнее, поскольку под угрозой была сама революция. Теперь же, когда угроза уменьшилась, народ-победитель вдруг начинает отклоняться от субъектности, а на выборах в советы выбирать умеренных. Чтобы уменьшить количество умеренных среди депутатов, усиливается партийный контроль за выборами, секретари партии начинают тщательно следить за кандидатами. Но если секретарей выбирают местные партийцы, то туда также часто попадают умеренные, ведь численность партии существенно выросла после революции, и в ней оказалось много тех, кто даже в Первой Мировой войне воевали за империю, даже те, кто воевали добровольцами. Поэтому руководство партии вынуждено всё чаще не выбирать, а назначать секретарей, которые будут контролировать выборы в советы, которые в конечном итоге будут выбирать правительство страны. В итоге оно добивается своего, и министрами в правительстве становятся исключительно те, кого не эти должности рекомендует ЦК партии, но сам лидер партии, её генеральный секретарь провозглашает умеренный лозунг о построении социализма в одной отдельно взятой стране.

Такое противоречие и последующее усиление личной власти Сталина можно рассматривать, как признание главы коммунистов провала проекта воспитания масс. Даже секретарская диктатура и тщательный подбор депутатов советов — это было только временное решение, со временем народное отклонение от субъектности всё равно проявится. Всё, на что оставалось рассчитывать коммунистам, это то, что время и репрессии сделают своё дело и вырастят своё поколение коммунистов. Вся политика, проводимая Сталиным — это не последовательная линия, а колебания между реальным провалом воспитания масс и попытками всё-таки следовать изначально заданному курсу воспитания субъектности у народа. В конце концов, эти колебания оформились даже в философии в виде специфически понимаемой диалектики. Ключевой её тезис, озвученный Сталиным, заключается в том, что по мере приближения к социализму классовая борьба не ослабевает, а усиливается. Почему по мере приближения к социализму народ всё больше пытается уклониться от субъектности и всё больше переложить ответственность на сильных мира сего? Должно же быть наоборот.

Обычно этот тезис Сталина объясняют так, что мировой капитализм осознал угрозу социализма и теперь стал более бдительным к борьбе со своими политическим оппонентами. Сам Сталин объясняет этот тезис именно так. Но по факту мы видим, что насилие возрастало не в капиталистическом мире, в СССР, где масштаб репрессий нарастал. Это объяснялось необходимостью бороться против агентуры капитализма в стране. Но уже после смерти Сталина коммунистическая партия реабилитировала подавляющее большинство репрессированных, и тем самым она признала, что они были невиновными, а все обвинения в шпионаже и в пособничестве врагу были попросту сфабрикованы.  И тогда тезис Сталина будет означать совсем другое. Объяснение этого тезиса Сталина может быть только одно. Сама идея устроить революцию, а затем воспитать народ в творческо-рессентиментом духе была почему-то ошибочной. Из-за этого может показаться, что правы были всё-таки умеренные социал-демократы, которые пошли на сделку с капитализмом и в итоге со временем получили от капитализма почти всё, чего хотели: всеобщего избирательного права, освобождения колоний, высоких доходов населения. Тем не менее, они в итоге не совершили своих революций, а остановились где-то поблизости. Это говорит о том, что в рамках капитализма воспитание народа в творческого-рессентиментном духе тоже происходит не по плану. Многие  политики остаются на стадии реакционного рессентимента, на выборах избиратели голосуют за политиков, которые манипулируют на их паранойе и на теориях заговора, как в США и в России. В России после распада СССР, предсказанного Троцким, сложилась интересная ситуация. Если вы попытаетесь поговорить с первым встречным на улице, с людьми самыми, что ни на есть из народа, то услышите от них самый крайний скептицизм в отношении властей. Чиновники воруют, врут, нарушают собственные обещания — это утверждают обычные избиратели или даже те, кто разочаровались в выборах. Но из этого они зачастую не делают вроде бы логичного вывода о необходимости восстания против этих властей. Наоборот, они говорят, что "был бы я на их месте, то скорее всего, делал бы тоже самое". Народ, во всяком случае, его существенная часть чувствует удивительное единение с властью, они разделяют общую паранойю, общие теории заговора и убеждены, что настоящие хищники находятся не внутри страны, а где-то за её пределами, в каких-то тайных мировых организациях, куда российскую элиту по какой-то причине не принимают.

 Советский народ буквально разделён на две части. Одна часть, сосредоточенная преимущественно в России считает, что коммунистическая партия после Сталина предала идею коммунизма и была либо обманута коварным врагом, либо совершила намеренную измену. Они считают, что реабилитации политических заключённых были ошибкой, поскольку репрессированные люди действительно были шпионами или скрытыми пособниками врага. Освобождение их рассматривается как акт прямого предательства. Другая часть советского народа, сосредоточенная сегодня преимущественно в Украине, наоборот, считает, что ошибался Сталин, репрессированные люди чаще всего не были врагами, но в Украине не могут объяснить репрессии Сталина как системный процесс и смотрят на него только как на тиранию и личную паранойю Сталина.

Выход из этого затруднения как раз показывает Ницше с его пониманием рессентимента. Он не случайно уделяет больше внимания именно реакционному рессентименту, более того, настаивает, что в целом всякий, даже творческий рессентимент представляет собой реакцию, хотя все просветители были убеждены, что они как раз несут прогресс. То есть, моралисты, философы и пророки никогда не считали себя реакцией, они всегда считали себя именно активными подвижниками, а тиранов и плохих правителей реакционерами, поскольку они следуют своим порокам, инстинктам, они не свободны, и потому как реакционеры они против свободы. Ницше показывает, что сами эти правители считали как раз иначе, они полагали себя подвижниками, подвигнутыми божественной иерархией на правление.  Казалось бы, какое это имеет значение, если в конечном итоге, мир становится лучше, когда философы подвергают сомнению такую божественную иерархию, и в конечном итоге, это нередко приводит к свержению тирании? Но Ницше настаивает, что многие правители были оболганы, оклеветаны философами, и это касается не только мотивации правителей, но также и их биографии. И вот эту последнюю ложь Ницше подмечает изначально как филолог. Биографии выдающихся людей часто повторяют один и тот же сценарий: хороший человек, постепенно превратившийся в жестокого тирана. Сценарий развращения власти. Историки-моралисты вроде бы признают выдающиеся достижения Юлия Цезаря или Александра Великого, но вместе с тем утверждают, что и их власть тоже развратила и превратила в тиранов. Более того, это утверждали даже философы, которые были современниками этих исторических деятелей, как Катон Младший или Каллисфен. Первый воевал против Цезаря и покончил с собой, понимая, что проиграл, второй организовал заговор против Александра с целью его свержения и за это был казнён. Драматизм этих событий перекликается с драматизмом Сократа, когда греческая демократия выносит ему смертный приговор.

К счастью, мы сегодня можем читать сочинения самого Юлия Цезаря и составить представление, как он понимал мир. Разумеется, философы и рессентиментные историки часто называют эти сочинения просто пропагандой, якобы Юлий Цезарь обеляет себя и очерняет своих политических и военных противников. Но даже если элементы пропаганды там присутствуют, заметки Цезаря этим не исчерпываются. В частности, там встречаются утверждения, которые вообще редко можно увидеть в каких-то мемуарах, и я не могу вспомнить ни одного успешного полководца, которых в своих мемуарах писал что-то подобное. Цезарь много раз повторяет мысль, что на войне невозможно просчитать всё, многое всегда будет зависеть от случайных обстоятельств. Да, это хорошее оправдание для неудачного полководца, который проиграл и теперь оправдывает себя тем, что невозможно просчитать каждую случайность. Но Цезарь не проигрывал войн, он был феноменально успешным полководцем. Из-за необходимости действовать быстро Цезарь часто имел меньшую численность армии, чем его противник, имел меньше ресурсов, как хорошо видно в Галлии, в войне с Помпеем, в Египте и в Испании. Особенно показателен пример войны с Помпеем, где между собой сражались римляне, то есть воины с одинаковой тактикой, одинаково обученные и с одинаковым менталитетом, только у Помпея численность армии была почти в два раза больше, было больше ресурсов и больше политической поддержки сенаторов. И всё-таки, победителем в этой войне вышел Цезарь. И ещё более показательно то, что один из самых успешных генералов Цезаря в Галлии — Тит Лабиен после Галльской войны перешёл на сторону Помпея и во всех последующих войнах воевал против Цезаря. Он знал Цезаря, он воевал под его командой, но каждый раз, сражаясь на стороне численно превосходящего войска, Лабиен вместе с прочими всё равно терпел поражение.

Здесь рессентиментный биографический нарратив совершенно рассыпается. Чтобы иметь чёткую динамику, где хороший человек превращается в тирана, мы должны исключить влияние случайных обстоятельств или, хотя бы тот человек, о котором мы пишем биографию, должен  исключать влияние случайности. Когда правитель эволюционирует в сторону большей жестокости, то есть, эволюционирует в сторону более бессознательного поведения, больше поддаётся своим инстинктам, то тут ещё не допускается значительная роль случайности. Инстинкт здесь — это не случайность, это просто другой режим детерминизма. Теперь поведение человека определяется его волей к выживанию и удовольствиям, а не волей к свободе (понимаемой как освобождение от рабства страстей). Если он не получает удовольствия, он расстраивается и проявляет нетерпимость и жестокость. Но если инстинкт — это ещё и случайность, несводимая к какой-то закономерности, то связь между неудовольствием и жестокостью разрывается. Когда Цезарь всё-таки терпит тактическую неудачу, он говорит, что это случайность, а не впадает в ярость из-за того, что у него отняли удовольствие. С другой стороны,  поражение Помпея Цезарь также частично относит к случайности, да и вообще, свои мемуары он пишет уже после войны, когда все его тактические неудачи сполна были искуплены победами стратегическими, и поэтому упоминание случайности никак не может служить оправданием неудач.

Очень часто комментаторы упускают из внимания, что Ницше совершенно по-новому, не по христиански и не по дарвиновски понимает инстинкт. «Поскольку всякий инстинкт неразумен, "полезность" для него не имеет значения. Всякий инстинкт, действуя, жертвует силой и другими инстинктами; в конце концов его тормозят, иначе он разрушил бы все своим расточительством. Итак, "неэгоистическое", жертвенное, неразумное не представляет собой ничего особенного - оно общее у всех инстинктов, они не думают о пользе целого ego (потому что вообще не думают!), они действуют "против нашей пользы", против ego, а часто и за ego - в обоих случаях невинно!» [Ф. Ницше, "Воля к мощи", 372]   . То есть, для него инстинктивное поведение в значительной степени связано со случайностью. И в таком случае, в конечном итоге, инстинктивное поведение направлено вовсе не на выживание и самосохранение, а на растрату себя. Хотя, у человека, в отличии от прочих животных, инстинкт устроен несколько сложнее, поскольку человек отпал от дикой природы, и у него действительно часто может преобладать инстинкт как воля к выживанию и самосохранению. Только высший человек, как Юлий Цезарь, может пробудить в себе изначальный инстинкт растраты. Инстинкт выживания действительно можно назвать рабством страстей, и тогда свободой будет именно стремление к осознанности, которое предлагает рессентимент. И всё-таки, стремление к свободе не может быть реакционным, Ницше же утверждает, что изначально за рессентиментом стоит не стремление к свободе, а именно реакция, стремление оклеветать сильных мира сего. Сильные, даже если они представляют самых жестоких тиранов и деспотов древних царств, в какой-то мере всё равно зависели от случайных обстоятельств, даже если сами этого не признавали. А они действительно часто сами этого не признавали, и поэтому были чувствительны к пропаганде философов и пророков. Они сами не осознавали, насколько они зависят от случайности, несводимой к какой-то закономерности, а свою власть рассматривали как божественную закономерность, свой инстинкт рассматривали как божий замысел, своё удовольствие, как божью волю. Но совсем другое дело такие личности, как Юлий Цезарь, которые ссылаются на случайность и потому остаются совершенно нечувствительны к пропаганде рессентимента. Философам ничего не остаётся, кроме как просто игнорировать те факты и утверждения, как утверждения Цезаря и случайности, а то и вовсе считать это фальсификацией. Ведь иначе у них просто нет языка для описания таких личностей.

Только это позволяет нам понять то глубокое противоречие, которое разделяло коммунистическую партию СССР. Ни Сталин, ни те, кого оно репрессировал, ни те, кто их потом реабилитировали не были в полном смысле предателями. Все они были заложниками моральной интерпретации. Все случайности они объясняли как закономерности, любые действия противника и собственно народа воспринимали как осознанные. Вожди коммунистической партии делали тоже самое, что ветхозаветные пророки - приписывали действию деятеля, и в этом заключалась причина их ошибок, которые они повторяли снова и снова. Современная паранойя и массовая вера избирателей в теории заговора также проистекают из ловушки философской интерпретации. Люди сталкиваются с различными случайными событиями, рессентиментная пропаганда говорит им, что эти случайности — это часть какой-то закономерности. Но они не могут объяснить каждую случайность, как часть закономерности, отчего люди придумывают свои, нередко конспирологические интерпретации событий. Более того, такая невозможность философов и политических экспертов объяснить все случайности как часть закономерности, народ воспринимает уже как какой-то заговор. Эксперты теперь кажутся им коррумпированными и связанными с какими-то тайными международными организациями, поэтому они якобы манипулируют и не говорят правду. Поэтому, люди не до конца верят экспертам и философам, они не верят в ту часть проповеди, которая говорит, что нужно брать авторство поступков своего тела на себя и только себя считать ответственными. Часть избирателей всегда будет отказываться от такого навязанного авторства и воспринимать это не как свободу, а как манипуляцию коррумпированных экспертов. И, разумеется, это формирует тотальное недоверие этой части избирателей к господствующему истеблишменту. Тут нет ничего удивительного в том, что эта часть избирателей будет голосовать за политиков вроде Трампа и Путина, которые манипулируют на их вере в теории заговора и вместе с тем себя противопоставляют господствующему истеблишменту. Последствия этого могут быть самыми ужасающими, особенно в мире, где есть ядерное оружие, и я всё больше убеждаюсь, что возвращение к Ницше и к его пониманию инстинкта — это фактически единственный конструктивный выход из сложившейся ситуации.