Лекция 16. Часть 1

          Лекция №16. Тихий разговор на пороге: Дипломатия слуги и игра господина


          Цитата:

          — Одни. Наверху приготовить?
          — Дарье Александровне доложи, где прикажут.
          — Дарье Александровне? — как бы с сомнением повторил Матвей.
          — Да, доложи. И вот возьми телеграмму, передай, что они скажут.
          «Попробовать хотите», понял Матвей, но он сказал только: — Слушаю-с.
          Степан Аркадьич уже был умыт и расчёсан и сбирался одеваться, когда Матвей, медленно ступая поскрипывающими сапогами, с телеграммой в руке, вернулся в комнату. Цирюльника уже не было.
          — Дарья Александровна приказали доложить, что они уезжают. Пускай делают, как им, вам то есть, угодно, — сказал он, смеясь только глазами, и, положив руки в карманы и склонив голову на бок, уставился на барина.


          Вступление

         
          В самом начале романа Толстой погружает читателя в совершенно особую атмосферу, где семейный хаос только что разразившейся драмы соседствует с незыблемостью заведённых с утра порядков. Этот хаос, вызванный изменой Стивы Облонского и отчаянием его жены Долли, не отменяет, однако, привычного течения жизни, особенно в той её части, которая касается утреннего ритуала пробуждения и одевания главы семейства. Центральное место в этом тщательно прописанном ритуале по праву занимает фигура камердинера Матвея, который выступает не просто безмолвным исполнителем воли господина, но его доверенным лицом и прирождённым домашним дипломатом. Именно в коротком, на первый взгляд совершенно бытовом диалоге о приезде сестры Анны и о судьбе принесённой телеграммы с необычайной полнотой раскрывается вся сложная система их отношений, построенная на полунамёках и взаимопонимании. Мы становимся свидетелями того, как перед нами предстают не просто условный слуга и его господин, а скорее два давних соучастника, которые схватывают смысл происходящего буквально с полуслова и даже с одного взгляда. Толстой с поистине виртуозной точностью передаёт этот немой язык интонаций, пауз и едва уловимых движений, заставляя читателя внимательно вчитываться в каждую реплику. Анализируемый сегодня отрывок представляет собой своеобразную микромодель социальной иерархии и одновременно блестящий пример её преодоления через подлинную человеческую близость, возникающую за долгие годы совместной жизни. Пристальное чтение позволит нам сегодня рассмотреть, каким образом через самую обыденную, казалось бы, бытовую сцену постепенно проступают глубинные законы того мира, который создаёт на страницах романа великий писатель.

          Утро Степана Аркадьевича, несмотря на тяжёлый семейный кризис, начинается с его привычной и давно отработанной попытки забыться, отвлечься от гнетущих мыслей, целиком погрузившись в сиюминутные, насущные потребности дня. Он предпочитает жить, следуя этой нехитрой философии, то есть искать спасения и успокоения в повседневной, хорошо знакомой рутине, которая не требует от него душевных затрат. В этом стремлении забыться Матвей становится для него не просто человеком, подающим одежду или бритвенные принадлежности, но своеобразным зеркалом, в котором отражается его собственное непростое положение и те варианты выхода из него, которые пока ещё только смутно брезжат в сознании. Диалог о том, где именно приготовить комнату для ожидаемой гостьи, сестры Анны, на самом деле является тонкой и очень ответственной проверкой, которую барин бессознательно устраивает своему слуге. Стива проверяет, на чьей стороне в этом семейном конфликте находится Матвей, можно ли на него полностью положиться и доверить ему роль посредника в столь деликатном деле. Ответ Матвея с его нарочитым, подчёркнутым сомнением, с его вопросом «Дарье Александровне?» — это не что иное, как тонкая психологическая игра, виртуозно демонстрирующая его безграничную лояльность барину. Он всем своим видом показывает, что прекрасно понимает всю щекотливость сложившейся ситуации и, несмотря ни на что, готов исполнять любые, даже самые непростые, приказания своего господина. Таким образом, эта, на первый взгляд, совершенно рядовая сцена вводит нас в особый мир, где даже самые простые и обыденные слова оказываются наполненными скрытым, а подчас и очень глубоким смыслом.

          Семейная драма Облонских, которая столь подробно и ярко описана в самых первых главах романа, служит тем необходимым и очень важным фоном, на котором только и может быть до конца понят и оценён этот тихий утренний разговор. Долли, узнав об измене мужа, заперлась в своих комнатах, дети предоставлены сами себе и в растерянности бегают по дому — привычный, казавшийся незыблемым мир семьи рухнул в одночасье, превратившись в руины. Стива, несмотря на всю катастрофичность своего положения, изо всех сил пытается сохранить внешнее, видимое спокойствие и, как ни в чём не бывало, продолжает следовать раз и навсегда заведённому распорядку дня, будто ничего особенного не произошло. Матвей, будучи прекрасно осведомлён о случившейся ссоре и её разрушительных последствиях, ведёт себя с подчёркнутой, даже несколько утрированной почтительностью, которую, впрочем, смягчает едва заметной, чисто человеческой иронией. Именно он первым сообщает барину о визите настойчивого извозчика, тем самым деликатно намекая на необходимость решать и вполне прозаические денежные вопросы, связанные с долгами. Затем, чуть погодя, он же приносит долгожданную телеграмму, которая и становится тем самым предметом их дальнейшего, полного скрытого смысла, дипломатического торга. Вся эта утренняя сцена, от начала и до конца, виртуозно построена на сплошных полунамёках и недомолвках, понятных до конца только им двоим — барину и его верному камердинеру. Толстой с удивительным мастерством показывает, как глубоко личные, почти родственные отношения способны пронизывать даже самый строгий и, казалось бы, незыблемый регламент дворянского быта, внося в него живую человеческую ноту.

          Выбранная для нашего пристального анализа цитата представляет собой подлинную вершину, смысловую кульминацию этого утреннего «немого» диалога между господином и слугой. Она начинается с внешне совершенно делового, лишённого всякой эмоциональной окраски вопроса о том, где именно разместить гостью, чтобы затем прийти к финальному, полному глубокого молчаливого понимания итогу. Стива, получив через Матвея сухой и жёсткий отказ жены даже принять телеграмму, не показывает и виду своего глубочайшего отчаяния и растерянности, продолжая вести себя так, будто ничего особенного не происходит. Матвей, возвращаясь с этим убийственным для барина ответом Долли, всем своим видом и теми немногими словами, которые он произносит, старается дать своему господину хотя бы слабую надежду на благополучный исход. Та самая фраза «образуется», которую он обронил чуть ранее, теперь находит своё полное подтверждение во всей его спокойной, уверенной и даже несколько фамильярной манере держаться. Смех «только глазами» становится в этой сцене своеобразным символом их тайного, негласного союза, направленного против всех внешних невзгод и семейных потрясений. Этот, казалось бы, небольшой эпизод является не просто яркой и запоминающейся бытовой зарисовкой, но самым настоящим ключом к пониманию глубинного характера Степана Аркадьевича Облонского. Мы начинаем отчётливо видеть, что его жизненная философия, основанная на стремлении к полному «забвению» всех проблем, находит себе прочную и надёжную опору в безграничной преданности и житейской мудрости таких людей, как его камердинер Матвей.


          Часть 1. Первое впечатление: Читатель в неведении о тайных знаках

         
          Для читателя, который только что открыл роман и ещё не успел как следует освоиться в мире его героев, этот диалог между барином и слугой поначалу кажется совершенно простым и лишённым какого-либо глубокого подтекста. Мы ещё не знаем всех обстоятельств произошедшей накануне ссоры, но по отдельным деталям уже начинаем смутно чувствовать то сильное напряжение, которое буквально витает в воздухе. Вопрос Матвея «Одни. Наверху приготовить?» на этом этапе нашего чтения звучит как самое обычное, рутинное служебное уточнение, каких в разговоре господина со слугой может быть множество. Последующий же приказ Стивы непременно доложить об этом жене, Дарье Александровне, кажется читателю довольно странным, ведь из предыдущих глав мы уже хорошо знаем, что супруги находятся в состоянии тяжёлой ссоры. Сомнение, с которым Матвей переспрашивает «Дарье Александровне?», на первый взгляд воспринимается как совершенно естественная и даже единственно возможная реакция слуги на столь необычное распоряжение. Мы пока не в силах уловить всей той глубины иронии и той тонкой психологической игры, которая скрывается за этим коротким обменом, казалось бы, ничего не значащими репликами. Слова автора о том, что Матвей мгновенно «понял» истинный замысел своего барина, остаются для нас на этой стадии чтения полной загадкой, требующей своего разрешения. Наивный, неподготовленный взгляд фиксирует пока лишь самую внешнюю, лежащую на поверхности канву событий: барин отдаёт какие-то распоряжения, а верный слуга беспрекословно их выполняет.

          Возвращение Матвея с ответом от Долли вносит в эту, казалось бы, спокойную утреннюю сцену первый драматизм и заставляет читателя насторожиться. Мы слышим долгожданный, но от этого не менее жёсткий и безапелляционный отказ разгневанной супруги: короткое и сухое «они уезжают», а затем и полное безразличие к дальнейшей судьбе барина — «пускай делают, как им угодно». Поведение самого Матвея, который при этом «смеётся только глазами», кажется нам, не посвящённым во все тонкости, несколько странным и не совсем уместным в данной трагической ситуации. Его поза, которую он принимает, сообщая эту страшную новость, — руки, демонстративно заложенные в карманы, голова, слегка склонённая набок, — выглядит со стороны слишком фамильярной и даже несколько вызывающей для человека его положения. У читателя постепенно начинает зарождаться смутная догадка о том, что между этим барином и этим слугой существуют какие-то совершенно особые, далеко выходящие за рамки простых служебных отношений связи. Однако истинная причина столь необычной фамильярности и этого странного, скрытого смеха пока что остаётся для нас до конца не ясной и не объяснённой автором. Читатель, равно как и сам Стива, находится в этот момент в состоянии напряжённого ожидания, пытаясь угадать, что же последует за этими страшными словами. Этот короткий эпизод оставляет после себя стойкое ощущение какой-то важной недосказанности, которая, безусловно, подогревает наш интерес к дальнейшему развитию событий.

          Первое, самое поверхностное впечатление от анализируемого отрывка текста — это поразительное ощущение незыблемости и устойчивости повседневного быта, которое сохраняется даже в условиях жесточайшего семейного кризиса. Утро в доме Облонских идёт своим чередом, словно ничего особенного не произошло: тщательное бритьё, утренний кофе, чтение газеты и, наконец, обычные распоряжения по хозяйству, касающиеся приёма гостьи. Матвей в этой ситуации выступает как истинный хранитель и блюститель этого заведённого порядка, и его непоколебимая невозмутимость действует на читателя успокаивающе, вселяя уверенность в том, что жизнь продолжается. Даже самые плохие, самые неприятные новости он умудряется преподносить с известной долей иронии, тем самым заметно смягчая тот тяжёлый удар, который они наносят его барину. Для неопытного, наивного читателя Матвей пока что является просто «старым другом» дома, преданным камердинером, каких было немало в дворянских семьях той поры. Мы ещё не задумываемся всерьёз о том, какую сложную социальную и, что ещё важнее, психологическую роль он на самом деле играет в этой непростой семейной драме. Странный смех «только глазами» может показаться на первый взгляд занятной, но в общем-то малозначительной и необязательной деталью портрета. Лишь при очень внимательном, повторном чтении эта, казалось бы, незначительная деталь постепенно начинает наполняться для нас поистине глубоким и многозначительным смыслом.

          Наивное, неподготовленное восприятие текста очень часто склонно пропускать мимо внимания такие детали, которые кажутся на первый взгляд совершенно второстепенными и не имеющими никакого значения для понимания главного. Слова автора о том, что «цирюльника уже не было», проходят мимо нашего сознания, будучи воспринятыми как простая и ни к чему не обязывающая констатация свершившегося факта. Мы пока ещё не связываем это мимолётное замечание с быстротой течения времени или же с возможным желанием Стивы остаться со своим верным Матвеем наедине для самого важного и откровенного разговора. Та особенность, что Матвей обращается к своему барину на привычное «вы», но при этом в его тоне явственно проскальзывают интонации старого, давнего знакомого, тоже не сразу бросается в глаза при первом прочтении. Вся эта развёрнутая утренняя сцена пока что воспринимается нами лишь как своеобразная подготовка, как затянувшаяся прелюдия к главным событиям — появлению в доме взволнованного Левина или же долгожданному приезду сестры Анны. Однако великий писатель, Толстой, специально, с определённой целью задерживает наше пристальное внимание на этой, казалось бы, совершенно незначительной «мелочи». С самых первых страниц своего романа он терпеливо приучает нас к мысли о том, что читать необходимо не только слова, но и то, что за этими словами скрывается, то есть подтекст. Поэтому уже в самом начале повествования мы обязаны быть предельно внимательными к таким, на первый взгляд, совершенно проходным и необязательным эпизодам.

          Реакция самого Стивы на страшные слова, принесённые Матвеем, в рамках анализируемой цитаты полностью остаётся за кадром, и мы можем лишь догадываться о ней. Мы, читатели, не видим и не слышим, как именно он воспринял убийственное известие о том, что жена твёрдо намерена уехать. Вместо того чтобы показать нам душевные муки героя, Толстой намеренно демонстрирует лишь внешнюю сторону происходящего — Стива продолжает спокойно одеваться, словно ничего особенного не случилось. Такой художественный приём создаёт очень сильный эффект своеобразного остранения, позволяя нам увидеть главного героя как бы со стороны, глазами его собственного слуги. Матвей пристально «уставился на барина», и мы вместе с ним тоже как будто пристально и выжидающе смотрим на Степана Аркадьича, пытаясь разгадать его состояние. Что именно выражает этот долгий, немигающий взгляд преданного слуги? Может быть, это напряжённое ожидание какой-то реакции, или искреннее сочувствие, или же немой, обращённый к барину вопрос о том, что же делать дальше? Наивный, неопытный читатель может истолковать этот взгляд довольно упрощённо, просто как проявление праздного любопытства со стороны слуги. Но в том-то и заключается величайшее искусство Толстого-психолога, что в его прозе буквально любая, самая незначительная пауза, любой, самый мимолётный взгляд оказываются невероятно значимыми.

          Слова Матвея «пускай делают, как им, вам то есть, угодно» представляют собой образец удивительно тонкой и изощрённой языковой игры. Он словно бы намеренно оговаривается, тут же поправляя себя и заменяя безличное «им» на личное, обращённое непосредственно к барину «вам», тем самым подчёркивая, чью именно сторону он в этом конфликте держит. Наивный читатель может с лёгкостью воспринять эту странную оговорку как простую, ничего не значащую обмолвку или же как проявление излишней, навязчивой вежливости со стороны слуги. Однако в этой нарочитой поправке, в этом мгновенном замещении одного местоимения другим заключается вся суть его утончённой домашней дипломатии и безграничной преданности Степану Аркадьичу. Он даёт своему господину ясно и недвусмысленно понять, что, несмотря на всю жёсткость и категоричность воли барыни, он считает главными и приоритетными именно интересы барина. Его странный, едва заметный смех «только глазами» служит полным и неопровержимым подтверждением этого тайного, негласного союзничества, возникшего между двумя людьми. Для человека непосвящённого, для постороннего наблюдателя эта едва уловимая мимическая деталь, скорее всего, останется совершенно незамеченной или, во всяком случае, непонятой. Так, шаг за шагом, Толстой постепенно, исподволь вводит нас в узкий круг посвящённых, в тот особый, сложный и многогранный мир своих любимых героев.

          Финальная, тщательно прописанная автором поза, которую принимает Матвей, — руки, преспокойно заложенные в карманы, голова, слегка склонённая набок, — это, без сомнения, определённый вызов, сознательное нарушение неписаных правил. В этой позе явственно прочитывается что-то неуловимо народное, какое-то особенное ухарство, а также твёрдая уверенность в собственной правоте. Наивный, не знакомый с подлинной жизнью дворянской усадьбы читатель может счесть подобное поведение вопиющим нарушением субординации, но показательно, что сам Стива не делает слуге ни малейшего замечания. Это обстоятельство с неопровержимостью свидетельствует о том, что для Степана Аркадьича подобная фамильярность со стороны Матвея является делом давно привычным и вполне допустимым. Тем самым подчёркивается совершенно особый, можно даже сказать, почти дружеский статус этого камердинера в доме Облонских. Матвей для Стивы — это отнюдь не просто безликий слуга, а самое настоящее доверенное лицо, можно сказать, почти что полноправный член семьи. Вся его выразительная поза словно бы говорит без слов: «Я с тобой, я всё прекрасно понимаю и верю, что мы вместе обязательно справимся с любой бедой». И эта молчаливая, но оттого не менее ценная поддержка для Степана Аркадьича в данный момент оказывается важнее и нужнее любых, даже самых искренних и пылких слов.

          Подводя предварительный итог нашему анализу первого, самого поверхностного впечатления от этого отрывка, нельзя не отметить его очевидную неполноту и фрагментарность. Мы, безусловно, сумели уловить то высокое напряжение, которое буквально пронизывает всю эту сцену, увидели некоторые странности в поведении слуги, но истинные причины этих странностей пока что остались для нас скрытыми. Диалог между Стивой и Матвеем показался нам, в общем-то, довольно функциональным, хотя и содержащим в себе отдельные, едва уловимые намёки на нечто гораздо большее и значительное. Смех «только глазами» и пристальный, немигающий взгляд Матвея, которым он буквально «уставился» на своего барина, по-прежнему остались для нас загадкой, требующей скорейшего разрешения. Мы почувствовали существование какой-то особой, очень тесной связи между этими двумя людьми, но природа этой связи, её глубинная сущность, пока что ускользает от нашего понимания. Толстой, выступая в роли опытного и мудрого рассказчика, оставил для нас, своих читателей, целый ряд специальных зацепок, которые нам ещё только предстоит разгадать в ходе дальнейшего, более внимательного чтения. Этот отрывок текста подобен приоткрытой двери, за которой скрывается огромный и сложный мир подлинных человеческих отношений, чувств и переживаний. Теперь настало время уверенно открыть эту дверь и войти в этот мир с помощью того метода, который мы называем пристальным, или медленным, чтением.


          Часть 2. «Одни. Наверху приготовить?»: Вопрос, исполненный потаённого значения

         
          Самая первая реплика Матвея в анализируемом нами диалоге начинается с краткого утверждения «Одни», смысл которого он только что почерпнул из прочитанной телеграммы. Это сообщение является для него не просто сухой констатацией всем известного факта, а своего рода проверкой того, насколько барин вообще готов и расположен обсуждать с ним свои сугубо семейные, интимные дела. Слово «одни», произнесённое устами слуги, в данном контексте приобретает совершенно особый, ни с чем не сравнимый вес, поскольку оно сразу же отделяет фигуру ожидаемой Анны от фигуры её официального супруга, Алексея Александровича Каренина. Здесь же содержится и тончайший, едва уловимый намёк на то, что приезд любимой сестры является тем самым долгожданным событием, которое способно хоть как-то повлиять на катастрофическую ситуацию в доме. Вслед за этим утверждением Матвей задаёт чисто деловой, лишённый каких-либо эмоций вопрос: «Наверху приготовить?», как бы возвращая разговор в привычное, спокойное бытовое русло. Матвей, как истинный виртуоз своего дела, всё время тонко балансирует между сугубо личным, почти дружеским участием и строгим, формальным исполнением своих служебных обязанностей, проявляя при этом такт заправского дипломата. Он, скорее всего, уже заранее знает правильный ответ на свой собственный вопрос, но спрашивает лишь для того, чтобы получить от барина формальное, официальное распоряжение. Этот, казалось бы, пустой вопрос становится тем самым мостиком, по которому Стива при желании может перейти к обсуждению гораздо более щекотливой и болезненной темы.

          Сам по себе выбор конкретного места для размещения почётной гостьи, а именно «наверху», в данном случае тоже отнюдь не является случайным или произвольным. В богатых дворянских домах той поры существовала совершенно особая, строго соблюдаемая иерархия парадных и жилых помещений, где верхний этаж, как правило, отводился для самых дорогих и почётных визитёров. Матвей, будучи человеком опытным и прекрасно знающим все тонкости домашнего этикета, предлагает, естественно, лучшее из возможных мест, тем самым подчёркивая глубочайшее уважение к сестре своего горячо любимого хозяина. Одновременно с этим он, однако, оставляет окончательное решение за барином, демонстрируя тем самым свою полную непритязательность и готовность подчиниться любой его воле. Стива же, будучи полностью погружён в свои невесёлые, тягостные мысли, реагирует на этот вопрос не сразу, ему требуется некоторое время, чтобы переключить внимание с внутренних переживаний на внешние обстоятельства. Возникающая между вопросом и ответом короткая, но очень выразительная пауза оказывается наполненной его внутренним смятением, которое он тщетно пытается скрыть от посторонних глаз. Матвей же терпеливо, не выказывая ни малейшего нетерпения, ждёт, прекрасно понимая то непростое душевное состояние, в котором сейчас пребывает его господин. Именно в этой короткой заминке, в этой паузе и рождается следующий, гораздо более важный и ответственный приказ — обратиться по всем вопросам к Дарье Александровне.

          Телеграмма, которую Матвей в этот момент держит в своих руках, является в данном контексте не просто клочком бумаги, а вполне материальным предметом, своеобразным символом тревожных и долгожданных вестей из внешнего мира. Стива, который с нетерпением разорвал конверт, проявил тем самым своё сильнейшее нетерпение и, одновременно, свою искреннюю надежду на получение каких-то, пусть даже самых незначительных, хороших новостей. Сообщение о том, что его любимая сестра Анна едет в Москву одна, без своего всегда корректного и холодноватого супруга, действительно его заметно обрадовало и даже приободрило. Он, недолго думая, тут же делится этой, пусть и небольшой, радостью со своим верным Матвеем, тем самым сразу же делая его полноправным соучастником всех своих дел и замыслов. Эта телеграмма постепенно становится в их дальнейшем разговоре тем действенным инструментом, с помощью которого они оба пытаются вести свою сложную дипломатическую игру с Дарьей Александровной. Стива, движимый лучшими побуждениями, пытается использовать приезд сестры как самый подходящий предлог для того, чтобы начать трудный разговор с женой и попытаться достичь примирения. Матвей, принимая из рук барина эту телеграмму, тем самым добровольно берёт на себя весьма непростую и ответственную роль парламентёра, или посредника, между враждующими супругами. Вот так, на наших глазах, самый обыкновенный почтовый листок чудесным образом превращается в важный дипломатический документ, от которого отныне зависит очень многое.

          Вопрос Матвея «Одни. Наверху приготовить?» обращён не только непосредственно к Степану Аркадьевичу, но также и к нам, внимательным читателям, заставляя нас серьёзно задуматься. Он невольно побуждает нас задаться вопросом: почему же для Матвея это обстоятельство является настолько важным, что он счёл необходимым его специально подчеркнуть? Ответ на этот вполне закономерный вопрос нужно искать в его предыдущей, очень короткой, но ёмкой реплике: «Славу Богу», которую он невольно обронил, услышав радостное известие о скором приезде Анны. Матвей, так же как и все остальные обитатели этого несчастливого дома, в глубине души питает искреннюю надежду на то, что приезд этой умной и тактичной женщины поможет наконец примирить поссорившихся супругов. Следовательно, его вполне практический вопрос о том, в какой именно комнате лучше всего разместить гостью, является, по сути, первым, самым начальным шагом к тщательной подготовке этого долгожданного примирения. Он проявляет заботу не только и не столько о бытовом, сиюминутном комфорте Анны, сколько о продуманном, стратегически правильном размещении в доме этого нечаянного, но очень желанного «миротворца». Его цепкий и практичный ум уже сейчас, с утра, начинает тщательно просчитывать все возможные ходы и их вероятные последствия для обеих сторон. В этой, казалось бы, совершенно незначительной детали проявляется весь Матвей — неизменно заботливый, себе на уме хитрый и безгранично, до самозабвения преданный своему, временами легкомысленному, барину.

          Речь Матвея на протяжении всего этого разговора отличается удивительной лаконичностью, но при этом каждое произнесённое им слово обладает особой ценностью и значимостью. Он никогда не тратит попусту драгоценное время на пустые, ничего не значащие фразы, предпочитая сразу же, без лишних предисловий, переходить к самой сути обсуждаемого вопроса. Эта врождённая лаконичность является несомненным признаком глубочайшего уважения как ко времени, так и к непростому душевному состоянию его господина в данный момент. Он прекрасно знает, что Стива превыше всего ценит в людях именно деловитость, конкретность и не выносит никакого пустого многословия и пустых разговоров. В его спокойном, ровном голосе нет и тени подобострастия или раболепия, в нём слышна лишь спокойная, уверенная в себе готовность незамедлительно и со знанием дела услужить. Этот тон, эта манера держаться устанавливаются и закрепляются годами, даже десятилетиями его безупречной, поистине образцовой службы в этом доме. Матвей чувствует себя настолько уверенно именно потому, что он прекрасно знает цену своей незаменимости и того, что он делает для барина каждый день. Его вопрос — это отнюдь не раболепное, заискивающее прошение, а скорее деловое, конструктивное предложение от человека, который считает себя равным господину, но только в своей, строго определённой сфере деятельности.

          Интонация, с которой Матвей задаёт свой первый вопрос, остаётся автором за скобками, однако мы, читатели, вполне можем её домыслить и представить. Эта интонация, вне всякого сомнения, должна быть максимально ровной, спокойной и лишённой какого бы то ни было неуместного любопытства. Матвей слишком хорошо воспитан и слишком дорожит своим местом, чтобы позволить себе открыто проявлять свои истинные эмоции перед барином. Однако всё его последующее, тщательно продуманное автором поведение самым убедительным образом доказывает, что он глубоко, всей душой, вовлечён в эту затянувшуюся семейную драму. Значит, в его внешне бесстрастном голосе, помимо воли, могла изредка прорываться едва уловимая, теплая нотка живого человеческого участия. Эта удивительная двойственность — показное, внешнее спокойствие при глубоком, внутреннем сопереживании — и составляет самую суть его высокого профессионального мастерства. Он с поразительной лёгкостью умеет быть одновременно и почтительным слугой, и искренним другом, при этом никогда не переступая тех незримых границ, которые установлены между ними их положением в обществе. Именно в этом редком и ценном умении и кроется главный секрет его необычайного долголетия на службе в беспокойном и непредсказуемом доме князя Облонского.

          Реакция, которую вызывает вопрос Матвея у самого Степана Аркадьевича, также является чрезвычайно показательной и важной для понимания его личности. Стива не спешит отвечать на него немедленно, он сначала отдаёт распоряжение относительно злополучной, но такой важной телеграммы. Для него вопрос о том, где именно разместить сестру, в данный момент является делом совершенно второстепенным по сравнению с его отчаянной, хоть и пока безуспешной, попыткой помириться с женой. Он как бы перепоручает решение этого бытового вопроса своей жене, тем самым снимая с себя всякую ответственность и перекладывая её на чужие плечи. В этом незначительном на первый взгляд поступке проявляется одна из главных черт его характера — привычка уходить от прямых, болезненных решений, предпочитая перекладывать их на других людей. Даже в таких, казалось бы, незначительных мелочах он остаётся верен своей неизменной жизненной позиции — позиции человека, который ищет в жизни только лёгких и приятных путей. Матвей, разумеется, прекрасно понимает эту его особенность и безоговорочно принимает те правила игры, которые устанавливает его господин. Вот так, через, казалось бы, незначительную бытовую деталь, великий писатель Лев Толстой высвечивает самую сущность характера одного из своих главных героев.

          Подведём некоторые итоги: самый первый вопрос Матвея, при всей своей кажущейся простоте, открывает перед нами целую череду скрытых, глубинных смыслов. Он со всей очевидностью демонстрирует его полную осведомлённость обо всём происходящем в доме, его врождённый такт и безграничную преданность барину. Этот вопрос становится тем катализатором, который ускоряет появление следующего, гораздо более важного и ответственного распоряжения Стивы. Он также очень ярко подчёркивает разительный контраст между показным, внешним спокойствием героев и тем высоким внутренним напряжением, в котором они пребывают. Через этот короткий диалог мы, читатели, постепенно входим в сложный и запутанный мир взаимоотношений, царящих в доме Облонских. Мы начинаем понимать, что даже в условиях глубочайшего семейного кризиса обыденная жизнь продолжается, и слуги, такие как Матвей, играют в ней далеко не последнюю, а подчас и ключевую роль. Они для Толстого — отнюдь не безмолвный и безликий фон, а такие же живые и активные участники разворачивающейся семейной драмы. Этот первый шаг нашего подробного, пристального анализа лишний раз доказывает, как виртуозно Толстой умеет наполнять глубочайшим смыслом, казалось бы, самую обыденную, ничего не значащую мелочь.


          Часть 3. «Дарье Александровне доложи, где прикажут»: Перекладывание ответственности на чужие плечи

         
          Тот приказ, который Стива отдаёт Матвею — доложить обо всём жене, — является одновременно и актом своеобразной капитуляции, и тонкой психологической проверкой. Он тем самым публично, при свидетеле, признаёт свою полную неспособность решить даже самый простой, сугубо бытовой вопрос без её участия и согласия. Обращаясь к ней в разговоре со слугой не по имени, а официально, по имени и отчеству, он подчёркивает тем самым ту огромную психологическую дистанцию, которая сейчас образовалась между ними. В этой подчёркнутой, нарочитой официальности слышится и его глубокая душевная боль, и его искреннее желание сохранить хотя бы остатки лица перед своим камердинером. Стива сознательно не говорит «жене» или просто «Долли», он употребляет официальное, почти казённое «Дарье Александровне». Это полное имя звучит сейчас для него самого как суровый приговор, постоянно напоминая о её нынешнем печальном статусе оскорблённой и униженной супруги. Матвей, будучи человеком очень чутким и проницательным, мгновенно улавливает этот трагический оттенок в голосе своего барина. Весь этот приказ, по сути дела, звучит почти как мольба о помощи, которая лишь слегка замаскирована под обычное, будничное деловое распоряжение по хозяйству.

          Те слова, которые Стива добавляет к своему распоряжению, — «где прикажут», — окончательно и бесповоротно передают решение этого пустякового вопроса целиком и полностью в руки Дарьи Александровны. Стива отказывается от какого бы то ни было выбора и от своего законного права голоса, демонстрируя тем самым свою полную покорность и готовность принять любые условия. Это, без сомнения, жест отчаяния, жест человека, который уже не знает, за что ухватиться: «Пусть теперь всё будет так, как она сама захочет, как она сочтёт нужным». Одновременно с этим в таком поведении просматривается и определённый хитрый расчёт: он втайне надеется на то, что, получив полное право самостоятельно принимать решения, Долли хотя бы немного смягчится и пойдёт на попятный. Он как бы говорит ей через верного Матвея: «Я полностью и безоговорочно признаю твою власть и твоё право решать всё за нас обоих». В этой короткой, но очень ёмкой фразе заключается вся его нынешняя примирительная стратегия: нужно вовремя уступить, чтобы в конечном счёте одержать хотя бы какую-то победу. Матвей, разумеется, мгновенно понимает весь этот тонкий психологический манёвр своего господина, но теперь ему предстоит донести его до разгневанной барыни. Его собственная роль в этой непростой ситуации сразу же сильно усложняется: теперь он уже не просто слуга, а настоящий посол с чрезвычайно щекотливой и ответственной миссией.

          Весьма примечательно, что Стива отдаёт это важное распоряжение, ещё совершенно не зная, как именно Долли отнесётся к самой телеграмме и к самому факту приезда его сестры Анны. Он предпочитает действовать настойчиво и даже несколько опережая события, пытаясь использовать любой, даже самый незначительный, предлог для того, чтобы наладить прерванный контакт с женой. Телеграмма становится в его руках тем самым хрупким мостиком, который он, недолго думая, пытается перебросить через пропасть, разделяющую их с женой. Если Долли согласится принять эту телеграмму и соизволит дать на неё какой-то ответ — значит, тоненькая ниточка диалога ещё не порвана окончательно и есть хоть какая-то надежда. Если же она наотрез откажется — значит, стена отчуждения, которую она возвела между ними, стоит нерушимо и преодолеть её будет очень и очень непросто. Матвей, который отправляется к барыне с этой злополучной телеграммой, становится для своего барина живым символом последней, призрачной надежды. В его руках сейчас находится не просто клочок бумаги с текстом, а фактически судьба возможного, такого желанного семейного примирения. Именно поэтому его скорое возвращение и тот ответ, который он принесёт, будут иметь для Стивы такое колоссальное, судьбоносное значение.

          Вся эта фраза — «Дарье Александровне доложи» — в значительной степени разрушает привычную, незыблемую субординацию, веками существовавшую между барином и слугой. Подобного рода хозяйственные вопросы в дворянских семьях обычно решались либо самим хозяином, либо, что случалось чаще, хозяйкой дома, но никогда не через третье лицо, через слугу. Стива в данной ситуации сознательно опускает себя до унизительного положения просителя, который вынужден действовать окольными, обходными путями, а не прямо и открыто. Это, безусловно, очень унизительно для него, для его самолюбия, но ради призрачной возможности примирения с любимой женщиной он готов пойти и на это. Матвей становится невольным свидетелем этого добровольного унижения своего господина, но в его сочувствующем взгляде нет и тени презрения, одна лишь жалость. Он принимает это как должное, как неизбежное следствие тех глубоких чувств, которые испытывает сейчас его барин. В этой короткой, но очень выразительной сцене привычная иерархия «господин — слуга» на какое-то краткое мгновение стирается, исчезает, перестаёт существовать. Перед нами остаются просто два человека, один из которых глубоко и искренне несчастен, а другой готов сделать всё возможное и невозможное, чтобы ему хоть как-то помочь.

          Если рассматривать этот эпизод с точки зрения поэтики, то данный приказ Стивы является блестящим примером толстовского «остранения». Мы видим перед собой барина, важного сановника, который, однако, оказывается совершенно не в силах справиться с собственной женой и вынужден прибегать к помощи своего же слуги. Это обстоятельство заметно снижает его образ, делая его гораздо более человечным, понятным и, что самое главное, уязвимым для читателя. Толстой сознательно, с определённой художественной целью, ставит своего героя в такое унизительное положение, чтобы как можно ярче и нагляднее показать читателю его человеческую слабость. Стива в данный момент полностью утратил контроль над ситуацией, и это чувство беспомощности является для него, привыкшего всё контролировать, по-настоящему мучительным. Он всеми силами пытается сохранить на лице хотя бы видимость внешнего спокойствия, но его собственные поступки и распоряжения выдают его с головой. Отправка Матвея к Долли с телеграммой — это, по сути, его безмолвный крик о помощи, который он сам себе боится не то что произнести, но даже мысленно сформулировать. Эта важная сцена подготавливает нас к его последующему, ещё более тяжёлому и унизительному личному объяснению с женой, которое последует совсем скоро.

          Необходимо также особо отметить, что Стива, отправляя Матвея к жене, не даёт ему ровным счётом никаких конкретных инструкций относительно того, что именно и каким тоном следует говорить. Он полностью и безоговорочно полагается в этом деликатном деле на его природный такт и на его огромный жизненный опыт. Это, безусловно, является высшей степенью доверия, какая только вообще может существовать между господином и его слугой. Матвей в данной ситуации должен будет самостоятельно найти нужные слова, чтобы, с одной стороны, передать телеграмму, а с другой — по возможности смягчить гнев и без того разгневанной барыни. Стива твёрдо знает, что его верный камердинер — это прирождённый, от Бога, дипломат, и он ни за что не подведёт, не ударит лицом в грязь. Он отпускает его к жене, как опытный стрелок отпускает тетиву лука с зажатой в ней стрелой, искренне надеясь, что она достигнет самой цели. Вся его последняя надежда теперь, в эти томительные минуты ожидания, сосредоточена исключительно на Матвее. Эта сложившаяся ситуация ещё больше возвышает фигуру верного слуги в глазах читателя, наглядно показывая его подлинную незаменимость и ценность.

          То глубокое молчание, которым Стива провожает уходящего Матвея, является гораздо более красноречивым, чем любые, даже самые пылкие и искренние слова. Он остаётся в комнате совсем один, лишь в обществе цирюльника, который продолжает невозмутимо заниматься своим привычным делом. Эти механические, почти автоматические движения брадобрея, наводящего последний лоск, разительно контрастируют с тем глубочайшим душевным смятением, которое сейчас испытывает барин. Эта, казалось бы, незначительная бытовая деталь — процесс бритья — очень ярко подчёркивает ту нехитрую истину, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается и идёт своим чередом. Стива отчаянно пытается сохранить на лице привычную маску невозмутимости и благополучия в то время, как его собственная судьба в эти самые минуты решается в соседней комнате. Он уже полностью готов внешне — «умыт и расчёсан», но его внутренний, душевный мир пребывает в состоянии полнейшего разлада и хаоса. Внешний, тщательно поддерживаемый лоск и глубокая внутренняя трагедия — это один из самых излюбленных и часто используемых Толстым художественных контрастов. Мы отчётливо видим его подготовку к выходу в свет, к исполнению служебных обязанностей, но сам этот выход, как мы понимаем, состоится ещё очень и очень нескоро.

          Подведём некоторые итоги: распоряжение, которое отдаёт Стива своему камердинеру, является ключевым, поворотным моментом во всей этой затянувшейся утренней сцене. Оно переводит внутренний, скрытый от посторонних глаз семейный конфликт во внешнюю плоскость, делая Матвея его непосредственным и очень важным участником. Это распоряжение самым наглядным образом демонстрирует одновременно и глубокую слабость Облонского, и его отчаянную, последнюю надежду на благополучный исход. Оно возлагает на плечи простого слуги колоссальную, почти непомерную ответственность за судьбу своих господ. Через эту, казалось бы, незначительную фразу Толстой существенно углубляет наше читательское понимание характера Стивы Облонского. Мы начинаем видеть в нём человека, который в минуту глубочайшего кризиса ищет не столько реального, действенного решения проблемы, сколько удобного и безопасного посредника. Он не решается пойти к жене сам, а вместо этого отправляет к ней своего гонца, надеясь на чудо. Такое пассивное поведение, безусловно, задаёт определённый тон всей его дальнейшей жизненной линии в пространстве романа.


          Часть 4. «Дарье Александровне? — как бы с сомнением повторил Матвей»: Искусство красноречивого полувопроса

         
          То, как Матвей переспрашивает своего барина, — это не простое, механическое повторение услышанного, а на редкость тонкий и продуманный психологический ход. Он намеренно делает вид, что искренне сомневается в правильности только что отданного распоряжения, хотя на самом деле прекрасно понял его с первого раза. Это наигранное, показное сомнение служит для него знаком его глубокой вовлечённости в сложившуюся ситуацию и его искреннего желания тактично её прокомментировать. Своим слегка удивлённым вопросом он как бы говорит Стиве: «Вы абсолютно уверены, барин? Стоит ли сейчас беспокоить её по такому пустяку?». Он даёт своему господину последнюю возможность отменить собственное распоряжение или хотя бы вкратце объяснить, зачем ему это нужно. Однако Стива предпочитает промолчать, и Матвей, не дождавшись ответа, безоговорочно принимает его молчаливую игру. Этот короткий, мимолётный обмен репликами, построенный на «как бы сомнении», представляет собой самую настоящую драму, разыгравшуюся в миниатюре. В этом показном сомнении кроется и искренняя забота о состоянии барина, и прекрасное знание тяжёлого, неуступчивого нрава барыни.

          Лев Толстой использует в данном фрагменте очень интересный и сложный приём так называемой несобственно-прямой речи, описывая нам душевное состояние Матвея. Мы, читатели, не слышим его сокровенных мыслей напрямую, но мы отчётливо видим их внешнее проявление — это самое «как бы сомнение», отразившееся на его лице. Автор предоставляет нам, своим читателям, полную свободу самим догадаться о том, что именно скрывается за этим многозначительным «как бы». Он, как мудрый и опытный рассказчик, полностью доверяет нам, не разжёвывая и не вкладывая в наши уста готовые, раз и навсегда установленные истины. Мы, читатели, становимся такими же полноправными соучастниками этого тихого, почти безмолвного разговора, с удовольствием угадывая его глубинный, скрытый от посторонних подтекст. Этот художественный приём делает всё толстовское повествование необычайно объёмным, многомерным и по-настоящему глубоким. Мы одновременно видим и хитрого слугу, и его растерянного барина, и ту незримую, но очень прочную стену, которая отделяет их комнату от комнаты разгневанной Долли. Великое мастерство Толстого заключается именно в том, чтобы мудро показывать, а не скучно рассказывать.

          Та интонация, с которой Матвей произносит свой знаменитый повтор, вне всякого сомнения, должна была быть какой-то совершенно особенной, необычной. Вероятнее всего, это была интонация не столько вопросительная, сколько утвердительная, но при этом с лёгким, едва уловимым оттенком искреннего удивления. Он как бы мысленно примеряет это официальное, чужое имя к возникшей щекотливой ситуации и, кажется, находит его совершенно неуместным и даже несколько комичным. В его устах это торжественное «Дарья Александровна» начинает звучать почти как суровый и несправедливый приговор, который вот-вот приведут в исполнение. Он, как никто другой в этом доме, хорошо знает, что за этим громким именем сейчас скрывается невыносимая боль, праведный гнев и временная, но от этого не менее прочная неприступность. Вся его интонация, всё его «как бы сомнение» призвано заранее предупредить барина о вполне вероятной и скорой неудаче всей его затеи. Но Стива, будучи целиком и полностью поглощён своей единственной мыслью о примирении, упорно не слышит этого деликатного предупреждения. Или же он делает вид, что не слышит, упрямо отказываясь отступать от своего плана, даже если он изначально обречён на провал.

          Само по себе повторение полного имени барыни по имени и отчеству в устах Матвея также является крайне значимым и многоговорящим обстоятельством. В обычной, повседневной обстановке он, конечно же, называет её именно так — «Дарья Александровна», неукоснительно соблюдая все правила этикета. Но сейчас это, казалось бы, привычное этикетное повторение приобретает совсем иной, зловещий смысл, подчёркивая официальность, отчуждённость и полную невозможность простого, человеческого разговора. Он как бы водружает её на высокий, неприступный пьедестал, с которого ей будет крайне трудно снизойти до обычного, житейского разговора с мужем. Матвей прекрасно знает, что для Долли в настоящий момент она является прежде всего глубоко оскорблённой женой и матерью. И только где-то потом, в самую последнюю очередь — заботливой хозяйкой дома, которая должна решать, где именно разместить приехавшую гостью. Его показное сомнение — это, по сути, глубокое сомнение в том, захочет ли она прямо сейчас выполнять свои привычные хозяйственные функции. Он, как опытный психолог, заранее предвидит её неизбежный отказ, и его искусственный вопрос — это лишь отчаянная попытка хоть как-то подготовить к этому жестокому удару своего бедного барина.

          Если рассматривать этот эпизод с чисто композиционной точки зрения, то знаменитый повтор Матвея служит для создания очень важной психологической паузы. Именно в эту короткую паузу читатель получает уникальную возможность заглянуть и оценить всю безвыходность и трагизм текущего момента. Мы с нетерпением ждём, что же на это скажет Стива, но он, как назло, упорно молчит. Пауза между репликами всё больше затягивается, а напряжение, соответственно, неуклонно растёт, достигая своего апогея. Матвей, так и не дождавшись от барина никакого ответа, наконец уходит, оставляя нас в состоянии полнейшего недоумения и тревоги. Эта немая, полная драматизма сцена подготавливает нас к его скорому возвращению, которое принесёт с собой долгожданный, но, скорее всего, неутешительный ответ. Она, по сути, работает как верный предвестник неминуемой и страшной грозы, которая вот-вот разразится над этим и без того несчастливым домом. Толстой по праву считается непревзойдённым мастером создания таких ёмких и многозначительных психологических пауз, наполненных до краёв скрытым смыслом.

          Почему же Матвей, простой слуга, позволяет себе подобную фамильярность и задаёт такие вопросы перед своим барином? Ответ на этот вопрос прост и сложен одновременно: потому что он для Стивы не просто слуга, а доверенное лицо, можно сказать, наперсник, посвящённый во многие семейные тайны. За долгие годы своей безупречной службы в этом доме он честно заслужил право на подобного рода почтительную фамильярность. Стива сам поощряет такое отношение к себе, ценя в Матвее не столько расторопного лакея, сколько умного, проницательного и преданного советчика. Их давние отношения строятся на прочном фундаменте взаимного и ничем не поколебимого уважения и глубокого взаимопонимания. Матвей прекрасно знает, что его собственное мнение имеет для барина определённый вес, и он иногда, в особых случаях, позволяет себе им пользоваться. Однако он при этом никогда, ни при каких обстоятельствах, не переступает ту незримую, но очень прочную черту, которая отделяет его от господ, оставаясь в рамках почтительности. Его знаменитое «как бы сомнение» — это и есть та самая идеальная грань, на которой он всегда умеет удержаться.

          Та реакция, которую вызывает этот вопрос у Стивы, опять-таки остаётся автором за кадром, но она, безусловно, легко угадывается из контекста. Он не одёргивает Матвея, не требует от него беспрекословного и молчаливого подчинения, как поступил бы на его месте любой другой барин. Это значит, что ему в данный момент нужен не просто бездушный исполнитель, а живой собеседник, способный понять и разделить его чувства. Он очень ценит этот тихий, почти безмолвный диалог, эту редкую возможность высказать свои сомнения и страхи через другого человека, не боясь быть неправильно понятым. В полном одиночестве он бы, наверное, извёлся от мучительной неизвестности, но в обществе мудрого Матвея ему как-то спокойнее и легче переносить эту пытку ожиданием. Верный слуга, сам того, возможно, не осознавая, принимает на себя значительную часть его тяжёлой, гнетущей тревоги. Именно поэтому молчание Стивы в ответ на красноречивый повтор слуги — это знак его полного согласия на предложенную игру. Он сознательно позволяет Матвею сомневаться, тем самым позволяя и себе самому на что-то ещё надеяться в этой, казалось бы, безнадёжной ситуации.

          Итак, эта, на первый взгляд, совершенно незначительная реплика Матвея оказывается на поверку необычайно насыщенной и многозначительной. Она с предельной ясностью раскрывает перед нами его яркую личность: умного, тонкого, тактичного и безгранично преданного слуги. Она со всей очевидностью демонстрирует глубину и необычность его отношений с собственным барином. Она создаёт то необходимое драматическое напряжение, без которого эта сцена потеряла бы значительную долю своей привлекательности. Она во многом предвосхищает тот сухой и жёсткий, негативный ответ, который Матвей вскоре принесёт от Дарьи Александровны. Она служит блестящим доказательством высочайшего мастерства Толстого в искусстве создания скрытого, глубинного подтекста. Этот короткий, нарочито сомневающийся «полувопрос» является подлинной жемчужиной мировой психологической прозы. Теперь мы можем смело перейти к анализу следующей фразы, в которой Стива окончательно подтверждает своё, уже почти похоронное, распоряжение.


          Часть 5. «Да, доложи. И вот возьми телеграмму, передай, что они скажут»: Приказ, превратившийся в отчаянную мольбу

         
          То решительное, твёрдое «Да», которое произносит Стива в ответ на сомнения Матвея, звучит как приговор, отсекающий все дальнейшие сомнения и возражения. Он своим твёрдым голосом подтверждает однажды принятое решение, несмотря на тот немой, полный сомнения вопрос, который он только что прочитал в глазах своего слуги. Это краткое «да» адресовано им одновременно и Матвею, и, в не меньшей степени, самому себе, как бы утверждая: назад пути уже нет и не будет. Он берёт на себя, казалось бы, всю полноту ответственности за этот, возможно, очень болезненный и опрометчивый шаг. Но в этом твёрдом, решительном «да» чуткое ухо способно уловить и нотки глубочайшего отчаяния человека, который загнан в угол и не видит иного выхода. Он уже просто не может отступить назад, даже если бы в глубине души очень этого хотел, обстоятельства сильнее его. Его окончательное решение продиктовано сейчас отнюдь не силой духа, а именно безысходностью и полным отсутствием какой-либо альтернативы. Это краткое «да» — и есть тот самый суровый приговор, который он сам себе только что вынес.

          Следующие за этим решительным «да» слова — «вот возьми телеграмму» — окончательно превращают самый обычный почтовый листок в предмет настоящего психологического торга. Стива торжественно вручает её Матвею с тем же выражением лица, с каким опытный солдат передаёт с поля боя последнее, предсмертное письмо. Телеграмма в данном контексте становится одновременно и символом последней, призрачной надежды, и тем самым яблоком раздора, которое сейчас разделяет супругов. Её содержание — известие о скором приезде Анны — должно, по глубокому убеждению Стивы, хоть немного смягчить каменное сердце разгневанной Долли. Он пытается использовать свою любимую сестру как последний, самый веский козырь в своей затянувшейся и пока безуспешной игре. Матвей, принимая из рук барина эту телеграмму, прекрасно понимает, что истинная ценность этого козыря в глазах барыни может оказаться совершенно ничтожной. Но он, верный слуга, просто обязан сыграть эту карту, такова его тяжёлая и не всегда благодарная роль. Телеграмма в его руках — это одновременно и опасное орудие, способное ранить, и тяжёлое бремя, которое он добровольно на себя взвалил.

          То распоряжение, которое Стива даёт Матвею: «передай, что они скажут», — является настоящей вершиной его домашней, импровизированной дипломатии. Он не просит Матвея просто передать телеграмму и покорно ждать от Долли какого-то определённого ответа. Он поручает ему передать барыне саму телеграмму, чтобы она могла своими собственными глазами увидеть текст и убедиться в правдивости его слов. И только потом, после этого, передать ему её слова, какими бы они ни были — добрыми или гневными, обнадёживающими или окончательными. Он оставляет за Долли полное и безраздельное право на первую, самую непосредственную реакцию, ни в коей мере не навязывая ей своего вопроса или своей воли. В этом поступке проявляется его глубокое, искреннее уважение к её чувствам, даже в такой, казалось бы, непростой и унизительной для него ситуации. Он даёт ей уникальную возможность высказаться первой, даже если её слова будут означать для него окончательный и бесповоротный отказ. В этой мудрой и тонкой фразе заключается вся его отчаянная надежда на её былое великодушие и житейскую мудрость.

          То местоимение, которое Стива употребляет по отношению к Долли — «они», — в его устах звучит особенно весомо и многозначительно. Форма множественного числа при обращении к одному-единственному человеку в России традиционно служила знаком высочайшего, ничем не измеряемого почтения. Встарь так было принято обращаться к людям, которые стояли гораздо выше по своему социальному положению или званию. Стива, называя свою жену на «вы», но при этом используя по отношению к ней почтительное «они», тем самым ставит её на необычайно высокий, почти недосягаемый пьедестал. Этим он хочет подчеркнуть свою глубочайшую вину перед ней и свою полнейшую готовность принять любой её вердикт, каким бы суровым он ни оказался. Он как бы говорит ей этими словами: «Отныне ты для меня — высший судья, и слово твоё отныне — непреложный закон». Это очень сложное и изысканное грамматическое построение несёт в себе колоссальную эмоциональную и психологическую нагрузку. Оно самым наглядным образом показывает всю глубину его морального падения и, одновременно, искренность его запоздалого раскаяния.

          Матвей, получив из рук барина это чрезвычайно ответственное распоряжение, из простого камердинера мгновенно превращается в полномочного и наделённого особыми полномочиями посла. В его руках сейчас находится не просто телеграмма, а фактически судьба всего дома и возможность долгожданного мира в нём. Он должен будет не только формально передать телеграмму из рук в руки, но и, если представится такая возможность, хоть немного смягчить разгневанную барыню. От его природного такта, ума и опыта в этой щекотливой ситуации зависит сейчас очень и очень многое. Стива, отправляя его с этой миссией, полностью полагается на него, не давая при этом ровным счётом никаких дополнительных советов или инструкций. Это и есть та самая высочайшая степень доверия, какая только вообще может существовать между двумя людьми, разделёнными социальной пропастью. Матвей принимает эту свою новую, чрезвычайно почётную миссию молча, но всё его последующее поведение самым убедительным образом доказывает, что он её прекрасно понял и принял. Он молча удаляется, чтобы выполнить данное ему поручение, оставляя своего господина в состоянии мучительного, томительного ожидания.

          Лев Толстой сознательно, с определённой художественной целью, не показывает нам сцену трудного разговора Матвея с Дарьей Александровной. Мы, читатели, остаёмся в комнате вместе со Стивой и вместе с ним переживаем все муки неизвестности. Это мастерское решение многократно усиливает общий драматизм сцены, ведь мы, как и главный герой, абсолютно не знаем, что именно происходит за закрытыми дверями. Мы видим перед собой лишь конечный результат этого трудного разговора — возвращение верного Матвея с его страшным ответом. Такой оригинальный художественный приём держит нас, читателей, в состоянии постоянного напряжения, заставляя строить самые разнообразные догадки. Мы невольно ставим себя на место несчастного Стивы, целиком и полностью разделяя его глубочайшую тревогу и страх. И когда Матвей наконец возвращается, мы с не меньшим, чем сам барин, нетерпением и замиранием сердца ждём его слов. Великое мастерство Толстого-драматурга проявляется в этой небольшой, но очень важной сцене во всей своей полноте и силе.

          Интересно также и то обстоятельство, что Стива, несмотря на всё своё желание помириться, так и не решается пойти к жене сам, хотя, казалось бы, это было бы самым естественным и правильным поступком. Однако он до смерти боится новой, ещё более ужасной сцены, боится вновь увидеть её праведный гнев и услышать полные ненависти слова. Он, как это часто с ним бывает, выбирает для себя путь наименьшего сопротивления, предпочитая спрятаться за широкую спину своего верного слуги. Это очередное, очень яркое проявление его человеческой слабости, которую Толстой отнюдь не стремится скрыть или приукрасить. Он всячески избегает прямого столкновения, предпочитая действовать через посредника, который способен хоть немного смягчить неизбежный удар. Вся его нынешняя стратегия — это отнюдь не стремительная атака, а долгая и утомительная осада, где Матвей исполняет роль парламентёра. Эта выбранная им тактика в конечном счёте может оказаться как успешной, так и, что гораздо вероятнее, привести к полному провалу. В данном, конкретном случае, как мы уже хорошо знаем, она с треском провалилась — Долли осталась непреклонна.

          Итак, финальная фраза, которую произносит Стива перед тем, как отпустить Матвея на это опасное задание, подводит своеобразный итог всей утренней сцене. Она выражает в концентрированном виде и его слабую надежду, и его очевидную слабость, и его незаурядные дипломатические способности. Она окончательно превращает простого слугу в полномочного посла, а обычную телеграмму — в грозный ультиматум. Она задаёт необычайно высокую, почти недостижимую планку для того ответа, который должна будет дать Долли. После того как эта фраза произнесена, в комнате воцаряется та тягостная тишина напряжённого ожидания, которая вот-вот должна будет взорваться. Стива сделал сейчас всё, что было в его силах, и даже несколько больше. Теперь окончательное слово остаётся за его женой, и слово это, как мы уже догадываемся, будет жестоким. Мы уже почти готовы услышать его из уст вернувшегося от барыни Матвея.


          Часть 6. «Попробовать хотите», понял Матвей, но он сказал только: — Слушаю-с: Чтение чужих мыслей и великое искусство молчания

         
          Эта очень короткая, но необычайно ёмкая авторская ремарка представляет собой самый настоящий ключ ко всей этой многозначительной сцене. Лев Толстой на одно короткое мгновение приоткрывает перед нами дверь во внутренний мир своего героя, показывая, что Матвей с полуслова, с полувзгляда понял замысел барина. Те слова, которые он про себя формулирует — «попробовать хотите», — являются его собственной, глубоко личной и никому не высказанной оценкой происходящего. Он с удивительной проницательностью видит самую суть замысла Стивы: использовать приезд сестры как пробный шар, как способ проверить реакцию жены. Матвей, будучи человеком опытным и многое повидавшим на своём веку, наверняка оценивает все возможные риски и, скорее всего, считает эту затею вполне оправданной. Однако он также, в отличие от своего оптимистично настроенного барина, прекрасно понимает, что шансы на благополучный исход всей этой истории крайне невелики. Его молчаливое, ничем не высказанное согласие на эту авантюру служит верным знаком его готовности участвовать в этой нелёгкой игре. Таким образом, он становится для Стивы не просто безропотным исполнителем, но и полноправным соавтором его, быть может, не самого удачного плана.

          Тот глагол, который выбирает Толстой для внутреннего монолога Матвея — «попробовать», — на редкость точно и метко характеризует подлинные намерения Степана Аркадьевича. Это отнюдь не уверенное, твёрдое действие, а именно осторожная проба, рискованный эксперимент, исход которого никому не известен. Стива, по сути, сам не знает, что из всей этой затеи может в конечном счёте получиться, и просто хочет поскорее это проверить. Матвей же, выступая в роли бывалого и проницательного психолога, с первого взгляда безошибочно определяет это. Он знает своего легкомысленного барина, можно сказать, как облупленного, гораздо лучше, чем тот знает самого себя. Именно поэтому он и позволяет себе эту мимолётную, внутреннюю усмешку, которая не видна никому вокруг. Он уже заранее, по своему опыту, предвидит конечный результат этой затеи, но не спешит делиться своими мрачными выводами. Его избранная позиция в данной ситуации — это позиция мудрого наблюдателя, который готов помочь, но не навязываться.

          Следующая за этим внутренним монологом фраза — «но он сказал только: — Слушаю-с» — является непревзойдённым образцом сознательного самоограничения и истинного профессионализма. Матвей подавляет в себе естественное желание хоть как-то прокомментировать услышанное или хотя бы предупредить барина о возможной неудаче. Он отлично понимает, что его прямое дело в данный момент — безропотно исполнять, а не давать непрошеные советы. Даже будучи в глубине души абсолютно уверенным в неизбежном провале всей затеи, он обязан добросовестно попытаться её осуществить. Его короткое, ёмкое «слушаю-с» звучит сейчас почти как суровый приговор самому себе на эту заведомо провальную попытку. В этом одном-единственном слове удивительным образом слились и показная покорность, и готовность к действию, и едва уловимая, светлая грусть. Он безоговорочно принимает те правила игры, которые установил его барин, даже если эти правила кажутся ему самому совершенно неразумными. Это и есть то самое ценнейшее профессиональное качество, которое отличает по-настоящему идеального слугу.

          Тот разительный контраст, который существует между внутренним монологом Матвея и его внешней, произнесённой вслух репликой, просто поразителен и достоин самого пристального изучения. Внутри себя, в своих сокровенных мыслях, он позволяет себе и тонкую иронию, и трезвую оценку происходящего. Снаружи же, в общении с барином, он неизменно почтителен, краток и безупречно корректен. Это неизбежное раздвоение и составляет самую суть его непростого служебного положения в этом доме. Он на протяжении многих лет вынужден постоянно, ежесекундно контролировать себя, чтобы ни единым словом или жестом не выдать своих истинных мыслей. Толстой, приоткрывая перед нами эту скрытую от посторонних глаз внутреннюю жизнь, делает Матвея не просто функцией, а полноправным, глубоким героем повествования. Мы начинаем видеть в нём не безликую тень, а живую личность, наделённую своим умом, своим характером и своими убеждениями. Эта незаурядная личность добровольно и осознанно принимает на себя скромную роль слуги, но при этом отнюдь не растворяется в ней без остатка. Его подлинное, глубокое «я» всегда остаётся при нём, будучи искусно скрытым за безупречной маской почтительности и доброжелательности.

          Почему же Матвей, будучи человеком далеко не глупым и прекрасно понимающим всю бесперспективность этой затеи, всё-таки решает промолчать и не высказывать своё веское мнение? Ответ на этот вопрос кроется в его прекрасном знании психологии своего господина: Стива сейчас отчаянно нуждается не в мудрых советах, а в простой человеческой поддержке. Любое, даже самое деликатное, мнение со стороны может лишь усугубить те сомнения, которые и без того терзают его душу. Он прекрасно видит, что Стива находится сейчас на самом пределе своих душевных сил, и не хочет добивать его окончательно своей правдой. Самое лучшее и правильное, что он может для него сейчас сделать — это молча пойти и добросовестно попытаться выполнить его просьбу. Даже если эта попытка с самого начала обречена на сокрушительный провал, она даст Стиве хотя бы иллюзию того, что он что-то предпринял для спасения семьи. Это горькое, но необходимое чувство хоть немного успокоит его на время тягостного ожидания. Матвей, не задумываясь, жертвует своим собственным, вполне обоснованным мнением ради хрупкого душевного покоя своего любимого барина.

          То слово, которое употребляет Толстой — «понял», — означает в данном контексте не просто механически услышал и зафиксировал, а глубоко, всем сердцем проник в самую суть. Матвей понял не только формальный, словесный приказ, но и всю его глубинную, психологическую подоплёку. Он понял тот животный страх, который испытывает Стива перед встречей с женой, его слабую надежду на чудо и его человеческую слабость. Это глубочайшее, интуитивное понимание рождает в его душе не презрение или осуждение, а искреннее, ничем не прикрытое сочувствие. Он, как может, жалеет своего непутевого, но по-своему доброго барина, попавшего в такую дурацкую и унизительную переделку. И это искреннее сочувствие, а не страх или корысть, заставляет его немедленно действовать. Он отправляется к Долли не как бездушный, запрограммированный автомат, а как преданный друг, готовый сделать всё возможное для того, кто ему дорог. В этом коротком и ёмком «понял» заключается вся неизмеримая глубина их подлинно человеческой связи.

          Интересно также и то, что Толстой, будучи виртуозным психологом, не даёт нам услышать мысли Матвея во время его ответственного похода к Долли. Мы так и остаёмся в неведении относительно того, что именно происходило за закрытыми дверями барыниной комнаты. Мы только точно знаем, с какой мыслью и с каким чувством он туда пошёл, и с каким результатом он оттуда вернулся. Такой художественный приём оставляет огромный простор для нашего читательского воображения и для наших собственных догадок. Мы можем лишь строить более или менее вероятные предположения о том, какие слова были произнесены в комнате Долли. Матвей, как истинный профессионал и как хороший актёр, не демонстрирует нам свою сложную, полную драматизма игру за сценой. Он вновь появляется перед нами уже с готовым, окончательным результатом своей непростой миссии. Эта некоторая театральность всей сцены лишь подчёркивает её глубокий внутренний драматизм. Мы, затаив дыхание, с нетерпением ждём его слов, которые сейчас всё решат.

          Итак, эта небольшая авторская ремарка, состоящая всего из нескольких слов, делает для понимания сцены невероятно много. Она впервые приоткрывает перед нами до сих пор скрытый внутренний мир простого слуги Матвея. Она очень ясно и недвусмысленно объясняет нам подлинные мотивы всего его последующего, столь необычного поведения. Она существенно углубляет наши представления о тех сложных отношениях, которые связывают слугу и его господина. Она служит блестящим доказательством высочайшего мастерства Толстого в искусстве изображения человеческой психологии. Она создаёт надёжный и прочный мостик между действием и его неизбежным результатом, который мы скоро узнаем. Мы теперь твёрдо знаем, что Матвей идёт к Долли отнюдь не вслепую, а с полным и ясным пониманием всей сложности ситуации. Это обстоятельство делает его скорое возвращение с жестоким отказом ещё более драматичным и значимым.


          Часть 7. «Степан Аркадьич уже был умыт и расчёсан и сбирался одеваться, когда Матвей... вернулся»: Время, застывшее в тревожном ожидании

         
          Это длинное и обстоятельное предложение виртуозно фиксирует тот самый миг, когда время для Степана Аркадьевича словно бы остановилось, замерло в тревожном ожидании. За те несколько, казалось бы, коротких минут, пока Матвея не было в комнате, он успел завершить свой обычный, тщательно распланированный утренний туалет. Все эти привычные, почти механические действия — умывание, тщательное расчёсывание — заняли его тело, но нисколько не заняли его лихорадочно работающий ум. Всё это время он был целиком и полностью погружён в свои невесёлые мысли, в мучительное ожидание того сурового приговора, который вынесет ему жена. Толстой с особой тщательностью подчёркивает здесь разительный контраст между внешней, лощёной завершённостью и глубокой внутренней тревогой своего героя. Стива сейчас полностью готов физически, внешне, но абсолютно, совершенно не готов морально, душевно к тому, что ему сейчас предстоит услышать. Возвращение Матвея с его страшной вестью застаёт его именно в этот момент обманчивой, ложной готовности. Время, которое до этого тянулось для него мучительно долго, вдруг неимоверно сжимается в одну-единственную, решающую точку.

          Все эти, казалось бы, незначительные детали — «умыт и расчёсан» — очень ярко говорят о его неуклонном, почти рефлекторном возвращении к привычной, заведённой годами обыденности. Несмотря на глубочайший семейный кризис, утренний, раз и навсегда установленный ритуал соблюдён им со всей возможной неукоснительностью. Это, безусловно, огромная заслуга и самого Стивы, и расторопного цирюльника, и, конечно же, Матвея, заранее подготовившего всё необходимое. Существующий в доме порядок вещей существует как бы сам по себе, совершенно независимо от тех человеческих драм, которые в нём разыгрываются. Стива подсознательно пытается спрятаться, укрыться в этом спасительном порядке, но все его попытки, как мы понимаем, абсолютно тщетны. Его физическая, внешняя чистота и безупречная опрятность никак не могут смыть с него той душевной грязи и вины, которые он на себя навлёк. Он сейчас вполне готов предстать перед строгим светом, перед сослуживцами, но совершенно не готов предстать перед собственной женой. Эта мучительная двойственность станет впоследствии одним из главных лейтмотивов всего его образа на протяжении романа.

          Слова о том, что он «сбирался одеваться», указывают на то, что весь этот сложный, многоступенчатый процесс ещё не завершён до конца. Он сейчас находится в некоем промежуточном, переходном состоянии: он уже не в утреннем халате, но ещё и не в официальном мундире. Это обстоятельство можно рассматривать как своеобразную метафору его нынешнего, крайне неопределённого положения — между домашним, семейным хаосом и официальной, упорядоченной службой. Он уже вышел из привычной роли мужа и отца, но ещё окончательно не вошёл в привычную роль начальника присутствия. Это беззащитное, крайне уязвимое переходное состояние делает его фигуру особенно уязвимой и открытой для любых ударов судьбы. В данное конкретное мгновение он является для нас просто человеком, который со страхом и трепетом ждёт роковых вестей. Матвей застаёт своего барина именно в этом, крайне невыгодном для него, переходном состоянии. И именно в этом состоянии он должен будет принять на себя тот страшный удар, который ему готовит жена.

          Само возвращение Матвея с его страшной миссии описано Толстым необычайно подробно, выпукло и даже несколько замедленно. Он входит в комнату не спеша, «медленно ступая поскрипывающими сапогами». Этот отчётливый, ритмичный скрип сапог в напряжённой, гробовой тишине кабинета начинает звучать для нас, как траурный, похоронный марш. Та нарочитая медленность, с которой движется Матвей, лишь подчёркивает его искреннее нежелание приносить барину столь ужасную, убийственную весть. Он, как может, тянет драгоценное время, стараясь подарить своему господину ещё несколько последних, относительно спокойных секунд. Но скрип его сапог, каким бы медленным он ни был, неумолимо приближается, с каждым шагом нагнетая и без того невыносимое напряжение. Эта мастерски подобранная звуковая деталь создаёт невероятный по своей силе драматический эффект присутствия. Мы отчётливо слышим это медленное приближение неизбежного приговора вместе с самим обречённым Стивой.

          Почему же Матвей, всегда такой расторопный и быстрый, сейчас идёт так нарочито медленно? Ведь он мог бы войти в комнату гораздо быстрее и тем самым сократить время томительного ожидания. Ответ прост и печален: он идёт медленно потому, что прекрасно знает, какой именно ответ он принёс, и ему от всей души жаль своего незадачливого барина. Он всеми силами стремится хотя бы ненамного отсрочить тот страшный миг, когда ему придётся произнести эти жестокие слова вслух. Вся его демонстративная медлительность — это не что иное, как осознанный и очень трогательный акт милосердия с его стороны. Одновременно с этим это ещё и очень тонкий театральный приём: автор даёт и нам, читателям, время до конца осознать всю важность и необратимость наступающего момента. Весь огромный дом, кажется, замер вместе с ними в этом тягостном, томительном ожидании неминуемой развязки. Скрип сапог Матвея грубо нарушает эту гнетущую тишину, со всей очевидностью предвещая скорую и, скорее всего, страшную бурю. Толстой виртуозно, с непревзойдённым мастерством использует здесь звукопись для создания особой, ни с чем не сравнимой атмосферы.

          То упоминание, что «цирюльника уже не было», также является крайне важным и многозначительным для понимания этой сцены. Оно недвусмысленно указывает нам на то, что с момента ухода Матвея прошло уже некоторое время, и Стива за это время остался совершенно один. Цирюльник — это посторонний, совершенно чужой в этом доме человек, и его присутствие потребовало бы от Стивы определённой сдержанности и даже игры. То обстоятельство, что цирюльника уже нет в комнате, только подчёркивает крайнюю интимность и даже исповедальность предстоящего разговора. Теперь они остались в комнате совсем вдвоём — несчастный барин и его преданный слуга, лицом к лицу с той суровой правдой, которую принёс Матвей. Никто теперь не помешает этому трудному, быть может, самому важному разговору в их жизни. Эта, казалось бы, незначительная бытовая деталь служит для создания особой, камерной и доверительной атмосферы. Мы, читатели, теперь словно бы незримо присутствуем при этой сугубо личной, тайной сцене, чувствуя себя немного неловко.

          Та синтаксическая конструкция, которую избирает Толстой — «когда Матвей... вернулся», — как бы разрывает плавное течение действия на две неравные части. Мы уже точно знаем, что Матвей наконец-то вернулся, но мы пока ещё совершенно не знаем, с какой именно вестью он вернулся. Это создаёт очень сильный и действенный эффект так называемого «обманутого ожидания», который так любят использовать опытные драматурги. Нам не терпится поскорее услышать долгожданный ответ немедленно, но Толстой, как опытный рассказчик, заставляет нас ещё немного потерпеть и подождать. Он сначала подробно, во всех деталях описывает нам, как именно Матвей вошёл в комнату, и только потом, выдержав паузу, даёт ему слово. Эта намеренная задержка мучительна для нетерпеливого читателя, но она абсолютно необходима для дальнейшего нагнетания и без того высокого напряжения. Мы, читатели, переживаем сейчас ровно то же самое, что и несчастный Стива: и последнюю, призрачную надежду, и животный страх перед неизбежным. И вот, наконец, после всех этих приготовлений, Матвей раскрывает рот, чтобы начать говорить.

          Итак, эта длинная, развёрнутая фраза является тем самым надёжным мостом, который соединяет между собой действие и его неизбежный результат. Она самым тщательным образом фиксирует тот самый момент, когда напряжение достигает своей наивысшей, критической точки. Она с предельной ясностью показывает нам состояние Стивы — внешне вполне готового, но внутренне дрожащего от страха человека. Она очень ярко подчёркивает мучительное течение времени, которое для главного героя превратилось в пытку. Она вводит в повествование важный звуковой образ — скрип сапог Матвея, — который лишь усиливает общий драматизм происходящего. Она подготавливает нас, читателей, к правильному, адекватному восприятию того жестокого ответа, который сейчас прозвучит. Теперь, когда всё внешнее, постороннее отброшено прочь, мы наконец-то услышим самое главное. Матвей, собравшись с духом, готовится произнести свой страшный приговор.


          Часть 8. «Цирюльника уже не было»: Ушедший свидетель семейного позора

         
          Эта короткая, почти мимолётная фраза является отнюдь не простой, ничего не значащей бытовой деталью, а чрезвычайно важным композиционным сигналом для внимательного читателя. Она самым решительным образом отделяет предыдущую, относительно публичную часть утра от той глубоко интимной, приватной сцены, которая сейчас последует. Цирюльник в данном контексте олицетворяет собой постороннего, совершенно чужого в этом доме человека, присутствие которого требовало бы от Стивы определённой сдержанности и соблюдения приличий. То обстоятельство, что цирюльник уже покинул комнату, в некотором смысле развязывает руки и языки обоим участникам предстоящего разговора. Теперь Стива и его верный Матвей могут говорить начистоту, совершенно не оглядываясь на чужие уши и не боясь быть неправильно понятыми. Степень интимности, камерности этой сцены достигает таким образом своего максимального, возможного в данных обстоятельствах предела. Эта мастерски введённая деталь работает на создание совершенно особой, доверительной и даже исповедальной атмосферы. Мы, читатели, становимся молчаливыми свидетелями такого разговора, который изначально не был предназначен для чужих ушей.

          Отсутствие в комнате цирюльника означает также и то, что тщательно продуманный утренний туалет Стивы был на некоторое время прерван в самом разгаре. Он так и остался сидеть или стоять в том самом состоянии «полуодетости», о котором мы уже неоднократно упоминали в ходе нашего анализа. Это обстоятельство делает его фигуру гораздо менее официальной, гораздо более домашней, привычной и, что самое главное, уязвимой для постороннего взгляда. Перед своим верным Матвеем он предстаёт сейчас не столько в образе важного начальника присутствия, сколько в образе просто Стивы — живого, страдающего человека. Этот выразительный визуальный образ — полуодетый, растерянный барин — очень ярко подчёркивает его полную беспомощность перед лицом надвигающейся семейной катастрофы. Он как будто бы снял с себя вместе с парадным мундиром и ту защитную, непроницаемую оболочку, которая обычно скрывает его от окружающих. И вот именно в этот самый момент, беззащитный и открытый, он должен будет услышать от Матвея самые страшные слова в своей жизни. Контраст между возможной, предполагаемой парадностью и суровой реальностью семейной драмы здесь максимален и разителен.

          Фигура цирюльника вообще очень интересна в контексте этого эпизода, поскольку он самым тесным образом связан с поддержанием внешнего, показного лоска своего господина. Его основная профессиональная задача заключается в том, чтобы делать человека внешне красивым, гладким, соответствующим всем требованиям света. Его кропотливая работа по сути своей призвана создавать видимость полного благополучия, умело скрывая морщины, неровности и прочие следы возраста и переживаний. В данной конкретной ситуации он уже сполна выполнил свою задачу: Стива сейчас чист, свеж и безупречен с внешней точки зрения. Но все те глубокие, уродливые морщины, которые семейная драма оставила на его душе, скрыть при помощи бритвы и помады решительно невозможно. Уход цирюльника из комнаты символизирует собой окончание этой внешней, «косметической» части утреннего ритуала. Теперь наступает черёд части, которую можно было бы назвать хирургической, — части мучительного вскрытия глубоких душевных ран. Матвею в предстоящем разговоре суждено выступить не в роли цирюльника, а в гораздо более страшной роли хирурга.

          Если рассматривать эту сцену в более широком, символическом смысле, то цирюльник вполне может олицетворять собой тот самый свет, то самое общественное мнение, которым так дорожит и которого так боится Стива. Светское общество, как и цирюльник, требует от человека безупречной внешности, гладкости и умения скрывать все свои недостатки. В присутствии светского человека, как и при цирюльнике, ни в коем случае нельзя позволить себе показывать свои истинные, глубокие чувства и переживания. При нём нужно во что бы то ни стало сохранять привычную маску внешнего, показного благополучия и беззаботности. Как только этот представитель света, этот цирюльник удаляется прочь, эту тягостную маску можно наконец-то снять и вздохнуть свободно. Стива и Матвей, оставшись вдвоём, остаются, по сути, наедине с той неприглядной реальностью, которую они оба так старательно пытались игнорировать. Это обстоятельство крайне важно для правильного понимания всей социальной механики, лежащей в основе романа. Люди вынуждены постоянно играть те или иные социальные роли на публике и могут позволить себе быть самими собой лишь в кругу самых близких, проверенных людей.

          То, что цирюльника уже нет в комнате, также очень ярко подчёркивает быстротечность, неумолимый бег времени в романе. Всего лишь какую-то минуту назад он находился здесь, суетился вокруг барина, а теперь его уже и след простыл. Жизнь неумолимо продолжается, и различные события сменяют друг друга с какой-то пугающей, неумолимой скоростью. Для Стивы эта минута, пока цирюльник собирал свои инструменты и удалялся, пролетела совершенно незаметно, в состоянии тягостного, тревожного ожидания. А для самого цирюльника это был лишь очередной, хорошо оплаченный заказ, очередная рутинная работа, не стоящая особых воспоминаний. Толстой с присущим ему мастерством подчёркивает здесь разительный контраст между субъективным, человеческим восприятием времени и его объективным, неумолимым течением. Стива в данный момент живёт в своём собственном, сжатом до одной точки времени, а огромный мир вокруг продолжает жить своей обычной, размеренной жизнью. Эта вопиющая отчуждённость внешнего мира только усиливает и без того мучительное чувство его полного одиночества.

          Можно без труда представить себе, как цирюльник, закончив своё дело, бесшумно и незаметно удалился, стараясь не мешать барину. Он, скорее всего, даже не заметил того невероятного напряжения, которое буквально висело в воздухе этой комнаты. Для него всё происходящее было лишь привычной, многократно повторённой рутиной, для Стивы же — подлинной жизненной драмой. Эта своеобразная слепота посторонних людей к чужой, глубокой боли — ещё одна важная тема, которую Толстой будет неоднократно варьировать на страницах своего романа. Каждый человек, как правило, занят исключительно своими собственными делами и редко вникает в проблемы окружающих. Только Матвей, как свой, как человек, кровно заинтересованный в благополучии этого дома, по-настоящему вникает и искренне переживает. Цирюльник ушёл в свою собственную, отдельную жизнь, навсегда оставив Стиву наедине с его неразрешимыми проблемами. И с верным Матвеем, которому сейчас предстоит стать безжалостным голосом этой самой боли.

          Эта короткая фраза о том, что цирюльника уже нет, создаёт ту самую необходимую, очень важную паузу перед наступлением окончательной развязки. Она даёт нам, читателям, хотя бы одну короткую секунду, чтобы перевести дух перед тем страшным ударом, который вот-вот обрушится на героя. Мы вместе с автором мысленно оглядываем опустевшую комнату: растерянный барин, его верный слуга и больше ни одной живой души. Глубокая, гнетущая тишина, которую вот-вот, с минуты на минуту, нарушат роковые слова. Эта мастерски выстроенная пауза работает по принципу знаменитого затишья перед самой страшной бурей. Мы, читатели, уже прекрасно знаем, что Матвей вернулся с плохими, скорее всего, ужасными вестями, но мы пока ещё ни разу не слышали их. Эта намеренная задержка с их произнесением лишь многократно усиливает общий трагический эффект всей сцены. Толстой по праву считается непревзойдённым мастером создания таких вот драматических, полных скрытого смысла пауз.

          Итак, это краткое, на первый взгляд совершенно незначительное указание на отсутствие цирюльника выполняет в тексте сразу несколько важнейших функций. Оно служит чётким сигналом о смене всего регистра повествования с публичного, открытого на глубоко приватный, камерный. Оно с предельной наглядностью подчёркивает полную уязвимость и трагическое одиночество главного героя в этот ответственный момент. Оно создаёт ту необходимую, психологически оправданную паузу в развитии стремительного действия. Оно ярко контрастирует с равнодушным внешним миром, которому нет никакого дела до глубокой драмы героя. Оно тщательно подготавливает сцену для финального, самого важного и драматичного обмена репликами во всей этой сцене. Теперь, когда в комнате никого нет, Матвей наконец-то может говорить совершенно свободно. И он, собравшись с духом, начинает говорить.


          Часть 9. «Дарья Александровна приказали доложить, что они уезжают»: Сухой и безжалостный язык приговора

         
          Самые первые слова, которые Матвей произносит по возвращении, представляют собой не его собственную речь, а прямую, почти стенографическую цитату из его недавнего разговора с Дарьей Александровной. Он сознательно не смягчает, не пересказывает услышанное своими словами, а передаёт его максимально дословно, как того и требует ситуация. Этим он самым решительным образом подчёркивает полную объективность и абсолютную неизбежность того, что сейчас будет сказано. Те слова, которые он произносит — «приказали доложить», — звучат нарочито официально, почти как сухая выписка из судебной повестки или казённого предписания. Долли, будучи глубоко оскорблённой женой, сознательно использует свою непререкаемую власть, отдавая жестокие приказания через третье лицо, через слугу. Она в данный момент говорит не с мужем, своим законным супругом, а с ним, но только через посредника, на сухом и бездушном языке ультиматума. Матвей в этой ситуации выступает лишь в роли безгласного рупора, который транслирует этот страшный для Стивы текст, не смея ничего изменить. В его устах эти сухие, официальные слова звучат как самый настоящий приговор, который не подлежит никакому обжалованию.

          Та короткая, но необычайно ёмкая фраза — «что они уезжают», — является безусловной кульминацией всего этого долгого и мучительного утреннего напряжения. Это не просто сухой отказ от продолжения какого бы то ни было разговора, это самая настоящая, реальная угроза немедленного и решительного действия. Отъезд для Стивы означает не что иное, как полный и окончательный разрыв, конец его семьи, крушение всего того привычного и удобного мира, в котором он так привык существовать. Для него, человека, который превыше всего на свете ценит личный комфорт и стабильность, такая перспектива является воистину ужасающей, катастрофической. Это короткое слово «уезжают» в данном контексте начинает звучать почти как страшное слово «умирают» применительно к их с Долли браку. Оно одним махом разрушает все его, пусть и слабые, надежды на скорое и относительно безболезненное примирение. Матвей произносит это роковое слово, и оно, как тяжёлое облако, медленно повисает в напряжённом воздухе комнаты. Та гробовая тишина, которая наступает сразу после него, становится ещё более тяжёлой и невыносимой.

          То обстоятельство, что о Долли говорится здесь во множественном числе — «они уезжают», — в данном контексте приобретает особое, зловещее значение. Она сама добровольно отстраняется, окончательно дистанцируясь от мужа. Это с предельной ясностью подчёркивает её полное отчуждение от Стивы, её добровольный переход на какую-то иную, недосягаемую для него высоту. Она теперь для него больше не любящая жена, не просто Долли, а некая суровая и неприступная инстанция, имя которой — «Дарья Александровна». Это изощрённое грамматическое построение призвано воздвигнуть между супругами ту самую непреодолимую стену, о которой мы уже не раз говорили. Стива, слыша это, с ужасом и горечью понимает, насколько безнадёжно далеко она от него сейчас отодвинулась. Язык, это величайшее изобретение человечества, становится здесь страшным орудием войны, а не долгожданного мира. Каждое произнесённое слово здесь бьёт прямо в цель, без малейшего промаха.

          Очень интересно представить себе, с какой именно интонацией Матвей произносит эти жестокие, убийственные слова. Он, будучи человеком тактичным и преданным, не позволяет себе добавить к ним от себя ни капли сочувствия, ни одного комментария. Он просто сухо и бесстрастно передаёт то, что ему было велено передать, как и подобает хорошему слуге. Его лицо, правда, как мы узнаём из следующей, финальной фразы, говорит о многом, выдавая его истинные чувства. Но его голос, надо полагать, остаётся ровным, спокойным и лишённым каких-либо излишних эмоций. Он всеми силами старается не усугублять и без того невыносимую боль барина своими сочувствующими или, того хуже, осуждающими интонациями. Он оставляет несчастного Стиву наедине с тем чужим, безжалостным голосом Долли, который продолжает звучать в его устах. Это является высшим проявлением его профессиональной этики и, одновременно, подлинной человеческой деликатности.

          Тот разительный контраст, который существует между доверчивым вопросом Стивы («передай, что они скажут») и тем жестоким, безапелляционным ответом, который приносит Матвей, просто поражает воображение. Стива просил всего лишь передать слова, искренне надеясь завязать хоть какой-то, пусть даже самый трудный, диалог. Долли же, в свою очередь, передаёт ему не слова для обсуждения, а уже готовое, окончательное решение, сухой и безжалостный ультиматум. Она, как мы видим, совершенно не намерена вступать с ним в какие бы то ни было переговоры, предпочитая сразу ставить перед совершившимся фактом. Её краткое и страшное «уезжают» — это отнюдь не ответ на его вопрос, а именно приговор, не подлежащий обжалованию. Вся тонкая, многоходовая дипломатическая миссия верного Матвея с треском провалилась, едва успев начаться. Он принёс из комнаты барыни не желанный мир, а самую настоящую, непримиримую войну. Для Стивы наступил тот самый момент истины, которого он так долго и так боялся.

          Почему же Долли, в прошлом любящая и добрая женщина, выбрала для своего ответа такую нарочито жестокую, унизительную для мужа форму? Ответ, на самом деле, лежит на поверхности: потому что она глубоко, до глубины души, оскорблена и сейчас жаждет причинить ему ответную боль. Она сознательно, с определённым умыслом использует фигуру слуги, чтобы ещё сильнее унизить своего неверного мужа перед посторонним. Она всем своим поведением показывает ему, что даже разговаривать с ним на равных, один на один, она сейчас не намерена и не желает. Её твёрдое решение немедленно уехать — это, с одной стороны, крик отчаяния и попытка защитить себя от дальнейших унижений. Но та форма, тот безжалостный способ, которым она сообщает об этом решении, — это самая настоящая, продуманная месть. Она наносит ответный удар Стиве его же собственным излюбленным оружием — показной бытовой формальностью и холодной официальностью. И этот её удар, как мы видим, оказывается на редкость точным и болезненным.

          Если рассматривать эту сцену с точки зрения законов драматургии, то эти страшные слова Матвея являются той самой долгожданной развязкой, к которой вела вся затянувшаяся утренняя сцена. Всё, что происходило до этого в комнате Стивы, — все эти вопросы, сомнения, приказы, — всё это вело исключительно к этому роковому моменту. Все призрачные надежды Стивы рушатся в одно мгновение, как карточный домик, а его хитроумный план терпит полное и окончательное фиаско. Присланная из Петербурга телеграмма, на которую он так рассчитывал, не помогла ему, и приезд любимой сестры, увы, не спасёт положение. Он остаётся теперь совсем один, лицом к лицу с той колоссальной катастрофой, которая обрушилась на его семью. Матвей, который принёс ему эту страшную весть, должен теперь хоть как-то смягчить для него этот сокрушительный удар. И он делает это в высшей степени мастерски всем своим последующим, крайне выразительным поведением. Но сначала — необходимая пауза, в течение которой Стива пытается переварить услышанное и осознать всю глубину своего падения.

          Итак, эта страшная реплика Матвея представляет собой тот сухой, безжалостный остаток, к которому свелась вся сложная семейная драма Облонских. В ней нет абсолютно никаких эмоций, только сухой, голый факт, но факт этот, как мы видим, является поистине убийственным для всего дома. Она произнесена нарочито официальным, казённым языком, что лишь подчёркивает полную невозможность какого-либо примирения. Она окончательно и бесповоротно ставит крест на всех надеждах Стивы на быстрое и лёгкое разрешение конфликта. Она со всей возможной наглядностью демонстрирует несгибаемую силу и полную непримиримость оскорблённой Долли. Она завершает один, относительно спокойный, этап этого трудного утра и открывает новый, гораздо более тяжёлый этап — этап мучительного осознания. Матвей, затаив дыхание, выполнил свою страшную, неблагодарную миссию. Теперь он может позволить себе на короткое время перестать быть просто слугой и стать просто человеком, сочувствующим чужому горю.


          Часть 10. «Пускай делают, как им, вам то есть, угодно»: Тонкая поправка как высший акт преданности

         
          После того как страшные слова Долли, полные гнева и отчаяния, уже произнесены, Матвей решается добавить от себя нечто очень важное. Начинается эта его фраза с повторения воли барыни — «пускай делают», — что как бы подтверждает её непререкаемую власть. Но затем следует та самая гениальная, ни с чем не сравнимая поправка, которая в корне меняет всё: «как им, вам то есть, угодно». Он намеренно, с определённой целью, оговаривается, почти мгновенно подменяя безличное и холодное «им» на тёплое, обращённое лично к барину «вам». Эта, казалось бы, случайная оговорка на самом деле вовсе не случайна, а представляет собой глубоко осознанный и очень тонкий психологический жест. Она с предельной ясностью и недвусмысленностью показывает, чью именно сторону в этом затянувшемся семейном конфликте держит Матвей. Несмотря на категорический и жестокий приказ барыни, вся его личная, человеческая лояльность безраздельно принадлежит исключительно барину. Эта короткая, но необычайно выразительная поправка представляет собой самое настоящее заявление о своей безграничной преданности.

          Вся эта поправка в устах Матвея звучит как искреннее, пусть и запоздалое, извинение за ту жестокость, которую он только что был вынужден произнести. Он как бы говорит Стиве своим тоном и этой оговоркой: «Она, барыня, приказала мне передать вам эти слова, но я-то, вы знаете, всей душой с вами». Он умело отделяет себя, свои собственные чувства от тех безжалостных слов, которые он только что был вынужден озвучить, оставаясь при этом на стороне барина. Это невероятно тонкий, почти ювелирный, психологический ход, доступный только очень опытному и чуткому человеку. Он существенно смягчает тот страшный удар, который только что обрушился на Стиву, нисколько не отрицая при этом самого факта катастрофы. Он даёт своему господину ясно понять, что в этом огромном, враждебном мире есть хотя бы один человек, который ему искренне сочувствует. Эта неожиданная поддержка оказывается как нельзя более кстати именно в тот самый момент, когда она нужна больше всего на свете. Эта маленькая, почти незаметная оговорка становится самым настоящим бальзамом на кровоточащую душевную рану.

          С точки зрения синтаксиса, вся эта фраза Матвея строится таким хитрым образом, что холодное и чужое «им» и тёплое, родное «вам» оказываются поставленными рядом, вплотную друг к другу. Это необычное соседство создаёт очень яркий и запоминающийся эффект осознанного выбора, который прямо на наших глазах делает Матвей. Он ведь мог бы без всяких последствий просто повторить сухое «им», как того требовала от него барыня, и на этом успокоиться. Но он сознательно, по собственной воле предпочитает тёплое и человечное «вам», тем самым делая свой нравственный выбор. Этот его личный выбор — это безоговорочный выбор в пользу любимого барина и против разгневанной барыни, по крайней мере, в данный конкретный момент. В этом маленьком, почти незаметном эпизоде, как в капле воды, отражается вся сложная расстановка сил, существующая в этом доме. Даже старая нянюшка, Матрёна Филимоновна, которая считается главным другом Долли, в глубине души держит сторону Стивы. Матвей, делая свой выбор, тем самым присоединяется к этому негласному, но вполне реальному большинству. Но его главный мотив — отнюдь не следование за большинством, а исключительно личная, ничем не обусловленная преданность.

          Та интонация, с которой Матвей произносит свою знаменитую поправку, должна была быть какой-то совершенно особой, не похожей на предыдущие. Вероятнее всего, это было сказано с той самой едва заметной, чуть виноватой улыбкой, той самой, что бывает «только глазами». С явным, но деликатным намёком на некий тайный заговор, на то, что они, барин и слуга, сейчас вдвоём против всего остального, враждебного мира. Эта особенная интонация мгновенно превращает сухой и официальный доклад о семейной катастрофе в тёплую, почти дружескую беседу. Она здорово снижает тот непомерный пафос трагедии, который только что витал в воздухе, до уровня обычной, хотя и неприятной, бытовой неурядицы. «Подумаешь, барыня, мол, уезжает, а мы-то с вами, барин, никуда не денемся, останемся», — как бы говорит весь его вид. Такой мудрый, философский подход способен успокоить расстроенного Стиву гораздо лучше, чем любые, самые правильные и участливые слова. Матвей, таким образом, не просто механически передаёт ему информацию, но и искусно управляет той реакцией, которую эта информация должна вызвать.

          То слово, которое Матвей употребляет в конце своей фразы — «угодно», — также является весьма многозначным и важным для понимания. Долли, как мы помним, употребила это же самое слово в своём жёстком приказе, используя его как сухую формулу полного отчуждения. Матвей же, адресуя это же слово теперь непосредственно Стиве, как бы возвращает ему утраченное было чувство контроля над ситуацией. Он как бы хочет сказать этими словами: «Вам теперь решать, что делать дальше, несмотря ни на какие её слова и угрозы». Это возвращает растерянному Стиве, пусть и ненадолго, ту самую инициативу, которую он совсем недавно полностью утратил. Матвей очень тонко намекает ему на то, что он, несмотря ни на что, всё ещё остаётся полноправным хозяином в собственном доме. Хотя бы для того, чтобы самостоятельно, без оглядки на жену, решать, как именно жить дальше. Это, безусловно, очень важный психологический якорь, брошенный в мутной воде отчаяния, который не даёт Стиве окончательно утонуть.

          В этой мудрой фразе Матвея проявляется также и та глубинная, вековая народная мудрость, которую он впитал с молоком матери. «Пускай делают, как хотят» — это по-русски, по-народному, издавна означало примерно следующее: «Не принимай всё слишком близко к сердцу, не убивайся, перемелется — мука будет». Он как бы призывает своего убитого горем барина не придавать случившемуся слишком большого, фатального значения. Вся его житейская философия — это философия бесконечного терпения и неизменной надежды на то, что всё будет хорошо. Он ведь уже говорил Стиве обнадёживающее «образуется», и сейчас, в ещё более трудную минуту, он лишь подтверждает это своё давнее убеждение. Даже в самом, казалось бы, безнадёжном известии он умудряется разглядеть возможность для сдержанного, чисто русского оптимизма. Его отношение к жизни — очень приземлённое, практическое, лишённое иллюзий, но при этом неизменно доброе и человечное. Этим своим мировоззрением он, сам того не ведая, оказывается очень близок самому Стиве, который тоже предпочитает не углубляться в трагедию.

          Очень важно также и то обстоятельство, что Матвей произносит все эти слова, уже пристально «уставившись» на своего барина, как об этом сказано в финальной части цитаты. Он смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда, внимательно оценивая тот эффект, который произвели его слова. В его пристальном, немигающем взгляде читается немой, но очень ясный вопрос: «Ну как вы, барин? Держитесь? Как вы всё это переносите?». Вся его выразительная поза — руки, засунутые в карманы, голова, слегка склонённая набок, — выражает спокойную уверенность в завтрашнем дне. Он всем своим существом, всем своим видом отчаянно пытается показать барину, что, в сущности, не случилось ничего непоправимого и страшного. Это невербальное, безмолвное сообщение является для Стивы не менее, а, пожалуй, даже более важным, чем его только что произнесённые слова. Матвей как будто бы на мгновение берёт своего беспомощного барина под свою твёрдую, надёжную опеку. Происходит удивительная вещь: барин и слуга на какое-то время словно бы меняются своими привычными ролями, и теперь именно Матвей становится для Стивы главной опорой.

          Итак, эта короткая, но необычайно выразительная поправка, которую Матвей вносит в слова Долли, представляет собой акт высочайшего, просто-таки виртуозного психологического мастерства. Она с исчерпывающей полнотой демонстрирует безграничную, ничем не обусловленную преданность Матвея своему господину. Она самым существенным образом смягчает для Стивы ту страшную жестокость, которая содержалась в известии об отъезде Долли. Она на короткое, но очень важное мгновение возвращает потерявшему почву под ногами барину чувство контроля и твёрдой опоры в жизни. Она очень ярко и наглядно выражает ту народную, житейскую философию терпения и надежды, которую исповедует Матвей. Она получает своё полное и окончательное подтверждение в той выразительной невербальной коммуникации, которая за ней следует. Вместе с последующей, столь же выразительной позой, она создаёт в нашем воображении устойчивый образ надёжного, как скала, друга. Того самого друга, который останется с барином, что бы ни случилось в этой жизни.


          Часть 11. «...и, положив руки в карманы и склонив голову на бок, уставился на барина»: Немой диалог, полный победы и сочувствия

         
          Эта финальная, тщательно прописанная поза, которую принимает Матвей, является, пожалуй, самой красноречивой и запоминающейся частью всей этой длинной сцены. То, что он позволяет себе засунуть руки в карманы в присутствии барина, — это жест, говорящий о необычайной независимости и даже некотором, пусть и очень лёгком, вызове. Для человека его положения, для простого слуги, это совершенно немыслимая, невероятная фамильярность, которая граничит уже с откровенным нахальством. Но показательно, что Стива, будучи свидетелем всего этого, даже не думает одёргивать своего слугу, а значит, для него такое поведение является делом давно привычным и вполне допустимым. Эта выразительная поза со всей очевидностью говорит нам: «Я здесь свой человек, я могу позволить себе полностью расслабиться в вашем присутствии, не опасаясь наказания». Она окончательно и бесповоротно снимает последние, ещё сохранявшиеся остатки субординации между этими двумя людьми. Перед нами сейчас, в этот драматический момент, предстают не просто барин и слуга, а два человека, один из которых изо всех сил поддерживает другого. Этот яркий визуальный образ служит символом их особых, почти родственных отношений.

          То, что Матвей «склонил голову на бок», — это жест, который обычно выражает пристальное внимание и одновременно живое, искреннее любопытство. Он слегка склоняет голову, как бы прислушиваясь к той реакции, которую его слова и его поведение вызовут у барина. Он с нетерпением ждёт, что же теперь скажет или, быть может, сделает Стива в ответ на все эти ужасные новости. Но в этой характерной позе есть также и что-то неуловимо напоминающее уличного философа, мудреца из народа, который с интересом наблюдает за превратностями человеческой жизни. Он смотрит на своего незадачливого барина немного свысока, с той особой позиции человека, который, как ему кажется, знает жизнь гораздо лучше. Вся его красноречивая поза как бы говорит без слов: «Ну вот, барин, видите, как всё в этой жизни, оказывается, непросто и даже жестоко бывает». Это не просто взгляд, это взгляд мудрого, умудрённого опытом наблюдателя, обращённый на незадачливого актёра, который только что с треском провалил свою главную роль. И в этом мудром, всепонимающем взгляде читается одновременно и снисходительность, и глубокое, искреннее сочувствие.

          Тот глагол, который выбирает Толстой — «уставился», — является на редкость сильным и выразительным, он означает не просто смотреть, а буквально впиваться глазами, буравить взглядом. Матвей не просто бросил мимолётный взгляд на барина, он буквально пригвоздил его к месту этим своим пристальным, немигающим взором. В этом его тяжёлом, испытующем взгляде читается немой, но очень настойчивый вопрос: «Ну и что же вы теперь, барин, намерены делать? Каков будет ваш следующий шаг?». Он сейчас берёт на себя небывалую смелость и как бы требует от Стивы какой-то немедленной, пусть даже самой незначительной, реакции. Он словно бы проверяет своего господина на прочность, пытаясь понять, насколько глубоко его отчаяние и есть ли у него силы бороться дальше. Стива под этим тяжёлым, испытующим взглядом своего же слуги должен сейчас как-то проявить себя, показать, что он ещё жив. Матвей на какое-то короткое, но очень важное мгновение становится для него тем самым беспощадным зеркалом, в которое страшно, но необходимо смотреться. И смотреться в это зеркало абсолютно необходимо, чтобы иметь силы двигаться дальше по жизни.

          Вся эта финальная поза Матвея в своей совокупности представляет собой законченный образ спокойной, уверенной, ничем не поколебимой силы. Он, верный слуга, твёрдо знает, что он сделал сейчас всё, что только было в его силах и даже больше. Он принёс барину страшную, убийственную весть, сумел её максимально смягчить и теперь с достоинством ждёт его реакции. Он не мечется по комнате, не извиняется без конца, не пытается утешить барина сверх всякой меры. Он просто неподвижно стоит перед ним, как несокрушимая скала, и спокойно смотрит ему прямо в глаза. Эта его удивительная неподвижность и внутренняя устойчивость резко контрастирует с той душевной бурей, которая, без сомнения, бушует сейчас в груди Стивы. Он сейчас является для своего растерянного барина той самой единственной точкой опоры, которая ещё удерживает его в этом вдруг ставшем зыбким мире. И Стива, надо полагать, остро чувствует эту спасительную опору, даже не отдавая себе в этом отчёта.

          Если рассматривать эту сцену с чисто композиционной точки зрения, то эта финальная, выразительная поза Матвея служит её эффектным завершением. После тех страшных слов, которые только что произнёс Матвей, в комнате воцаряется напряжённая, тягостная тишина, которая, однако, наполнена этим самым пристальным, испытующим взглядом. Мы, читатели, так и не узнаем, что именно скажет или сделает Стива в ответ на все эти ужасные известия. Лев Толстой, будучи мудрым писателем, намеренно оставляет нас в этом напряжённом, многозначительном молчании, не давая готовых ответов. Мы должны будем сами, опираясь на знание характера героя, домыслить то, что происходит сейчас в его измученной душе. Эта открытая, ничем не завершённая концовка служит своеобразным приглашением к дальнейшему, углублённому размышлению. Она очень умело переводит наш читательский фокус с внешнего, видимого действия на действие внутреннее, скрытое от посторонних глаз. В этой выразительной, полной недосказанности немой сцене и заключается, пожалуй, главный ключ к пониманию всего этого эпизода.

          Та поза, которую принял Матвей, является также и своеобразным, очень тонким вызовом, обращённым уже не только к барину, но и к нам, читателям. Мы, вместе с Матвеем, тоже должны сейчас пристально «уставиться» на несчастного, растерянного барина. Мы, подобно ему, должны серьёзно задуматься над тем, а как бы мы сами поступили на его месте в этой безвыходной ситуации. Толстой, как опытный педагог, не даёт нам готового, разжёванного ответа, он лишь заставляет нас напряжённо сопереживать и размышлять. Мы, читатели, оказываемся словно бы внутри самой этой сцены, невольно разделяя ту точку зрения, которую занимает сейчас мудрый Матвей. Мы вместе с ним пристально смотрим на Стиву его глазами и пытаемся оценить всю сложность его положения. Это очень интересный художественный приём «остранения», но как бы вывернутый наизнанку: мы не отдаляемся от героя, а, наоборот, максимально приближаемся к нему через сочувственный взгляд его же собственного слуги. Именно таким сложным путём и рождается у нас, читателей, то самое объёмное, стереоскопическое видение происходящего.

          Важно также отметить, что Стива, скорее всего, не в силах долго выдерживать этот тяжёлый, испытующий взгляд своего слуги. Он, надо полагать, первым отводит глаза в сторону или начинает суетливо делать что-то, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Но Толстой, в соответствии со своим художественным замыслом, не показывает нам этой его реакции, оставляя финальный, запоминающийся кадр своего повествования за Матвеем. Таким образом, последнее слово в этой важной сцене, последнее впечатление остаётся именно за этим простым, но мудрым слугой. Этот композиционный приём ещё сильнее подчёркивает его неожиданно важную, ключевую роль во всей этой семейной драме. Он, Матвей, для автора отнюдь не просто функция, не просто деталь обстановки, а настоящий нравственный и житейский центр этого маленького, замкнутого мирка. Его несокрушимое спокойствие и его житейская мудрость служат тем самым надёжным якорем, который пока ещё удерживает легкомысленного Стиву на плаву в житейском море. Без своего верного Матвея Облонский, скорее всего, давно бы уже пропал.

          Итак, та финальная, тщательно прописанная автором поза, которую принимает Матвей, является тем самым выразительным визуальным аккордом, который завершает всю эту драматическую сцену. Она блестяще обобщает всё то, что мы успели узнать об этом человеке: его безграничную преданность, его житейскую мудрость и его спокойную, ничем непоколебимую силу. Она самым наглядным образом демонстрирует тот совершенно особый, уникальный характер отношений, который связывает его с барином. Она создаёт очень сильный и запоминающийся драматический эффект того самого немого, но необычайно выразительного вопроса, который обращён ко всем нам. Она самым непосредственным образом вовлекает нас, читателей, в процесс напряжённого сопереживания героям. Она с предельной ясностью подчёркивает, что истинной, надёжной опорой для Стивы сейчас является не жена, не дети и не многочисленные родственники, а простой слуга, камердинер Матвей. Это очень горький и, одновременно, необычайно обнадёживающий итог всего этого трудного, полного драматизма утра. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и Матвей, как мы видим, по-прежнему рядом.


          Часть 12. Итоговое восприятие: За обыденным зеркалом быта открывается бездна

         
          Теперь, после того как мы провели столь подробный и тщательный анализ, этот, казалось бы, простой диалог между Матвеем и Стивой предстаёт перед нами в совершенно ином, гораздо более глубоком свете. Мы теперь отчётливо видим за этой, на первый взгляд, обыденной бытовой сценой самую настоящую психологическую драму, разыгранную в миниатюре. Каждое, даже самое незначительное слово, каждая пауза, каждый жест, каждое движение оказываются наполненными глубочайшим, подчас трагическим смыслом. Мы, наконец, поняли и осознали, что Матвей для автора — это не просто слуга, а преданный друг, мудрый наперсник и искусный домашний дипломат в одном лице. Мы сумели по достоинству оценить ту тонкую, изощрённую психологическую игру, которую они с барином ведут на протяжении всего этого трудного утра. Мы отчётливо осознали, что за показным, внешним спокойствием обоих скрывается целая бездна человеческого отчаяния, боли и надежды. Этот небольшой отрывок текста стал для нас своеобразным ключом, который открывает дверь к пониманию всего огромного романа. Он блестяще показал нам, как великий писатель умеет видеть большое и значительное в самом, казалось бы, малом и незначительном.

          Вся эта сцена самым беспощадным образом обнажила перед нами тот глубокий, затяжной кризис, который переживает сейчас семья Облонских и который отнюдь не решается, а лишь на время откладывается в долгий ящик. Та отчаянная попытка Стивы использовать телеграмму о приезде сестры как последний предлог для начала примирения с треском провалилась, не достигнув цели. Долли, как мы видим, остаётся непреклонной и непримиримой, и её сухой, официальный отказ, переданный через Матвея, звучит как окончательный и бесповоротный приговор их браку. Однако в самом финале этой мрачной сцены, во многом благодаря именно Матвею, появляется тоненький, едва заметный лучик надежды. Его непоколебимое спокойствие и его безграничная преданность вселяют в убитого горем Стиву (и, конечно же, в нас, читателей) смутную, но всё же уверенность в том, что «образуется», что всё ещё как-то образуется. Эта непоколебимая вера в житейскую, практическую мудрость простого человека из народа является одной из важнейших, сквозных тем всего творчества Толстого. Сам по себе кризис, конечно, ещё далеко не разрешён, но у главного героя, кажется, появилась та самая спасительная точка опоры. И этой единственной, но очень надёжной точкой опоры стал для него простой камердинер Матвей.

          В ходе этого пристального чтения мы воочию убедились в высочайшем мастерстве Толстого, который создаёт сложнейшие человеческие характеры исключительно через диалог и выразительную, запоминающуюся деталь. Матвей, этот, казалось бы, эпизодический персонаж, раскрылся перед нами как личность полностью, исчерпывающе, не произнеся при этом ни одного лишнего, пустого слова. Его богатый внутренний мир, его искреннее, трогательное отношение к барину стали нам совершенно понятны и близки. Стива, в свою очередь, предстал перед нами во всей своей неприглядной, но такой человеческой слабости и в то же время в своём неподдельном обаянии. Мы теперь хорошо понимаем, почему его, несмотря на все его многочисленные недостатки, так искренне любят все окружающие. Мы на собственном опыте убедились, как социальные роли и жёсткие сословные перегородки («барин» — «слуга») могут быть преодолены и сведены на нет простой человеческой близостью и доверием. Этот небольшой эпизод представляет собой блестящий образец той самой толстовской «диалектики души», но применённой к, казалось бы, самым простым, незаметным людям. Он служит неопровержимым доказательством того, что для подлинно великого писателя не существует неважных, второстепенных персонажей.

          Особого внимания заслуживает то, как Толстой выстраивает коммуникацию между героями, делая упор не на прямые высказывания, а на подтекст и невербальные сигналы. Весь этот диалог построен на умении читать между строк, на способности угадывать мысли и намерения собеседника по едва уловимым изменениям в интонации или выражении лица. Матвей выступает здесь как идеальный читатель, который расшифровывает скрытые послания своего барина и отвечает ему на том же языке намёков. Эта сложная система коммуникации, доступная лишь посвящённым, создаёт вокруг героев особое, интимное пространство, куда нет доступа посторонним, включая читателя, пока он не научится этому языку. Толстой словно приглашает нас пройти курс обучения, чтобы мы могли стать полноправными участниками этого разговора. Мы учимся понимать, что значит «смеяться только глазами» или «как бы с сомнением повторить». Этот урок чтения подтекста оказывается важнейшим для восприятия всего романа, где множество сцен построено на подобной же многозначительной недосказанности.

          Важно также отметить ту исключительную роль, которую играют в этой сцене предметы и детали обстановки, перестающие быть просто фоном и становящиеся полноправными участниками действия. Телеграмма, например, выступает здесь не просто как средство связи, а как многозначный символ надежды, инструмент дипломатии и, в конечном счёте, как свидетельство крушения этих надежд. Скрипящие сапоги Матвея создают звуковую партитуру сцены, отмеряя время, оставшееся до рокового известия, и наполняя тишину комнаты тревожным ритмом. Отсутствие цирюльника маркирует переход от публичной, «парадной» части утра к глубоко личному, исповедальному разговору. Даже поза, которую принимает Матвей в финале, — руки в карманах, голова набок, — становится самостоятельным высказыванием, не менее красноречивым, чем любые слова. Эти, казалось бы, незначительные детали работают сообща, создавая ту неповторимую атмосферу толстовской прозы, где всё дышит смыслом и всё включено в единую художественную систему. Мир вещей у Толстого никогда не бывает нейтральным, он всегда активно взаимодействует с миром людей.

          Возвращаясь теперь к глубокомысленному эпиграфу, которым открывается весь роман, — «Мне отмщение, и Аз воздам», — мы можем ясно разглядеть его зловещий отсвет и в этой, казалось бы, далёкой от высокой философии сцене. Оскорблённая Долли в глубине души жаждет справедливого отмщения, а виноватый Стива со страхом и трепетом ожидает неотвратимого воздаяния за свой грех. Но тот суд человеческий, который вершится сейчас над ним при посредничестве слуги, оказывается отнюдь не окончательным и не бесповоротным. Настоящее, истинное воздаяние, по мысли Толстого, заключается в тех муках совести, которые сейчас испытывает Стива, и которые страшнее любого внешнего наказания. И настоящее, подлинное прощение, быть может, ещё впереди, и придёт оно, скорее всего, не от разгневанной Долли, а от самой жизни, которая продолжается. Матвей всей своей выразительной фигурой, всем своим поведением ненавязчиво напоминает нам о существовании какого-то иного, гораздо более высокого и справедливого суда. Того самого суда, где ценятся отнюдь не сословные привилегии и богатство, а исключительно простые человеческие качества. В его долгом, пристальном, немигающем взгляде, устремлённом на барина, мы смутно угадываем этот высший, нравственный закон.

          Этот анализ позволил нам также сделать важное наблюдение о природе комического и драматического в прозе Толстого, которые часто существуют в неразрывном единстве. Сцена полна драматизма, граничащего с трагедией, — рушится семья, ломаются судьбы, люди глубоко страдают. И в то же время в ней есть явственные комические ноты, которые, однако, не снижают пафоса, а лишь делают изображение более объёмным и жизненным. Комична сама ситуация, в которой барин, важный сановник, оказывается совершенно беспомощным и вынужден прибегать к помощи слуги для решения сугубо личных проблем. Комична та излишняя, почти театральная официозность, с которой Долли передаёт через Матвея свой жёсткий ответ. Комична и финальная поза Матвея с руками в карманах, этот немой укор и одновременно поддержка. Этот сплав трагического и комического создаёт ту самую неповторимую интонацию толстовского повествования, которая не позволяет читателю впадать в излишнюю сентиментальность или, наоборот, в чёрствость. Жизнь в её изображении предстаёт именно такой — сложной, противоречивой, где горе и улыбка, отчаяние и надежда идут рука об руку.

          Завершая наш анализ, можно с уверенностью сказать, что этот небольшой фрагмент является своего рода увертюрой ко всему огромному роману, в которой уже заявлены все основные темы и мотивы будущего повествования. Тема семьи и её крушения, тема вины и прощения, тема сложных отношений между господами и слугами, тема подлинной человечности, которая часто проявляется не там, где её ожидаешь найти, — всё это уже присутствует здесь, в этой утренней сцене. Матвей и Стива, при всей кажущейся простоте их диалога, задают ту высокую ноту психологической достоверности и глубины, которая будет выдержана на протяжении всех восьми частей романа. Мы, читатели, только начинающие своё путешествие по страницам «Анны Карениной», получили бесценный урок медленного, вдумчивого чтения. Этот урок научил нас доверять автору, всматриваться в детали, прислушиваться к интонациям и разгадывать сложные шифры человеческих отношений. Вооружённые этим методом, мы можем смело отправляться дальше, зная, что теперь нам откроется гораздо больше, чем открывается при первом, поверхностном взгляде. Путь в глубины великого романа только начинается, и первый шаг на этом пути нами уже сделан.


          Заключение

         
          Пристальное, медленное чтение, которому мы подвергли этот небольшой фрагмент текста, неожиданно открыло перед нами целый огромный мир, полный жизни и глубоких переживаний. Мы воочию убедились в той непреложной истине, что для великого писателя Льва Толстого просто не существует мелочей: каждая, самая незначительная деталь в его прозе работает на воплощение общего, грандиозного замысла. Этот, на первый взгляд, совершенно незначительный диалог между барином и его слугой оказался при ближайшем рассмотрении самой настоящей микромоделью всего огромного романа с его вечными темами семьи, вины и возможности прощения. Мы, благодаря этому анализу, научились читать не только между строк, но и улавливать сложнейший подтекст и понимать тот выразительный язык жестов и взглядов, на котором так часто говорят герои Толстого. Мы убедились, что внешняя простота и безыскусность толстовской прозы глубоко обманчивы и таят в себе колоссальную работу мысли и чувства. Научившись внимательно читать одну-единственную сцену, мы, без сомнения, сможем глубже понять и искренне полюбить весь роман целиком, со всеми его сложными героями.

          Фигура Матвея, которую мы подвергли столь тщательному и всестороннему анализу, незаметно для нас самих выросла до самых настоящих символических масштабов. Он для нас теперь является не просто расторопным камердинером, а самым настоящим воплощением вековой народной мудрости, безграничного терпения и той особой, житейской смекалки, которая так свойственна русскому человеку. Его трогательная преданность Стиве — это отнюдь не рабская, холопская покорность, а вполне осознанный, свободный выбор, основанный на глубокой личной привязанности и уважении. Он на протяжении всей этой сцены выступает для своего легкомысленного барина тем самым надёжным нравственным компасом, который, пусть и неявно, но указывает ему единственно верный путь в этом бурном житейском море. Без этой тихой, незаметной, но постоянной поддержки Стива, скорее всего, давно бы уже запутался в собственных ошибках и окончательно потерял себя. Матвей становится для него тем нравственным ориентиром, который удерживает его на краю пропасти. В его образе Толстой воплотил свою заветную мысль о духовной силе и нравственном здоровье простого народа.

          Стива Облонский, в свою очередь, предстал перед нами в ходе этого анализа не просто как легкомысленный грешник и нарушитель супружеского долга. Мы воочию увидели его подлинные, глубокие страдания, его искренние, хоть и неуклюжие, попытки хоть как-то исправить создавшееся положение, его унизительную зависимость от мнения самых близких людей. Его очевидная человеческая слабость в данном случае не отталкивает, а, напротив, неожиданно оборачивается своей лучшей стороной — трогательной человечностью и уязвимостью. А та его неизменная, добродушная улыбка, о которой так много говорится в романе, оказывается всего лишь привычным способом защиты от жестокой жизненной боли, которую он, оказывается, тоже способен глубоко чувствовать. Великий писатель отнюдь не судит своего героя строго, как судья, а показывает его нам во всей сложности и противоречивости его богатой натуры, предоставляя делать выводы нам самим. Мы понимаем, что за внешней легкостью и беззаботностью скрывается человек, способный на глубокие чувства и искреннее раскаяние. Эта сложность и неоднозначность делает его образ необычайно живым и убедительным.

          Эта лекция, посвящённая пристальному анализу одного небольшого эпизода, с предельной ясностью показала нам, как важно и необходимо быть по-настоящему внимательным, вдумчивым читателем. Только терпеливо вглядываясь в, казалось бы, незначительные детали и мелочи, можно по-настоящему постичь ту бездонную глубину, которая скрывается за внешне простой и прозрачной толстовской прозой. Та кажущаяся лёгкость и безыскусность его письма на самом деле глубоко обманчива: за ней скрывается колоссальная, титаническая работа авторской мысли и чувства, которую нам ещё предстоит разгадывать. И, лишь научившись правильно, вдумчиво читать одну, отдельно взятую сцену, мы сможем со временем понять и по-настоящему полюбить весь этот великий роман целиком, во всём его трагическом величии. Перед нами теперь открывается увлекательнейшая перспектива — продолжить это путешествие в мир «Анны Карениной», вооружёнными тем методом медленного, пристального чтения, который мы сегодня освоили. Этот метод позволит нам открывать всё новые и новые смыслы на каждой странице этого бессмертного произведения. Мы убедились, что настоящее чтение — это труд, но труд этот вознаграждается сторицей.