Вторая комната

Рассказ написан автором канала совместно с ИИ. Одна часть текста, написанная автором, была удалена, и ИИ было предложено написать эту часть под остальную фактуру рассказа. Потом текст был доработан ии опубликован.

Паша не может из-за отсутствия природной зрелости своей души отдаваться моменту и перекраивать под него свою жизнь.

Маргоша – может. Паше 42, Маргоше 39, них нет детей, зато есть с тонким вкусом от
ремонтированная квартира с выходом на Ленинградку недалеко от метро, три кота и белый стеллаж для детской, который Паша принёс с ближайшей помойки. Паша не хотел стеллаж. Как и котов. Он хотел собаку. Но собака не прибилась к ногам Маргоши во дворе, не подошла скромно к её белому кроссовку и не мяукнула хрипловато тихо, как Баязет. Собака не лежала обессиленным комочком рядом со строительным контейнером, пухлая ещё от юности и грязная, как это сделал Росинант. Собака не юркнула снежным февралём в подъезд дома погреться. Месяц был такой снежный, что Маргоша с трудом открыла входную дверь. Она задумчиво шла, наполненная сумками из ближайшего Мираторга. То есть сумки-то были её, Маргошины, тканевые, привезённые из Парижа и Каркассона, Ниццы и Питера. А внутри был Мираторг: йогурты Паше, мясо в упаковке, помидоры, мандарины, салат. И зачем-то бутылка воды. Воду обычно покупал Паша, но Маргоше хотелось принести домой всё, чтобы им не нужно было выходить из квартиры все выходные. Смотреть фильмы, кормить котов. Не делать ремонт во второй, оставшейся для этого, комнате. Не ходить по врачам и не сдавать анализы, чтобы наконец завести детей. Просто жить свою жизнь. Вот такую, какая она у них есть. От этих мыслей Маргоше было тепло, хотелось сразу позвонить Паше, прямо тут на лестнице всё бросив. Но случился новый кот. Он сидел, строгий и серый, и смотрел на Маргошу.

- Выгонешь? – читалось в его глазах, без осуждения.
Ты крупный какой, – сказала Маргоша, – домашний?

Кот не знал значения слова “домашний”, он знал, что никогда не нужно преклоняться перед обстоятельствами, умел добывать еду, заглядывая без малейшего уничижения в глазах в уличные кафе, встреченные на дороге, и всегда хранил своё лицо.

Марго пригласила кота в лифт вместе с собой. Легко сказать, “пригласила”. Кота нужно было помыть, осмотреть, смирить с другими котами, оправдать перед Пашей. За ним нужно было следить. Умеет ли он в лоток? Конечно, это на время. Марго развесит объявления, и хозяин сразу найдётся. Может быть, не прямо сразу. Через неделю. Паша будет ворчать. Он он всё поймёт.

Это был второй раз, когда Паша не понял. Сначала он не взял трубку, потом он раздражённо задавал вопросы: откуда, почему. Через час он пришёл домой, увидел кота, смягчился. Но сказал, что называть его будет он, и конь, то есть кот, будет Плотвой. Коту категорически не шло это имя, он был большой и серый. К тому же мальчик, мужчина даже. Но Паша был непреклонен. Как был он непреклонен в вопросе ремонта второй комнаты. Никакой детской. Здесь будет кабинет, комната для компьютерных игр, библиотека. Что угодно, но не детская. Мы сделаем её детской, когда заведём детей. И точка.

Марго привыкла к послушному Паше. Он слишком много работал, чтобы оставлять себе время на выяснения каких бы то ни было отношений. Он работал и съезжался с Марго, работал и делал ремонт, работал и шёл в МФЦ стать мужем, работал и сдавал анализы, чтобы завести детей. У них не было свадьбы, потому что у Марго свадьба уже была раньше, а Паше было плевать. Паше даже спокойно согласился принести стеллаж, оставленный кем-то на углу дома. Марго верила, что этот стеллаж – белый, икеевский, обязательно принесёт им счастье и станет началом пути к их родительству. Пока стеллаж приносил только функциональную пользу – Паша ставил на него книги, чаще о профессиональном развитии, которые прочитывал, и чашку. Стеллаж стоял в неотремонтированной комнате и был готов принять любой выбор хозяев дома – стать детским, деловым или каким угодно.

После трёх котов их жизнь стала совсем уж размеренной. В том смысле, что мера окружала их во всём. Им нужно было работать, кормить и лечить котов, заботиться о своём будущем – откладывать деньги на общий счёт, чтобы в скором времени снова путешествовать (как хотела Марго), доделать ремонт (как хотели оба) или спокойно отправить одного из них в декретный отпуск (тут вопрос желания не стоял, они пытались уже 2 года и это стало частью их жизни, как стал бы ребёнок). Им нужно было складывать свой быт, “саморазвиваться” (как любил говорить Паша), “деградировать и пускаться в декаданс” (как говорила Марго, листая художественные альбомы, которые занимали половину стеллажа в их просторной комнате, покачивая в руке бокал красного). Им всегда нужно было куда-то ехать, навещать родителей, гостить на дачах общих друзей, встречаться в кафе с коллегами, крестить детей, посещать выставки, на которые было не попасть. Им всегда куда-то было нужно.

Время шло. Плотва оказался котом с характером. Он не признавал ни Баязета, ни Росинанта, игнорировал их шипение и попытки построить иерархию, и просто жил, как жил, словно они были пустым местом. Он спал на Пашином кресле, ел из чужой миски и смотрел в окно на Ленинградку с таким видом, будто именно он здесь главный архитектор трафика. Паша ворчал, но миску ставил отдельную.

Зима закончилась. По венам города текла весна. Маргоша перестала вешать объявления. Паша перестал спрашивать про хозяина. В комнате с белым стеллажом по-прежнему не было ремонта, но на нижней полке появилась большая серая лежанка, которую Плотва, разумеется, проигнорировал, выбрав для сна стопку альбомов по искусству.

В конце мая, когда Москва уже задыхалась в первой волне жары, а кондиционер в квартире работал не переставая, Маргоша сидела на кухне и смотрела на Пашу. Он пил кофе, уткнувшись в телефон, и хмурился – рабочие вопросы не кончались никогда.

- Паш, – сказала она тихо.
- М? – не отрываясь от экрана.
- А давай съездим куда-нибудь? На море. Просто так. В ближайший вторник.

Паша поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на страх. Потом на раздражение. Потом на усталость.

- Марго, у меня проект. Ты же знаешь. И потом, мы же хотели в Италию осенью, нормально, подготовившись. А сейчас – вторник, просто так – это... ну как-то несерьезно. Билеты дорогие, надо без визы смотреть, отели... Да и котов не с кем оставить.

Маргоша кивнула. Она знала. Знала, что Паша не может отдаться моменту, не может перекроить под него свою жизнь. Он может только планомерно идти к цели, которую сам себе поставил, даже если эта цель давно уже не радует, а просто есть.

В комнате, на стеллаже, тихо заурчал Плотва, устроившись прямо на Пашиной книге “Как перестать беспокоиться и начать жить”.

- А если мы просто поедем в выходные в Переславль? – не сдавалась Маргоша. – Снимем домик. С котовозом.

Паша вздохнул, отложил телефон и посмотрел на неё. Внимательно, как смотрел когда-то давно, в самом начале. Когда они только съезжались и он ещё не был заложником своего графика, а она – заложницей надежды на детей.

- Ты чего? – спросил он. – Что-то случилось?
- Нет, – Марго улыбнулась. – Ничего. Всё как всегда.

Она встала, налила себе ещё чаю и посмотрела в окно. Ленинградка гудела, как улей. Где-то там, внизу, у метро, она когда-то нашла Баязета, потом Росинанта, потом Плотву. Трёх случайных котов, которые просто пришли к её ногам, потому что умели принимать момент.

– Просто жить свою жизнь хочется, – сказала она тихо, скорее себе, чем ему. – Вот такую, какая она есть. Прямо сейчас.

Паша молчал. Он снова смотрел в телефон, но на экране давно погас свет. Он думал. Думал о том, что стеллаж с помойки оказался крепче, чем он ожидал. Что коты, которых он не хотел, стали частью утра. Что вторая комната так и стоит недоделанной, но её уже не хочется переделывать ни в кабинет, ни в детскую. Пусть будет просто комнатой.

- Марго, – позвал он.

Она обернулась.

- Согласен, ну её, Италию. Давай в Переславль. На эти выходные. Я всё подвину.

Маргоша замерла. Плотва спрыгнул со стеллажа, подошёл к Паше и потерся о его ногу. Серый, крупный, с мордой, которая никогда не преклоняется перед обстоятельствами.

Паша посмотрел на кота, потом на Маргошу.

- Ты же сама говорила: надо уметь отдаваться моменту. – Он усмехнулся. – Учусь в общем.

Маргоша подошла, села к нему на колени, обняла за шею. Плотва, не любивший нежностей, брезгливо отвернулся и ушел в комнату, к белому стеллажу, который так и ждал своего часа. Чтобы стать чем угодно. Или ничем.

За окном гудела Ленинградка, в коридоре дрались Росинант с Баязетом, а на кухне двое взрослых людей, у которых не было детей, зато было три кота, икеевский стеллаж с помойки и целая жизнь впереди, вдруг поняли, что жить её можно иначе.

Не когда-нибудь потом.

А прямо сейчас.