Платье в розочку

Платье в розочку

Мне шесть лет, и я очень хочу быть красивой.

Бабушка Мария в молодости работала белошвейкой у купцов Копыльцовых. Это слово пахнет тканями, утюгом и бесконечным терпением. Она умела всё — чинить, перелицовывать, придумывать из ничего. В 1968 году машинка «Зингер» была роскошью. Наша — чугунная, чёрная, с золотыми буквами и ножным приводом — стояла в углу комнаты, как трон. Бабушка садилась к ней, и комната наполнялась ровным деловым стрекотом.

Откуда взялся тот лоскут — история умалчивает. Тонкий, почти невесомый китайский шёлк в мелкую клетку, и по клетке рассыпаны крошечные бархатные розочки. Я таких не видела никогда. В магазинах лежало другое: суровое, тёмное, практичное. А тут — розы. Для меня.

Мама, папа, бабушка ходили в перелицованном. Перелицевать — это работа долгая и нудная. Сначала надо распороть старое пальто по всем швам, отделить сукно от подкладки и утеплителя. Потом аккуратно выстирать каждую часть, отпарить тяжёлым утюгом, который грели углями, перекидывая их из печки металлическим совком. И только потом сшить заново, вывернув ткань другой стороной. Получалось почти новое пальто. Почти.

А тут — китайский шёлк. Не перелицевать, а сшить с нуля. Для меня.

Бабушка раскроила ткань большими портновскими ножницами — они щёлкали особенно, торжественно, будто понимали: сейчас случится важное. Потом сметала платье на живую нитку. И позвала меня мерить.

Примерка была испытанием. Надо стоять ровно, не дёргаться, не прыгать, не вертеть головой. Бабушка ходила вокруг, приседала, втыкала булавки в ткань, некоторые холодком касались тела. Я чувствовала каждое прикосновение и боялась вздохнуть. Стоять — целую вечность. При моей шустрости и резвости это было почти наказание. Но я терпела. Очень хотелось платье.

Примерок было две. Я их мужественно выдержала.

Дошилось оно как раз к празднику — Девятое мая, День Победы. Мама нарядила меня, застегнула пуговку на спине, пригладила волосы и сказала:

— Иди во двор, погуляй. Мы скоро выйдем, пойдём на площадь. Никуда не уходи.

Я вышла. День был солнечный, тёплый, пахло весной и счастьем.

Под крутым берегом реки Ворожи уже расцвёл первый цветок мать-и-мачехи — жёлтое маленькое солнце. И над ним порхала бабочка. Я смотрела на неё заворожённо, сделала шаг ближе, ещё шаг — и вдруг берег подо мной поплыл. Глина — мокрая, холодная, скользкая — поехала вниз, и я на попе съехала прямо в речку.

Вода оказалась ледяной. Я вылетела пулей, быстрее, чем успела испугаться. Выскочила — и поняла: платье мокрое. Глина въелась в подол, в розочки, в клетку. Платье испорчено.

В переулке показались родители. Они шли к площади и, кажется, уже звали меня. Я слышала своё имя — мамин голос, папин. От испуга и отчаяния внутри всё оборвалось. Я рванула вдоль берега, в обход, к бане.

В бане можно застирать. Я успею. Я быстрая.

Короткий путь лежал через соседский забор — старый, деревянный, с торчащими гвоздями. Я лазила через него сотню раз. Но сегодня глина на подошвах предала меня. Я прыгнула, цепляясь за верхнюю перекладину, и в тот же миг услышала звук.

Подол зацепился за гвоздь. Тонкий шёлк издал какой-то всхлип — короткий, обречённый. И разошёлся надвое.

Я повисла на заборе, мокрая, грязная, с распоротым платьем, и тут папины руки подхватили меня, сняли с гвоздя и понесли домой. Он ничего не говорил. Мама шла рядом и тоже молчала. Я приготовилась к самому страшному.

Дома меня отмыли, переодели, напоили чаем. И только тогда папа сказал:

— Жива — и ладно.

Они даже не ругали меня. Они радовались.

Платье отстиралось. Бабушка долго рассматривала разрыв, вертела в руках, вздыхала. А потом сделала аккуратный шов. На спинке. Так, что с лица ничего не видно.

Всё лето я гуляла в этом платье. В нём можно было бегать, лазить по заборам, ловить бабочек и падать в глину. Розочки на клетчатом шёлке стали светлее, будто выгорели от счастья. А шов на спинке я скоро перестала замечать.

У подруг такого платья не было ни у кого.