Родинка. Байка

Про маленькую Улю все говорили, мол, папина дочка, вот и родинка на щеке папина. И ноготки на мизинцах, — добавлял гордый отец. Ему приятно было чувствовать себя продолжающимся в новом человечке. Пусть не сын Илюша, а дочка Ульяша, но и она вырастет в настоящего большого человека, с родинкой на щеке, добьётся чего-то хорошего, нужного для себя и родины. И Уля росла, росла родинка, росли мизинцы с папиными ноготками торчком, неудобными, но если коротко состригать... И волосы у Ули были неудобные, беленькие и тонкие, путались — не расчешешь. Перед пионерлагерем их коротко подстригли, но голова всё равно всю смену была лохматой, как пёс репейный. Ничего, отрастут ещё. Не отросли.

Ничего страшного, Уля всё равно будет геологом, геологам не нужны длинные волосы, им нужны крепкие ноги. И зоркие глаза. Со второго класса на Улю надели очки. Дочиталась, — вздыхала мама. Записывала дочку то на танцы, то на лыжи, только Уля везде заявляла, что не нравится ей в секции, и всё тут. А после лыжного похода заболела и болела полтора месяца. Как же ты геологом будешь, а? Да как-нибудь. И пошла Уля в филологи. В очках, неспортивная, с тоненьким мышиным хвостиком на голове, куда такой ещё? Папа смотрел на родинку и только вздыхал. Не получалось из дочки человека-гражданина большой и сильной страны. К тому же, страна взяла и распалась. Вот тут родина, а вот тут уже нет.

А Улька ещё и замуж на пятом курсе выскочила. И залетела тут же после свадьбы, будто подождать не могла. Декан ей говорит: Бери академ, после вернёшься в аспирантуру. Куда там! Уля только головой лохматой мотает, волосы из-за дужек очков за ушами не держатся. Не вышло филолога, буду мамой. И через два года — бац — ещё ребятёнка заделала. Оба без родинок, мужниной породы, не папиной. И сам муж не той породы какой-то, не наш. В смысле, русский вроде, но не ровня, и денег нет. Но живут как-то, внуков только неправильно воспитывают, опять Улиному папе печаль. Через десять лет и вовсе в дальние края подались. Только бы жили по-человечески...

И принялся папа строить большой дом. Чтобы жить в нём на старости лет, детей да внуков привечать, клубнику да смородину растить, яблочки ещё, антоновку. С антоновки самое лучшее вино выходит. Ах, да не пьют эти, всё не как у людей. Тут Уля за третьим собралась. Опять не по-человечески, всю беременность по больницам. И так работы толком не было, а тут и вовсе дома засела, обабилась, щёки бледные, рыхлые, только родинка выпирает некрасиво совсем уж. Что друзьям скажешь при встрече? У кого дети юристы, у кого врачи или инженеры, а тут — ни рыба ни мясо.

Так вот Улин папа и смирился, а смирившись заболел, меньше года прожил. Дом не достроен, планы не реализованы, дети-внуки осиротели, жена овдовела. И у Ульки что-то неладно в семье, живут в разных комнатах, мужа и дома не бывает. Тут посмотрела на себя в зеркало Уля, заплакала, пошла по врачам. Хирург ткнул ей пальцем в щёку, убрать родинку не хотите ли? И то, надо что-то менять. Пошла Уля к хирургу в платный кабинет, выжгла папину родинку, только мясом палёным щека пахла. Через пару дней запах исчез, через пару недель следа не осталось. Ногти только от папы, куда их денешь, приходится под мясо состригать.

Вот решила Уля не останавливаться. Собрала старые свои детские рисунки, тетрадки и письма, понесла на мусорку. Любовные письма, правда, муж не дал выбросить, себе забрал. Куда ему, непонятно. К тому времени он к своей матери вернулся, инструменты увёз, с Улькиной шеи крестик золотой на прощанье снял. Это ему мать подарила, не ей. Ну и пусть.

Собрала Уля старую одежду и обувь, тоже на выброс. А что-то и людям отдать. Собрала детские одёжки, книжки и игрушки. Дети велели ничего им не оставлять. Ну и пусть.

Собрала Уля книги, свои и папины, малый шкаф только оставила, всё равно мама не читает, а дети — только в интернете. Отнесла за несколько заходов в библиотеку. Собрала детские велосипеды и детские крестики — в скупку. Так и дожили до первой нормальной зарплаты. Дети почти выросли, уже не школьники, что им нужно?

Собрала Уля детей и отправила кого в общежитие, кого замуж, кого к папе жить. Их выбор. Собрала Уля маму и брату отдала, там семья большая, дружная.

Собрала Уля стройматериалы от недостроенного дома и соседям отдала задаром, те тоже стороят-строят, никак не достроят.

Собрала Уля вещи старые, мебель, посуду, свадебные подарки, постельное бельё, "огородную" одежду — всё на мусор.

Сидит в пустой комнате, детские альбомы листает. Это они в начале семейной жизни каждому из детей по альбому сделали, а после перестали фотографии печатать, всё в компьютере. А после перестали фотографироваться. Приехали дети, взяли по альбому. А свои Уля сожгла на огороде, в железной бочке.

Менять жизнь — так менять. Собрала Уля и последние свои пожитки, села в садовую тачку и поехала на свалку. По пути её цыгане или другие весёлые люди ограбили. А Улю собаки съели. Тачку же один дед хозяйственный в лом сдал, алюминий как-никак. Вот и вся Улина жизнь закончилась.

Пришла Уля на небо, а там ей и места нет, не успели построить ничего. Апостол старенький спрашивает: Что ж ты, Ульяна, раба Божья, не по-людски как-то? Чего тебе не жилось-то?

А так, — Уля отвечает, — с родинки оно началось. А может, раньше... И заплакала.

— Кулёма ты, - говорит Пётр. И пальцем этак в щёку ткнул больно, прямо туда, где родинка была.

Очнулась Уля дома, а тут поздоровевшая мама от брата вернулась. Буду, говорит, цветы вместо ягод сажать, мне доктор велел в земле копаться. И дети приехали с тортиком, шашлык во дворе затеяли. И подруга из библиотеки позвонила, не хочешь ли на работу к нам устроиться, вакансия освободилась. А тачку узбек знакомый из скупки прикатил, он узнал её, тачку эту, на ней Улин красный бантик был завязан.

Теперь живут дальше Уля, мама и дети, поживают в недостроенном доме. Да там почти и достроено всё, если не придираться. Уля в "Активное долголетие" пошла, петь стала, в библиотеке иногда выступает. Родинка у неё на щеке некрасивая, даже с волосами, но этого никто не замечает, поскольку сама Уля красивая и весёлая, дедки из Долголетия за ней так и вьются.

А морали не будет.

1-4 марта 2026