Рыбацкие деревни и пляж Райзут

Рыбацкие деревни и пляж Райзут

Утро в Маскате было таким же ясным и жарким, как и все предыдущие. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы превратить тени под пальмами в узкие, дрожащие полоски, а воздух — в густой, почти осязаемый, в котором каждое движение давалось с усилием. Но в номере Виктора Марьяновича работал кондиционер, и завтрак на террасе, с видом на залив, был подан ровно в восемь, как и положено в отелях, где слово «сервис» ещё не утратило своего первоначального значения.


Терраса, на которой они собрались, выходила прямо на Оманский залив, и открывавшаяся панорама была достойна кисти художника, влюблённого в восточные рассветы. Внизу, у подножия отеля, раскинулся пляж с песком такого чистого золотистого оттенка, что, казалось, его просеивали сквозь самое мелкое сито, чтобы ни один камешек не омрачил совершенства. Пальмы, высаженные вдоль береговой линии, склонялись к воде, и их перистые листья, освещённые солнцем сзади, казались вырезанными из зелёного стекла — прозрачными, светящимися, невесомыми. Дальше, за полосой прибоя, начиналось море, и его цвет менялся в зависимости от глубины: у берега оно было бирюзовым, почти аквамариновым, дальше переходило в насыщенный синий, а у горизонта, там, где вода встречалась с небом, становилось тёмно-фиолетовым, как ночное небо перед грозой. По водной глади, там и сям, были разбросаны рыбацкие лодки — традиционные оманские доу, с высокими, загнутыми кормами, похожие на древние суда, что бороздили эти воды ещё во времена Синдбада-морехода. Они покачивались на волнах, и их отражения дрожали, расплывались, но не исчезали, создавая впечатление, что под водой существует свой, параллельный мир. Вдали, на горизонте, угадывались очертания скалистых островов, а над всем этим великолепием, от самой воды и до зенита, простиралось небо — чистое, без единого облачка, но при этом не плоское, а объёмное, глубокое, как будто за голубизной скрывалась бесконечность. Пахло с моря свежестью, солью и водорослями, а от пальм тянуло лёгким, едва уловимым ароматом цветов, которые распускались где-то в садах.


Завтрак на террасе был тем, ради чего стоило просыпаться даже в такую рань. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от яств, и глазу было за что зацепиться на каждом сантиметре этой съедобной географии. В центре возвышалась гора свежих фруктов — манго, нарезанное золотистыми ломтиками, такими сочными, что сок выступал на поверхности, как роса; папайя, кораллово-оранжевая, с чёрными зёрнышками, похожими на крошечные жемчужины; инжир, фиолетовый и бордовый, лопавшийся от спелости; финики, тёмные и сладкие, как сама история этих мест. Рядом, в хрустальных вазах, лежали йогурты — густые, как сметана, с мёдом и орехами, и от одного взгляда на них во рту появлялось то самое приятное томление, которое бывает перед настоящим гастрономическим удовольствием.

Отдельно, на подносах, выстроились сыры — мягкие козьи, твёрдые овечьи, с плесенью и без, и каждый из них был произведением искусства, достойным того, чтобы его рассматривали, прежде чем съесть. Рядом с сырами — оливки, зелёные и чёрные, маринованные в травах и чесноке, такие упругие и ароматные, что, казалось, их только что сорвали с дерева, хотя до ближайшей оливковой рощи было не меньше ста километров.

Но главным чудом этого завтрака была выпечка. Круассаны, слоистые и хрустящие, с миндальной начинкой и без, лежали в плетёных корзинках, и когда Пенкин отломил один, от него отлетели такие мелкие крошки, что они, казалось, парили в воздухе, как снежинки. Шоколадные булочки, с тягучей начинкой внутри, пахли какао и ванилью, и этот запах смешивался с ароматом свежесваренного кофе, создавая тот неповторимый букет, который способен разбудить даже самого крепко спящего.

Кофе подали в маленьких медных турках, прямо на стол, и пенка на нём была такой густой, что, казалось, её можно есть ложкой. Вкус — крепкий, с кардамоном и лёгкой горчинкой — проваливался внутрь и разливался по телу теплом, давая заряд бодрости на весь день.

Соки — апельсиновый, гранатовый, манговый — стояли в высоких кувшинах, и лёд в них звенел, призывая утолить жажду. И когда Ирина налила себе стакан гранатового сока и сделала глоток, её глаза расширились от удовольствия.
— Это не сок, — сказала она. — Это жидкий рубин. Я никогда такого не пила.

Виктор Марьянович, жуя круассан, согласно кивнул.
— В Омане вообще всё настоящее. Воздух, вода, еда, люди. Здесь не врут. По крайней мере, не так часто, как в других местах.

Лиза сидела в плетёном кресле, листая путеводитель, который купила ещё в аэропорту. На обложке красовалась фотография заката над океаном — небо в огне, силуэты рыбацких лодок, пальмы. Она читала вслух, чтобы слышали все:

— "Рыбацкие деревни и пляж Райзут с его невероятными закатами..." — она подняла глаза и улыбнулась. — Ну что, может, махнём? Говорят, там очень красиво. Дикие пляжи, скалы, и рыбаки прямо при тебе ловят рыбу. Как в старые времена.

Виктор Марьянович, поправляя манжету идеально выглаженной рубашки, усмехнулся:
— Ну что же, один раз живём. Ирина, как ты смотришь на то, чтобы сегодня устроить небольшое приключение?

Ирина кивнула, не отрываясь от чашки с зелёным чаем. В её глазах мелькнул тот огонёк, который появлялся всегда, когда она чувствовала, что впереди что-то новое, неизведанное.
— Я только за. Надоело уже по отелям сидеть. Хочется настоящего Омана.

Пенкин, который в этот момент пытался справиться с омлетом, одобрительно крикнул с набитым ртом:
— Рыбалка? Я за! Только чур я буду главным рыбаком! У меня в детстве удочка была, я даже карася поймал однажды!

Катюша, сидевшая рядом, молчала. Она только крепче прижалась к Пенкину, положив голову ему на плечо. Её глаза были полузакрыты, но на губах играла лёгкая, загадочная улыбка. Она не говорила ничего, но в этом молчании было столько согласия, сколько не выскажешь и сотней слов.

Ржевский, доедавший свой тост, уже достал смартфон и что-то быстро набирал.
— Я посмотрел, — объявил он через минуту. — Машина на прокат выходит дешевле, чем заказывать экскурсию. Да и свободнее. Хотим — едем, хотим — останавливаемся, хотим — вообще в пустыне ночуем. Я взял большой Ленд Крузер, девятиместный. Нас как раз шестеро, поместимся с комфортом.

— Отлично, — одобрил Виктор Марьянович. — Одна машина — это хорошо. Значит, будем все вместе. Не разобьёмся по парам, не потеряем друг друга.

Через час они уже выезжали из города. Дорога на юг, вдоль побережья, была великолепна. Слева тянулись бирюзовые воды Оманского залива, справа — скалистые предгорья, которые постепенно переходили в пески. Воздух, врывавшийся в открытые окна, был горячим, но с приятной солёной свежестью. Где-то на горизонте маячили рыбацкие лодки, и чайки кричали так пронзительно и радостно, словно приветствовали каждого путника.

Они ехали в джипе — огромном, как танк, но при этом удивительно плавном и комфортабельном. Салон, отделанный кожей и деревом, утопал в кондиционированной прохладе, и даже за окном, где жара перевалила за сорок, внутри было свежо и приятно. Ржевский сидел за рулём, рядом с ним — Лиза с Розовым Псом на коленях. На среднем ряду устроились Виктор Марьянович и Ирина, а на заднем — Пенкин и Катюша с коробкой остатков завтрака, которую Пенкин прихватил «на всякий случай».

Виктор Марьянович смотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько месяцев назад он сидел в своём кабинете на Крестовском, разбирал контракты, наказывал провинившихся, чувствовал себя вершителем судеб. А теперь он здесь, в этой машине, рядом с женщиной, которую любит, и едет чёрт знает куда, к каким-то рыбакам, чтобы смотреть на закат. И почему-то именно это казалось сейчас самым важным. Самым правильным. Он поймал себя на мысли, что впервые за много лет не думает о том, кого бы ещё наказать. Только о том, как хорошо сидеть вот так, чувствовать тепло Ирины рядом и смотреть, как за окном проплывает вечность.

— Красотища! — крикнул Пенкин, высовываясь в окно. — Я сейчас растаю от счастья! И от жары!

— Не тай, — ответил Ржевский, не оборачиваясь. — Ты нам ещё нужен для ловли карасей.

— Пеня, а ты чего молчишь? — спросила Лиза, обернувшись к заднему сиденью.
— Всё замечательно, — улыбнулась Катюша. — Я просто... мне так спокойно. Как будто мы всегда здесь были. Как будто это не поездка, а возвращение домой.
— Это Оман так действует, — заметил Ржевский. — Он въедается в душу. Особенно когда едешь по такой дороге. Море слева, горы справа, небо сверху. И думаешь: вот оно, счастье. Простое. Доступное. А мы всё ищем чего-то сложного.

Виктор Марьянович согласно кивнул, хотя его мысли были где-то далеко. Он смотрел на Ирину, которая задремала, положив голову ему на плечо, и думал о том, что именно такие моменты — когда любимая женщина спит рядом, а ты смотришь на бескрайнее море — и есть та самая награда, ради которой стоило жить. Все его победы, все выигранные суды, все наказания, которые он приводил в исполнение, — что они значили по сравнению с этим? Только шум, только пыль. А это — вечность.

— А включи музыку, — попросила Катюша. — Что-нибудь такое... под настроение.

Ржевский потянулся к магнитоле, покопался в плейлисте.
— Есть у меня одна вещь. Твёрдый Мотив, «London». Недавно нашёл. Давно такого кайфа не ловил.

Из динамиков полилась музыка — сначала тихая, почти шёпотом, а потом всё сильнее, захватывая, завораживая. Женский голос, интимный, как признание, прошептал:

"Выхожу с Паддингтона.
плюс 4 по Цельсию.
минус 10 по ощущениям.
Лондон, встречай."

Пенкин притих, вслушиваясь. Катюша закрыла глаза. Лиза поглаживала Розового Пса. Даже Ржевский, обычно ироничный и скептичный, слушал с каким-то новым, серьёзным выражением лица.

Мужской голос вступил, чуть хриплый, простуженный, но тёплый:

"Выхожу с Паддингтона — Лондон бьёт прямо в лёгкие пшиком,
Картонный стакан из Pret размок и течёт под пальцем.
Глоток чая с молоком — и внутри оттаивает душа,
То ли лёгкие, то ли багаж, что на ленте не нашёл, не дыша."

— Это же про нас, — вдруг сказала Катюша. — Ну, не про Лондон, а про это чувство. Когда приезжаешь в новый город, и он тебя сначала не принимает, а потом... потом становится родным.
— Про нас про всех, — кивнул Ржевский. — Про людей, которые вечно ищут своё место. И находят его там, где не ждали.

Виктор Марьянович слушал и удивлялся сам себе. Он, человек старой закалки, никогда не понимал этой новой музыки, этих речитативов, этих странных ритмов. Но сейчас, в этой машине, под это пение, он вдруг почувствовал, что понимает. Понимает эту тоску по дому, это чувство потерянности, эту надежду, что где-то есть место, где тебя примут таким, какой ты есть. Может быть, для него таким местом стала Ирина. Может быть, для них всех — этот Ленд Крузер, несущийся по оманской трассе.

Женский голос зазвучал снова, чистый, как вода:

"Ты рядом. Поправляешь шарф. Запотели очки.
Я смотрю и готов тащиться хоть до Темзы-реки.
Хоть на London Eye — колесо, что вращается еле-еле,
Как хамон в 'carrefour' — по кругу, но без карамели."

Пенкин хмыкнул.
— Хамон по кругу — это сильно. Я как представлю кусок хамона, который крутится на витрине...
— Пеня, ты опять про еду, — вздохнула Катюша, но в голосе её была улыбка.
— А что? Еда — это жизнь! — парировал Пенкин.

Припев грянул хором, мощно, как гимн:

"Лондон — это не Биг-Бен, не гвардейцы в шапках из плюша,
Лондон — это твоя ладонь в моём кармане, и лужи.
Лондон — это запах лука из паба, что въелся в пальто,
И твоё «Миша, смотри!» — хотя там пусто, и всё не то.

Лондон — это не дождь, это просто конденсат наших тел,
Это ты и мой шарф, что ты надела.
Это кадр, что останется даже когда мы уйдём в прах,
Это мы в чёрной Темзе топим свой страх."

— Вот это правильно, — сказал Ржевский, когда припев стих. — Не Биг-Бен, не гвардейцы, а человек рядом. Остальное — декорации.
— А мне строчка про шарф понравилась, — добавила Лиза. — "Это ты и мой шарф, что ты надела". Такая простая, а столько всего. Как будто целая жизнь в одном жесте.

Виктор Марьянович поймал себя на том, что смотрит на Ирину. Она спала, чуть улыбаясь во сне, и её рука лежала в его руке. "Шарф, что ты надела", — подумал он. — "А у нас — этот плед, которым она укрылась. Тоже целая жизнь".

Второй куплет зазвучал под мерный шум колёс:

"Бар на Саут-банке. Окна в пол. Темза — чёрный бульон,
Огни Ватерлоо дрожат, как в телевизоре сон.
На столе fish and chips на газете, лимон брызнул на джинсу,
Я смотрю на пятно и прошу: «Оставь, не снимай полосу»."

— "Оставь, не снимай полосу", — повторила Катюша. — Это же про память. Когда каждая мелочь важна. Каждое пятно. Каждая случайность.
— Да, — кивнула Лиза. — Потом, через годы, будешь вспоминать это пятно и тихо спрашивать: «Где ты?»

"Через десять лет в своей однушке, жуя лапшу,
Я достану из памяти это пятно и тихо спрошу:
«Где ты, Миша? Где тот лимон, что брызнул в нас тогда?»
А в ответ — только эхо и лондонская вода."

Пенкин вздохнул.
— Грустно как-то. Но красиво. Про то, что всё проходит. А память остаётся.
— И хорошо, что проходит, — сказал Ржевский. — Иначе бы мы не ценили то, что есть сейчас. Вот эту дорогу, это море, эту музыку.

"Ты тянешься к моему, свой сидр уже допила,
Сидр — как наша любовь: вроде хочешь, но боишься тепла.
Смеёшься над тем, как местные выговаривают «Миша» — «Майкл»,
А я смотрю и думаю: «Господи, как ты красива, как Байкал»."

Катюша покраснела и прижалась к Пенкину.
— "Как Байкал" — это сильно. Глубоко.
— Ты у меня тоже как Байкал, — шепнул Пенкин. — Глубокая и красивая.
— Ой, Пеня, — смутилась Катюша, но было видно, что ей приятно.

Припев повторился, и все подпевали — кто в голос, кто про себя:

"Лондон — это не Биг-Бен, не гвардейцы в шапках из плюша,
Лондон — это твоя ладонь в моём кармане, и лужи..."

Бридж, женский голос, звучал уже как заклинание:

"And maybe in the quiet, when the Thames is black as ink,
I'll hold your hand and wonder what we are, what we think.
The unicorns are sleeping, the carousels are still,
And I'm just a Russian boy with a British kind of chill." (1)

— "Всего лишь русский парень ", — отметил для себя Ржевский. — Тоже про нас. Мы всегда чужие, где бы ни были. Но это не страшно. Главное — чтобы рядом был кто-то, с кем этот холод не страшен.

Аутро затихло шёпотом, почти неслышным:

"Огни набережной...
Чёрная вода...
Твоё дыхание...
Лондон...
Это не просто так...
Любовь...
Каждый день...
Пока не надоест."

В машине повисла тишина. Даже Пенкин молчал, переваривая услышанное.
— Ну как? — спросил Ржевский.
— Это... это гениально, — выдохнула Катюша. — Я аж всплакнула немного.
— Я тоже, — призналась Лиза. — Особенно когда про "каждый день, пока не надоест". Это же и есть счастье. Не когда вечно, а когда каждый день. И пока не надоест.

Пенкин шмыгнул носом.
— Ладно, растрогали вы меня. Давайте уже на рыбалку, что ли. А то я сейчас совсем раскисну.
— Пеня, ты у нас главный рыбак, — улыбнулась Катюша. — Веди.

Виктор Марьянович посмотрел на Ирину — она проснулась и теперь тоже слушала, прильнув к его плечу.
— Тебе понравилось? — спросил он тихо.
— Очень, — ответила она. — Знаешь, я вдруг поняла, что все эти песни, все эти истории — они про одно. Про то, что главное — это быть рядом. В Лондоне, в Омане, в Петербурге — неважно где. Важно с кем.
— Ты права, — сказал он, целуя её в висок. — Совершенно права.

Машина неслась по трассе, оставляя за спиной километры. За окном проплывали скалы, пальмы, редкие деревеньки. А в салоне всё ещё звучал отголосок той песни — про Лондон, про любовь, про то, что главное всегда рядом.

Через два часа, когда солнце поднялось уже совсем высоко и жара стала почти невыносимой, Ржевский свернул с трассы к небольшому придорожному кафе. Вывеска гласила: "Burger & Grill — 24 hours". Под навесом стояло несколько пластиковых столов, а внутри гудел кондиционер и пахло жареным мясом так аппетитно, что даже у самого стойкого слюнки потекли.

— Перекусим? — предложил Ржевский. — Дальше до самого Райзута нормальных заведений нет. А здесь, говорят, кормят по-местному, но с американским размахом.

Когда они вышли из машины, жара ударила в лицо, как раскалённая стена. Но под навесом, где работали огромные вентиляторы, разбрызгивающие водяную пыль, было сносно. За столиками сидели местные — несколько мужчин в белых кандурах пили чай и неторопливо беседовали. При виде туристов они заулыбались и закивали — приветливо, но без назойливости.

Хозяин кафе, круглолицый оманец в фартуке, вышел к ним сам. Увидев компанию, он просиял.
— Русские? — спросил он на ломаном английском.
— Русские, — подтвердил Ржевский.
— О, русские! — обрадовался хозяин. — Давно у нас русских не было. Вы как звёзды! Можно с вами сфоткаться?

Все переглянулись и засмеялись.
— Можно, — кивнул Виктор Марьянович. — Только сначала накорми.

Хозяин рассмеялся и убежал на кухню, крикнув что-то поварам. Через минуту оттуда донёсся шипящий звук — мясо попало на гриль.


Бургеры, которые им принесли, были настоящими монументами фаст-фудной архитектуры. Две румяные булочки, посыпанные кунжутом, сжимали в своих объятиях такую конструкцию, что, казалось, её строили по чертежам самого Гауди. В центре возвышалась куриная котлета — не та плоская, резиновая подошва, которую подают в сетевых забегаловках, а настоящее куриное филе, обжаренное до золотистой корочки, но внутри сочное и нежное, как грудь молодой цесарки. Из-под котлеты, словно локоны Медузы Горгоны, свисали кольца лука, карамелизированные до сладости и хруста. Листья салата, свежие и зелёные, торчали по бокам, придавая бургеру вид тропического растения. Ломтики помидора, красные и мясистые, лежали сверху, и их семена блестели на солнце, как мелкие рубины.

Картошка фри была отдельным произведением кулинарного искусства. Длинные, золотистые брусочки, хрустящие снаружи и мягкие внутри, были посыпаны крупной солью и паприкой. Они лежали горой в плетёной корзинке, и от них поднимался такой аромат, что Пенкин, не выдержав, запустил руку сразу в корзинку, обжёг пальцы, но ни за что не соглашался выпустить добычу.

Перчик гриль, поданный отдельно, был настоящим откровением. Целые стручки болгарского перца, обжаренные на гриле до мягкости и лёгкого угольного запаха, лежали на тарелке, политые оливковым маслом и посыпанные чесноком и петрушкой. Они были такими нежными, что таяли во рту, оставляя послевкусие дыма и солнца. Когда Ирина попробовала один, она закрыла глаза и замерла на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Это... это вкус детства, — прошептала она. — Бабушка на даче такие же делала. Только на костре, а не на гриле.

Холодный чай, который подали в высоких пластиковых стаканах со льдом и мятой, был именно тем, что нужно в такую жару. Он не был приторно-сладким, как те пойла, что продают в бутылках. Он был настоящим — свежезаваренным, с лёгкой кислинкой лимона и тонким ароматом трав. Лед звенел, ударяясь о стенки стакана, и этот звук был самым умиротворяющим из всех, что можно услышать в знойный полдень.

— Ну и бургеры! — восхитился Пенкин, облизывая пальцы. — В жизни таких не ел. Даже в Москве, в самых дорогих местах, такого нет. Там всё стерильно, как в операционной. А тут — душа. Жареный лук, чеснок, угольки... Вот это я понимаю — еда!

— А картошка! — подхватила Катюша. — Она же настоящая! Не эти замороженные палочки, а прямо из картошки, руками нарезанная.
— Здесь всё настоящее, — сказал Виктор Марьянович. — Потому что здесь не умеют врать. Ни в еде, ни в людях.

Он откусил ещё кусок бургера и задумался. "Интересно, — подумал он, — а в моей жизни было хоть что-то такое же настоящее? Или всё было — игра в справедливость, игра в наказания, игра в правоту? Ирина, кажется, настоящее. Этот вечер, эта еда, эти люди — тоже настоящее. Может быть, настоящее начинается только тогда, когда перестаёшь играть?"

Хозяин кафе, закончив фотографироваться с Розовым Псом (который произвёл на него неизгладимое впечатление), подсел к их столику.
— Вам нравится? — спросил он с надеждой в голосе.
— Очень, — ответила за всех Лиза. — Спасибо. Вы настоящий волшебник.
— Волшебник, — засмущался хозяин. — Просто люблю готовить. И люблю, когда людям вкусно. Вы приезжайте ещё. Мы всегда рады. Русские — хорошие люди.

Он помолчал, потом добавил:
— У меня друг в Москве учился. Говорит, там холодно. А здесь тепло. Но люди везде одинаковые. Хотят счастья. Хотят, чтобы их любили.
— Это правда, — кивнул Ржевский. — Люди везде одинаковые.

Катюша молчала, только довольно жмурилась, доедая свой бургер.

После обеда двинулись дальше. Дорога пошла уже ближе к побережью, и вскоре показались рыбацкие деревни — скопления невысоких домиков из камня и глины, с плоскими крышами и лодками, вытащенными на песок. Пахло здесь уже не просто морем, а морем, смешанным с запахом рыбы, соли и той особенной, древней жизни, которая течёт здесь веками.


Пляж Райзут открылся перед ними внезапно, за очередным скалистым выступом. Это был не тот пляж, к которому привыкли туристы на курортах — с шезлонгами, зонтиками и назойливыми продавцами кокосов. Это был дикий, первозданный берег, где природа властвовала безраздельно. Бирюзовая вода залива ласково лизала полосу золотистого песка, такого чистого и мелкого, что он скрипел под ногами, как свежевыпавший снег. С одной стороны пляж замыкали причудливые скалы, изъеденные ветром и солью до состояния кружев, с другой — уходил в бесконечность, теряясь в дрожащем мареве. На песке там и сям лежали выбеленные солнцем рыбацкие лодки — традиционные оманские доу, с высокими, загнутыми кормами. Они были старыми, потрескавшимися, но в них чувствовалась та особая, суровая красота, которая бывает у вещей, проживших долгую, честную жизнь. Неподалёку, под навесом из пальмовых листьев, сидели рыбаки, чинившие сети. Их тёмные, обветренные лица были спокойны и сосредоточены — они делали работу, которую делали их деды и прадеды, и не видели в этом ничего особенного. В воздухе витал запах водорослей, рыбы и соли — тот самый запах, который не спутаешь ни с чем, запах настоящего, живого океана. Где-то вдалеке, на горизонте, виднелись тени дельфинов, играющих в волнах, и чайки с криками носились над водой, высматривая добычу.

— Боже, — выдохнула Лиза, выходя из машины. — Это же рай. Настоящий рай. Как будто время здесь остановилось тысячу лет назад.

— Или никогда не начиналось, — добавил Ржевский, щурясь на солнце. — Ты посмотри на эту воду. Она же живая. Дышит.

Виктор Марьянович стоял чуть поодаль, глядя на этот пляж, на эти лодки, на этих рыбаков. "Вот она, настоящая жизнь, — думал он. — Не в контрактах, не в судах, не в наказаниях. А здесь. В этой воде, в этом песке, в этих людях, которые делают одно и то же изо дня в день, из века в век. И не хотят ничего другого. Потому что у них есть всё. Море, небо, семья. Им не нужно никого наказывать. Они просто живут".

Они быстро переоделись в купальники и бросились в воду. Вода была тёплой, почти горячей, но после жары это было именно то, что нужно. Пенкин, войдя по пояс, вдруг заорал и выскочил обратно — рядом с ним проплыла небольшая медуза.
— Там медузы! — завопил он. — Они жалятся!

— Пеня, это безобидные, — успокоила его Катюша. — Иди сюда, я тебя защищу.

Она вошла в воду, грациозная, как русалка, и Пенкин, набравшись смелости, последовал за ней. Вскоре они уже плавали, смеясь и брызгаясь, и Пенкин забыл о всех медузах на свете.

Виктор Марьянович и Ирина устроились на песке, под тенью скалы. Он намазывал ей спину кремом от загара, и в этом простом жесте было столько нежности, сколько не выразить словами.
— Ты счастлив? — спросила она тихо.
— Бесконечно, — ответил он. — И знаешь, что странно? Я не думаю сейчас ни о делах, ни о контрактах, ни о наказаниях. Только о тебе. И об этом море. И о том, как хорошо, что мы здесь.

Он помолчал, потом добавил:
— Знаешь, я много лет думал, что счастье — это контроль. Когда всё под контролем, когда никто не может тебя обмануть, когда ты наказываешь виноватых и поощряешь правых. А теперь я понимаю, что счастье — это когда можешь отпустить контроль. Когда просто лежишь на песке, смотришь на море и знаешь, что всё будет хорошо. Даже если что-то пойдёт не так. Даже если кто-то тебя обманет. Потому что есть вещи важнее правоты.

Ирина ничего не ответила, только крепче прижалась к нему.

Лиза плавала с Розовым Псом, держа его на руках. Вода была такой прозрачной, что было видно дно, и пёс, казалось, смотрел в эту глубину с любопытством ребёнка.
— Смотри, Розик, рыбки! — показывала Лиза. — Видишь, какие красивые? А мы с тобой как рыбки, только без плавников.

Ржевский плавал рядом, время от времени ныряя. Вынырнув очередной раз, он откинул мокрые волосы с лица и сказал:
— Знаешь, Лиза, а ведь это, наверное, и есть счастье. Когда не нужно никуда спешить, ни о чём не думать, просто быть. Здесь и сейчас.

— Да, — ответила она. — Здесь и сейчас. С тобой. С ними. С Розиком. И с этим морем.

Солнце медленно клонилось к закату, и небо начало менять цвета. Сначала оно стало золотистым, потом розовым, потом багровым, потом фиолетовым. Краски сгущались, перетекали друг друга, создавая такие оттенки, для которых в человеческом языке просто нет названий. Рыбацкие лодки на песке стали чёрными силуэтами, а море превратилось в расплавленное золото.

Они сидели на песке, обнявшись, глядя на это великолепие. Пенкин прижимал к себе Катюшу, Ирина положила голову на плечо Виктору Марьяновичу, Лиза и Ржевский сидели рядом, касаясь друг друга плечами. Розовый Пёс лежал у ног Лизы, и его стеклянные глаза отражали закат.

Виктор Марьянович смотрел на заходящее солнце и думал о том, сколько закатов он пропустил в своей жизни. Сидел в кабинетах, читал контракты, планировал наказания. А солнце всё это время всходило и заходило, не спрашивая его разрешения. И только сейчас, здесь, с Ириной, он понял, что это и есть самое главное. Не контроль, не власть, не правосудие. А это. Закат. Море. Любовь. Всё остальное — суета.

И тут, словно из ниоткуда, за их спинами раздался знакомый голос:
— Ну что, закат встречаете?  Без шампанского?

Они обернулись. Мессир Баэль стоял в своём неизменном чёрном пальто, держа в руках ведёрко со льдом, из которого торчало горлышко бутылки. В другой руке у него были бокалы — простые, стеклянные, но почему-то в его руках они казались хрустальными.

— Мессир! — воскликнул Пенкин. — Вы как здесь? Мы же вас не звали!
— Вы никогда не зовёте, — улыбнулся Баэль. — Я просто прихожу. Там, где закат, там и я. Это мой пункт назначения.

Он ловко открыл бутылку, и пробка с лёгким хлопком улетела в сторону моря. Шампанское зашипело, разливаясь по бокалам.
— За закат! — провозгласил Баэль. — За то, что он бывает каждый день, но каждый раз — разный. Как и мы.

Они выпили. Шампанское было холодным, игристым, с лёгкой кислинкой и ароматом зелёных яблок. Оно идеально дополняло этот вечер, эту красоту, это мгновение.

— Мессир, — сказал Виктор Марьянович, — а не расскажете ли нам какую-нибудь историю? Под стать закату? Под это море, под эти лодки?

Баэль посмотрел на горизонт, где солнце уже почти скрылось, оставив лишь огненную полосу. Он отпил глоток шампанского и начал. Голос его звучал торжественно, с той особенной, средневековой интонацией, которую они уже слышали в опере. Он говорил на языке  старых баллад:

"Now herkneth, good people, and ye shal here
A tale of the sea, bothe fer and neer.
In days of olde, when the Sultan was yong,
A fischer there was, with a merie song.
His name was Rashid, and he lived by the shore,
Where the waves do play evermore.

Each even, at sunset, he wolde caste his net,
And pray to Allah that he ne'er forget
To fill it with fishes, silver and gold,
For his children yonge, and his wife so olde.
But one day, as he sat upon the sand,
A strange thing happed, I understonde.

A dolphin swam up, with a crown on its head,
And spake to Rashid, as the sun was red:
'O fischer, why sorwest thou so sore?
Thy nets be empty, thy heart is sore.
But I am the King of this sea so wide,
And I have a boon that I wolde thee provide.

Cast thy net once more, and thou shalt see
A treasure that no man hath, but me.
But when thou hast it, thou must promise this:
That thou wilt not covet more than is thy bliss.
For he who hath too much, loseth all,
As many a riche man hath his fall.'

Rashid cast his net, and when he drewe it in,
It was full of pearles, and did not thin.
He became riche, and bought him a boat,
And in fine array did he ever float.
But the promise he forgot, as men do oft,
And his heart grew proude, and his soul was soft.

He sailed out farther, beyond the reef,
In search of more treasure, to his grief.
A storm arose, and his boat was broke,
And into the deep did Rashid choke.
But the dolphin King, with his golden crown,
Swam up and saved him from dronning down.

'O fischer,' quoth he, 'hast thou now learned
That by a litle grace is honour earned?
The sea giveth freely, but she taketh away
From him that is gredy, and doth not pray.
Go home to thy village, and live in peace,
And let thy covetousnesse cease.'

Rashid went home, and lived out his days
In humble manner, and in God's praise.
And ever at sunset, he wolde sit on the shore,
And tell this tale, evermore and more.
That the sea is a mother, and a grave,
And only the humble may she save."

Закончив, Баэль замолчал и отпил ещё шампанского. Тишина стояла такая, что было слышно, как волны лижут песок. Потом Виктор Марьянович, после долгой паузы, начал переводить. Голос его звучал размеренно, с правильной интонацией:

"Внемлите, добрые люди, и услышьте вы
Сказание о море, правдивое, без молвы.
Во времена давние, когда султан был молод,
Жил рыбак Рашид — в нём сердце не знало холод.
Он жил на берегу, где волны играют вечно,
И каждый вечер закидывал невод свой, беспечно.

Молился Аллаху, чтоб тот не забыл
Наполнить сеть рыбой, что он так любил,
Для малых детишек, для старой жены,
Чтоб были и сыты, и сном наделены.
Но однажды, когда он сидел на песке,
Чудо явилось ему вдалеке.

Дельфин подплыл, в золотой короне,
И молвил Рашиду, в небесном звоне:
'О рыбак, отчего ты печален так?
Пусты твои сети, и сердце — мрак.
Но я — царь морской, всей ширью владею,
И наградить тебя я смею.

Закинь свою сеть ещё раз, и узришь
Сокровище, что ты и не вообразишь.
Но дай обещанье, когда получишь,
Что алчности в сердце ты не допустишь.
Кто много желает, тот всё потеряет,
Как многих богатых судьба покарает'.

Рашид закинул невод, и когда вытянул,
Жемчугом полным он был, и не сгинул.
Стал он богат, и купил себе лодку,
И жизнь потекла у него, как по нотам гладко.
Но слово своё он забыл, как бывает,
И гордость в душе его, злая, вскипает.

Уплыл он далеко, за коралловый риф,
Сокровищ ища, свой покой погубив.
Шторм налетел, и лодку разбило,
И море Рашида в пучину сносило.
Но дельфин-царь, с золотой короной,
Спас его, не дав стать морской иконой.

'О рыбак, — молвил он, — понял ли ты,
Что скромностью только достигнешь высоты?
Море даёт, но оно и отнимет
У тех, кто алкая, границ не минет.
Ступай в свою деревню и мирно живи,
И алчность навеки в душе задави'.

Рашид возвратился и прожил свой век
Смиренно и честно, как человек.
И каждый закат он сидел на песке,
И эту историю пел вдалеке:
Что море — и мать нам, и вечный покой,
И только смиренный владеет собой".

Снова тишина. Потом Пенкин, нарушая её, хлопнул себя по колену.
— Вот это история! Мессир, вы гений! И дельфин этот — прямо как наш Баэль, только с короной.

Баэль усмехнулся.
— Я без короны, Пеня. Но смысл тот же. Не алкать, не жадничать, не плыть за рифы. Ценить то, что есть. Этот закат, это море, этих людей рядом.

Виктор Марьянович посмотрел на Ирину, на заходящее солнце, на лодки, ставшие чёрными силуэтами. "Ценить то, что есть, — подумал он. — Как же я раньше этого не понимал? Все эти годы я гнался за чем-то, что казалось важным. За правотой, за справедливостью, за наказаниями. А оно было здесь. С самого начала. Только я не видел".

Лиза посмотрела на Розового Пса, на Ржевского, на уходящее солнце.
— Знаете, — сказала она тихо, — я сегодня поняла одну вещь. Счастье — оно не в жемчугах, не в богатстве. Оно — в этом. В том, что мы вместе. В том, что можем сидеть на песке, слушать волны, смотреть на закат и знать, что завтра будет новый день. И может быть, он будет ещё лучше. А может, такой же. Но это неважно. Важно, что мы есть.

Розовый Пёс ткнулся носом в её руку, и Лиза погладила его по голове.
— И ты есть, Розик. Самый главный пёс на свете.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и на небе зажглись первые звёзды. Было тепло, тихо и так спокойно, что, казалось, весь мир замер, чтобы не спугнуть это мгновение.

Виктор Марьянович поднял бокал.
— За нас. За то, что мы есть друг у друга. За море, которое нас учит. И за то, чтобы никогда не забывать эту простую истину: счастье — оно не там, за рифами, а здесь, на берегу.

Они выпили. Шампанское было выпито, ночь опускалась на пляж, и пора было возвращаться. Но никто не спешил. Они сидели молча, глядя на звёзды, на море, на тёмные силуэты рыбацких лодок. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Виктор Марьянович обнял Ирину и подумал: "Я наказывал людей всю жизнь. Думал, что это моё призвание. А теперь я здесь, и единственное, чего я хочу — чтобы этот вечер никогда не кончался. Чтобы всегда было это море, эти звёзды, эта женщина рядом. И, кажется, я наконец понял, что такое настоящее счастье".

Где-то вдалеке зажглись огни рыбацкой деревни. Пахло морем, водорослями и той особенной, ночной свежестью, которая приходит только после заката. Им не хотелось уходить, но пора было возвращаться в реальность. Хотя, может быть, эта реальность и была самой настоящей.

— Поехали, — сказал наконец Ржевский, поднимаясь. — Завтра новый день. И новые приключения.

Они пошли к машине, оставляя за спиной пляж, море, закат и легенду о рыбаке Рашиде. Но в их сердцах навсегда остался этот вечер — тёплый, тихий, наполненный светом и смыслом.

Виктор Марьянович задержался на мгновение, глядя на звёзды. "Спасибо тебе, — прошептал он кому-то невидимому. — За этот день. За эту любовь. За то, что я наконец понял".

И Розовый Пёс, которого Лиза несла на руках, смотрел на звёзды и, кажется, улыбался. Потому что он знал: такие вечера не забываются. Они остаются с тобой навсегда. Как море. Как закат. Как любовь.

Розовый Пёс повернулся к воде, и на прощание прошептал:

Я видел закат над рыбацкой деревней,
где лодки черны на песке.
Мне, помнящему этот берег древний,
не место в людской тоске.

Вы ищете смысл в уходящем свете,
я вижу лишь соль и тень.
Но ваши шаги на пустом рассвете —
вот главная ваша цель.

Примечания:

(1) перевод с английского:

А может, в час ночной, когда черна Темза,
Спрошу тебя, держа за руку: «Кто мы? Куда скользят глаза?»
Уснули все мечты, и карусель застыла,
Я — русский мальчик здесь, во мне британский холод стынет.