Я позвоню...

Мама лежит сейчас тихо-тихо, свернувшись калачиком, дыхания почти не слышно. Даже под тонким пледом видно, какое маленькое, почти детское у неё тело. Ноги поджаты к животу, тонкие, полупрозрачные руки пытаются подтянуть плед поближе к горлу. Пальцы дрожат от слабости, выцветшие глаза смотрят безучастно... Щёки и глазницы ввалились, когда-то густые и красивые волосы жидкими прядками прилипли к голове. Видеть её такой невыносимо... Я буквально захлебываюсь от щемящей боли и жалости, мы как будто поменялись ролями, и теперь она — ребёнок, который полностью зависит от взрослых.

В детстве мама казалась мне большой и сильной, хотя я, как и многие дети, смотрела на родителей другими глазами и не замечала её яркой экзотической красоты. Мама же. Человек, который стирает тебе бельё, кормит пирожками и ругает за вредность, не кинозвезда на экране. Потом, со временем, я с удивлением поняла, что у неё хрупкая фигура, узкие плечи и неизбывный страх перед этим миром. А ещё... Она совсем не любила себя. Умела ли она любить вообще? Наверное... Каждая мать по-своему любит своего ребёнка, но я часто думала, что неродная в семье и меня точно взяли из детдома. Мы были совсем чужими — она не понимала моих увлечений, поступков, фантазий... Как курица-наседка, по ошибке высидевшая утиное яйцо, не понимает, зачем утёнку вода. Моё непослушание и упрямство приводили её в бешенство, и тогда хрупкая, невысокая мама превращалась в разъярённую фурию: хватала резиновый шланг от стиральной машинки и буквально вымогала у меня раскаяние. От каждого удара на коже оставались красные полосы, но я сидела, стиснув зубы, как партизан, молчала и скорее умерла бы, чем попросила прощения...

— Я думала, ты уже никогда не приедешь, так и умру, тебя не увижу перед смертью... — мамин голос шелестит чуть слышно, она смотрит без укора или обиды, просто проговаривает вслух свои мысли.
— Ну что ты такое говоришь, мам... — я сама ужасаюсь, настолько фальшиво звучит мой голос.
— Ты прости меня, мам, совершенно не получалось вырваться. Ты же знаешь — работа, сборы, соревнования... И ехать к тебе так долго, а бензин такой дорогой... Каждую копейку считаем, мам...
Мама машет маленькой сморщенной ладошкой, что означает «прощаю».

Я тоже её давно простила. За свою обиду и боль, за красные полосы от шланга на ногах, за выброшенные в мусорку открытки, которые я так старательно рисовала для неё к восьмому марта. За то, что она не захотела и не смогла разделить со мной радость, когда я выиграла такое важное для себя соревнование по лыжному спорту: «Всё ходишь туда-сюда с палками, ни семьи полноценной, ни профессии нормальной. У всех дети как дети, а ты...» Да, у меня нет ребёнка, это наше общее с мужем решение. Мы выбрали спорт. Сейчас занимаемся с чужими малышами, работа тренера не знает выходных. Я даже рада, что не родила — никто не увидит меня такой же беспомощной и слабой, какой я вижу сейчас свою маму.

— Ну, хоть отцом попрощаться успела... — она говорит это спокойно и без надрыва, всё-таки три года прошло.
Я молчу, вспоминая стеклянные папины глаза после инсульта. Мне кажется, он даже не понял до конца, что я приезжала.
— А ключ тебе Юра дал? Они с Олей утром приходят и вечером. Оля злая стала, устаёт очень...

Я киваю (надо бы сделать дубликат ключа, чтобы не унижаться больше перед этим... ). Мне стоило большого труда заставить себя набрать номер брата — долго не могла дозвониться до мамы, а наш последний разговор с Юрой закончился на такой ноте, что я навсегда вычеркнула его из своей жизни. Телефон тогда у него перехватила жена, долго орала на меня, обвиняя во всех смертных грехах: я плохая дочь, почему это именно она должна ухаживать за моими родителями (хотя и мама и папа тогда ещё были вполне самостоятельными), могла бы приезжать почаще... А когда я попыталась хоть что-то сказать в своё оправдание, просто бросила трубку.
Да, я редко звоню и ещё реже приезжаю — мы с мужем всё время пашем и пашем, как проклятые, это брат с женой давно пенсионеры с довольно приличной пенсией. Да, я выбрала другой город и другую жизнь, не захотела жить в вашем захолустье и проводить вечера за просмотром сериалов. Да, я скорее куплю билеты в театр, чем новую кофеварку или пылесос. Да, да, да... Почему же вас с Юрой так бесит моя непохожесть? Не потому ли, что вы сами так бездарно живёте свою скучную жизнь?

...Я смотрю на мамино страдальческое лицо:
— У тебя пролежни? Очень больно? Как-нибудь можно помочь?
— Оля мажет. Вон там, на столе рядом с памперсами все лекарства. Утром и вечером мажет. Кормит меня с ложечки... А так я весь день одна, телевизор смотрю, хотя совсем оглохла на одно ухо и вижу плохо. И телефон сломался. Мне новый не нужен — сколько мне тут уже осталось...
Она пытается повернуться на спину, кривится от боли. Наверное, пролежни похожи на полосы от резинового шланга. И болят так же сильно..
Муж, всё это время сидевший молча в кресле, вдруг подхватывается:
— Может, из еды чего прикупить? Что твоя мама ест?
Но маме трудно глотать, уже несколько лет она упорно не хочет идти к врачу, хотя какое-то время назад это ещё было возможно. Холодильник забит детским питанием и йогуртами. Муж мчит в ближайший магазин и покупает ещё с десяток ярких цветных коробочек и баночек. Что-то же мы должны сделать...
Мама устало прикрывает глаза — даже этот недолгий разговор отнимает у неё последние силы.
— Я ещё приеду, мам. Скоро праздники новогодние, вот и приеду. Ты же понимаешь, работа...
Выходим, сгорбившись от невидимого груза, из квартиры (не забыть сделать дубликат и вернуть этот проклятый ключ!), и, потом, уже в машине, муж начинает виновато оправдываться:
— Ты знаешь, не стал говорить тебе раньше, хотел сделать сюрприз: я путевки купил на новогодние. Помнишь ту турбазу в горах? Там отличные лыжные трассы.
— А как же ма... — отвечаю я и тут же осекаюсь: это же лыжи! Мы так давно мечтали о такой поездке!

Я приеду, мам. Попозже — весной или летом, когда смогу вырваться.
Я позвоню...