Погиб поэт

                Из цикла «Хроники девяносто третьего»   

               
     Он покидал Россию и на прощание подарил мне свою историю. Лучшее, что я могу с нею сделать – это не редактировать ее вовсе.

     ...Да, нас тоже отправили в Москву, только поздно – 5 октября. До тех пор все сидели, выжидали, кто победит. Начальство выжидало. Некрасиво, глупо и все равно всем понятно. Ладно! Сперва мы там немного постояли, возле Белого Дома, - я еще от него прикуривал... Камулятивными снарядами они били по Парламенту, - а вы знаете, что такое камулятивный? - он же все вообще выжигает, там все сгорело!
     Я вначале все-таки думал – может, выползет кто оттуда, раненый, обожженный... Прикидывал, сумею ли помощь оказать, куда потом спрячу. Есть у меня в Москве еще надежные хаты, кореша надежные есть. И в ОМОНе есть. Такие, что не выдадут никогда – скорее умрут.
    Те, кто сейчас повсюду хает ОМОН, те просто не знают: ОМОНовцы первого набора – то были люди! Ведь тогда лучших отбирали – не просто самых накаченных, а самых идейных. С улицы не брали – только кто уже два-три года прослужил, себя показал. Помните – девяностый год, даже и девяносто первый?.. Гражданским этого не понять! Уже этот рынок грязный захлестывал страну, мафия рвалась к власти, - а мы на службе из кожи лезли, потому что мы верили еще, верили во что-то!.. В социализм с этим, как его... с «человеческим лицом»! Я сам – резаный и стреляный, но ничего тогда не боялся – верил! И сейчас тоже не боюсь. Потому что уже не верю ни во что.
     Простить себе не могу – ведь была такая возможность, какая в жизни раз выпадает!.. Тоже – в оцеплении стоял, в белых перчатках, - и он идет, Меченый. Вплотную прошел! Все его приветствуют, аплодируют, и я улыбаюсь, идиот! Если бы заранее знать, что он сделает со страной… Ведь оружие табельное было при мне!.. Только кто же знает заранее...
     Меня бы народ не понял тогда, на месте бы разорвали. И люди так никогда бы и не узнали, от чего я их спас. Зарыли бы как собаку – ну и пусть! А теперь поздно каяться – он, говорят, теперь во Флориде отдыхает и сюда больше не вернется, понятно. А из Дома Советов при мне так и не выполз никто, видно никого в живых уже не было.
     Стояли мы там недолго. Потом бросили нашу группу чистить базары да вокзалы. Нормальная работа: оружие изымали, наркотики. «Комки» потрясли немного. Кавказцев там тьма, орут: «Что, дарагой, преступников ловишь, да?! Слюшай, дарагой, московская мафия твоими руками с чеченской мафией счеты сводит, сам себя ты не уважаешь, дарагой!..». А я ору: «Да! Сам себя не уважаю, уже давно! Стоять и руки за голову!».
     А за что я должен теперь себя уважать? За то, что четвертого октября люди за власть Советов головы клали, – а меня не было? Или за то, что пятого и шестого я за москвичей чистил ихние вокзалы, а московский ОМОН, вместо чем работать, людей из Союза Офицеров по городу отлавливал?.. Ну да, лично мы, наша группа, до такого не опускались, но все равно получается – мы подельники.
     А москвичи – эти, последнего дем-набора ОМОНовцы, прямо на глазах возьмут в «комке» бутылку ликера, высосут «из горла», шоколадкой заедят – и вперед, словно бы так и надо! В форме... Люди от них уже шарахаются. И никто из начальства даже замечаний не делает. Нет, мы такими не были. Мы тоже были не ангелы, мы соцзаконность нарушали – так раньше было что нарушать! Мы гуляли – земля дрожала! Но такими мы не были. Противно...

     И вот, когда стало совсем противно, нашел я на вокзале телефон-автомат – он один там исправный оставался – и решил корешу московскому позвонить. Вместе с ним на учебке были в девяностом году, ОМОНовец первого набора, давно не виделись. Помнил я, что живет он где-то в малосемейке, женат, и ребенку должен быть уже годик. Думал – посидим, душу отведем… Только все получилось совсем не так.
     ...Много ли прошло с того дня? Месяц?.. Нет, полтора. А кажется, будто жизнь прошла – столько за это время пережил, передумал. Вот теперь понимаю стариков, которые прут под красными флагами на милицейский кордон не глядя – им уже ничего не страшно.
     ...Как сейчас помню обшарпанную эту телефонную будку: стекла повыбиты, на стене нацарапано непотребное, но спасибо – диск и трубка на месте. Набрал я номер, слышу – Райка ответила. Спросил Виктора.
          Витькой его звали, Виктором – как Анпилова. А жену его звали Райкой, Раисой. Я о ней нарочно говорю тоже в прошедшем времени, она теперь для меня все равно, что мертвая, даже хуже. Господи, как она рыдала мне в телефон!.. Я с трудом понял – Витьку убили.
     Она рассказала так: в ночь с третьего на четвертое октября он домой заскочил, взял деньги, патроны (у любого нормального мента патроны дома имеются), консервы, свитер – все затарил в рюкзак. Побрился, чистую рубашку надел... Райку поцеловал, дочку. Дочка спала. Потом сказал: «Райка, я не знаю, что с нами будет, но я присягу дал один раз – и не уступлю. Нам дальше Дома Советов отступать некуда!». Ушел – и больше не приходил. А вечером четвертого октября Райке домой звонят и сообщают: «Извините, но ваш муж доблестно... при защите законно избранного президента... Короче – заберите тело из морга».
     Нет, вы понимаете, какой мрак! Он же не думал защищать этого «законно избранного», он же, наоборот, нас всех от него защищал! Это ж надо: мало того, что убили человека, так его же еще посмертно объявили белогвардейцем!.. Райка слезами заливается, говорит – никому ничего теперь не докажешь, приходи хотя бы на похороны – седьмого... А я даже этого не смог!
   
     Не смог я тогда придти, и все. Долго объяснять, почему. Но справки кое-какие навел через московских ребят, и получилась картина – волосы дыбом...
     Действительно, были люди из московской милиции и ОМОНа, которые еще не успели забыть, кому присягали. Про них теперь говорят, что они, якобы, «перешли» на чью-то там сторону... Юридически правильнее сказать «остались». Остались на стороне Верхсовета – то есть там, где положено. Четвертого октября их группу где-то прижали, предложили всем сдаться, наврали о правах человека, ребята сдуру сдались – и с ними такое сделали, что не приведи бог. А нескольких просто сразу вытащили из строя и тут же на месте расстреляли. Для устрашения, наверное. И Витька в число этих нескольких как раз и попал.
     Это еще бы полбеды. На войне всегда без суда расстреливали, тут обижаться не на что. Я вот даже думаю – те, которых сразу не расстреляли, Витьке сейчас завидуют. Царь Борис Второй сказал же, что с теми, кто «перешел», разбираться особо будут. Ну, а мы с вами люди взрослые, понимаем, что такое это «особо». Неприкосновенным депутатам на допросах кости ломают, а тут – простой советский милиционер!.. Нет, Витьке повезло, что он мертвый. Но зачем они его опозорили?!
     Уж лучше бы как других – вынесли товарищи потихоньку, зарыли на пустыре... После когда-нибудь можно и памятник поставить. Лет через двадцать. Через пятьдесят. Ладно, пусть через сто. Да лучше совсем без памятника! Лучше бы без вести пропал!! А они его – с почестями, как изменника Родины... И вот этого я «демократам» никогда не прощу.

     На похороны не смог, а приехал я к Раисе на сорок дней. Перед этим еще звонил, она мне как-то туманно отвечала, что на новую квартиру переезжает. Я подумал – мало ли что, бывают женщины впечатлительные, которые после смерти мужа вообще не могут в старой квартире. Только не понял, как это ей удалось так быстро поменяться, да еще в хороший район?.. Новый свой адрес она продиктовала, словно стесняясь.
     Сначала я собирался просто бутылку взять – надо помянуть все-таки. Потом говорю себе: «О чем думаешь, опричник?! Райке, может, теперь нечем дочку кормить, она же «по уходу» сидит, а у тебя премия за удушение Советской власти!..». Набрал продуктов, куклу девчонке, Райке теплый шарфик купил. Холодно тогда было... И сейчас, как все это вспомню – озноб, словно с тех самых пор никак отогреться не могу.
     И вот, значит, я пришел. Квартира двухкомнатная с балконом, третий этаж. Какие-то два ковра, «стенка», чего у Витьки отродясь не было. Стол накрыт, ликеры, жратвы навалом. Раиса сидит за столом накрашенная и, кажется, уже выпивши, и какой-то фраер при ней. Ребенка только нигде не видно, – а я с куклой «Барби», как дурак. Вхожу и говорю: «Здрасьте!».
     Райка засуетилась, вскочила: «заходи, заходи», - только чувствую, что-то с ней не то, фальшиво поет. А фраер даже не встал, смотрит – ухмыляется. У меня первое движение было – уйти, но потом подумал: нехорошо, может, я не понял чего, или меня неправильно поняли?.. Или, может, Райка меня забыла?..
     Сел рядом с нею, на фраера решил пока не глядеть, говорю: «Раиса, не сердись на меня, на свадьбе вашей с Виктором я гулял, а на похороны не смог». Она как-то неопределенно рукой махнула. Потом говорю: «Извини, я тут колбасы принес...». Она плечами пожала, наливает стаканы – себе и мне (фраер сам себя все время обслуживал). Тут я шарфик этот дурацкий еще достал. Чувствую, что несет нас куда-то не туда, но остановиться не могу почему-то. Продолжаю: «Рая, может, тебе деньги нужны, так ты не скрывай...». А она глазами стрельнула в сторону фраера, и мне вдруг послышалось что-то вроде «хи-хи-хи»...
     Нет, я до сих пор думаю, что послышалось – какая бы Райка ни была, но не могла она это вслух!.. Но в то же время слышал так явственно... Даже страшно стало, а со мной это не часто случается. Я, правда, виду не подал, встал со стаканом, говорю: «Ну, что, помянем честного советского милиционера, друга моего Витю...». Тут у фраера брови полезли вверх, а Райка странно как-то шарахнулась и, машинально, пальчик наманикюренный свой к губам поднесла – тише, мол, молчи! И, действительно, тихо стало вдруг. Они, как мыши, сидят, а я стоя пью один и смотрю на них. Жуткое ощущение – как в страшном сне. И мысли жуткие: квартирой ошибся?.. Раису подменили?.. С ума сошел?..
     А что должен делать человек, когда ему кажется, что он с ума сходит? Правильно – просто сесть и смотреть, что будет дальше. Я сел. Раиса опомнилась, сует мне закусить – апельсин, то-ли огурец, трогает за рукав, в глаза мне заглядывает, - и вдруг как начала тараторить, словно ее прорвало!.. «Ах, ну зачем ты так, ну, разве так можно, ох, хорошо, что никто не слышал!.. Ах, теперь об этом вслух нельзя говорить, ты же знаешь – теперь нельзя, и у меня дочка, и ты меня не осудишь, я тоже жить хочу, а специальности нету – куда я денусь?! А так компенсацию получила, дай бог им здоровья, вот и квартиру дали, стенку купила, я теперь целый год могу жить безбедно!.. А Витеньке все равно, ему уже не поможешь, нет, ты не думай, мы с ним хорошо жили, меня он не обижал, но что за жизнь в общежитии, да на одну на его зарплату, а сейчас я за него зато столько денег получила, сколько он живой никогда мне не приносил!.. Он же честный был, а с честностью-то сам знаешь!.. А теперь так удачно все получилось...».
     А вот это она, действительно, вслух сказала: «удачно все получилось». Быть может, и сама не заметила, как изо рта вылетело, но это ее слова, это точно. Я ее внимательно слушал и ошибиться никак не мог.
     И понял я, что больше в этой квартире мне делать нечего и пора уходить, пока не сотворил я здесь что-нибудь очень нехорошее! Встал, бушлат и шапку форменную надел... Райка суетится, ей неудобно, протрезвела со стыда, поняла, что проговорилась. Бормочет: «Мы с ним, правда, хорошо жили, Витеньку я никогда не забуду, ты колбаску-то забери, забери колбаску, тебе еще пригодится...». И сует мне мою же колбасу! Я ответил: «Отдай собаке!» – и на фраера пальцем указал. Фраер сначала дернулся, подскочил, но быстренько сел обратно на диван, изобразил, будто не расслышал, и вилкой в селедке стал ковырять. Он правильно понял: мало того, что я его инвалидом сделаю, так мне за это еще и не будет ничего, потому как я – ОМОН, и мне в столице теперь все можно. А он – гражданский.
     Райка аж на лестницу выскочила меня провожать. Конечно, радовалась в душе, что я ухожу. За сорок дней – и так обломать девчонку!.. Купили с потрохами. Это они умеют. Мне уже было как-то без разницы. Я, правда, сказал ей: «Рая! Он ведь любил тебя!..» – но она опять принялась быстро-быстро так тараторить, словно бы защищаясь, а мне просто скучно стало все это слушать: у нее вечно повторялись слова «не говори громко, время сейчас такое». В фильмах про тридцать седьмой год ей сниматься надо! Заодно и денег бы заработала.
     И еще я сказал ей на прощание: «Рая, а знаешь что – выходи-ка за меня замуж! Недельку поживем, потом договорись с кем-нибудь, пусть меня на дежурстве грохнут – еще одну компенсацию получишь!». А ей обидно, наконец, стало – и она меня решила тоже обидеть: «За тебя, - говорит, - столько не дадут, ты одну шпану только ловишь, а Витенька – при защите демократии!..».
     Посмотрел я на Райку в последний раз... Но что прикажете делать?! Я же, все-таки, не московский ОМОН, чтобы руку на женщину поднимать!
     Можно было, конечно, назад вернуться и ее фраера по стенке размазать, но я сказал себе: «Н-нет, голубушка! Ты его к себе только пропиши, пропиши в огород козла, а он уж тебе устроит!.. Через месяц будешь с подбитым глазом ходить, участкового по два раза в день будешь вызывать. Не захочешь никакой демократии! А потом разменяешь новую свою хату и на комнатку в Чертаново согласишься, лишь бы от подлеца этого подальше. А имущество делить будете по суду – и ковры, и «стенку», и кастрюльки, и сковородки!.. Я не первый день в милиции, знаю все наперед, насмотрелся. Вот тогда Витьку вспомнишь, и как жили с ним в общежитии!».
 
     И еще много чего передумал я, пока шел оттуда. Тяжело было на душе, очень тяжело, но мысли возникали такие четкие - хоть стреляйся! Вот одни ученые говорят, что все развивается по спирали, и с каждым витком спирали общество должно становиться лучше... Только чего-то не заметно. Другие считают – наоборот, никакой спирали, а движемся мы по кругу, по замкнутому кругу, поэтому так часто и говорим: «Все возвращается на круги свои»; история повторяется, и приходят в новых одеждах все те же люди, и совершают те же несправедливости, а новые люди никогда не придут... Если это правда, то тогда, вообще, зачем все?!
     Пусть я не такой умник, как мент из советского кино, но и не такой придурок, как инспектор из штатовского «видика», и я не просто читаю – я кое-что иногда и перечитываю. Бальзака, к примеру. Помните, у него был такой Гобсек? Он еще удивительно четко сформулировал, что такое деньги – они «все содержат в зародыше». Надо оружие – они превращаются в оружие, нужны газеты и телевидение – будут газеты и телевидение, и выступления будут те, какие заказаны... А если богатым нужно, чтобы чего-то или кого-то не было – наверное, тоже можно?..
     В юности капиталист Гобсек был пиратом. И мы сегодня уже таких начинающих пиратов на каждом углу встречаем. У нас же это пошло недавно, у нас они еще не состарились! Противные, наглые, оружие у всех незарегистрированное, а как уверены во всемогуществе своих денег!.. Многим уже зубы повышибал за одну эту похабную фразу: «Сколько тебе надо, сержант?!». Ходят по Москве, словно по оккупированной территории. И даже не верится, что всего лет пять-шесть назад у нас их не было. Не было же их!! А были обычные нормальные уголовники: «украл – выпил – в тюрьму». При задержании вырывались, орали: «убью, менты!..», и в самом деле могли убить, - а потом посидит в кутузке, чуть-чуть остынет, и сквозь весь этот блатной налет вдруг прорвется у него такая тоска по нормальной человеческой жизни!.. И становилось жалко. Хотелось как-то помочь, ну, просто уговорить: «Да не воруй ты больше, плюнь ты на это дело! Ну, наворуешь миллион, пропьешь – а потом чего?!..». О том, что деньги наворованные можно «отмыть» и чего-то после «приватизировать», мы тогда и слыхом не слыхивали, и они тоже.
     А наши новые гобсеки по нормальной жизни разве тоскуют? Да не нужна она им вообще! Кого мы сумели вовремя на наркотиках или на том же оружии прихватить, тому, считайте, не повезло, а кто успел на свои пиратские деньги акций каких-нибудь накупить – того уже не ухватишь, все! Глядишь – по телевидению выступает, с мэрами за ручку здоровается... А я знаю, что сволочь он, но поделать ничего не могу!! Поэтому и мелких гобсеков не жалко мне. Где поймаю – просто буду душить, пока из них большие не выросли.
     Чего-чего?.. Забудьте это слово – «законность»! Конституцию танками раздавили – и еще хотите законности?!
     Мне не жалко их, - а им, думаете, жалко меня? Да им дайте волю – они меня не просто убьют, они живьем с меня кожу снимут. И не просто снимут, а еще сошьют куртку и на рынок ее снесут – надо же делать деньги! А что? – ведь было уже: обнаружилась на базаре куртка мужская кожаная, сорок восьмой размер, а с изнанки – татуировка...
     Бальзак про своего Гобсека подробно не говорит, как именно тот в молодости пиратствовал. Когда я в первый раз, подростком, читал, еще огорчался - самое интересное пропустили! Теперь, слава богу, понял: ничего интересного – грязь и кровь, больше грязь, чем кровь, но и крови тоже достаточно...
     И вот до чего я тогда додумался: мы описали круг и вернулись на целый век назад, наступило снова царство Гобсека. Явились прежние люди в новых одеждах, Раиса – та же красавица-графиня, предавшая мужа и отца, рядом с нею – лощеный красавчик, посланный ей на гибель, который ее опозорит, доведет до сумы... У Бальзака его звали Максим де Трай, а как этого в натуре зовут – не важно, все равно я его узнал. Ладно. Ну, а сам-то я кто? – Для меня там тоже все предусмотрено: помните, есть у Бальзака такой честный, вроде бы, страж закона – юрист Дервиль. Взяток не берет и бедным сочувствует, а сам взял и земельные угодья отсудил у приюта в пользу какой-то аристократки! Как сказала бы Райка: «Время было такое, а жить-то надо».
     И стал я рассуждать дальше:
     Хорошо, с нами со всеми разобрались. А вот с Витькой, казненным без суда, как с ним быть? Как назвать то, что они с ним сделали? У Бальзака этого нет. Но не может быть, чтобы только одно плохое на земле повторялось, не может быть! Должно же и хорошее повторяться!! Должны же были и в прошлом жить такие, как он – тогда, по крайней мере, можно надеяться, что они придут снова. Иначе просто нельзя. Не он же один!..
     Ну, а если было, то должно остаться в истории, в памяти народа должно остаться. Надо просто вспомнить, я должен вспомнить...
     И вот, когда по бывшей улице Горького проходил, и было холодно, и все вокруг было бывшее, я нарочно взял и расслабился, и сказал себе: «Опричник, не суетись. Нужное слово сейчас придет. Из прошлого, из будущего, из воздуха, не знаю откуда – оно придет, потому что оно уже было однажды сказано, оно где-то есть!».
     А тут – станция метро «Пушкинская», которую почему-то еще не переименовали в «Дантесовскую», и памятник стоит, и народ спешит, не глядя на этот памятник... И слышу, словно во мне самом кто-то произносит: «Погиб поэт...».
     Я остановился. Витька отродясь стихов не писал. И не читал. И вообще – ОМОНовец... Как-то это не совмещается. Стою, думаю – ошибся, не это слово... А оно опять возникает, причем до ужаса четко:
          «Погиб поэт! – невольник чести –
          Пал, оклеветанный молвой,
          С свинцом в груди...»
     И, смотрите, кроме слова «поэт», все остальное совпадает!
     Тут мне второй раз страшно стало, но уже не так, как там, в райкиной квартире. Это было какое-то наваждение. Хотя, я сам, что называется, выпросил: звал – и оно пришло. И избавиться от этого уже не могу, иду по улице и чуть не вслух повторяю: «Погиб поэт». Так и в самом деле можно с ума сойти!
     Но я все равно продолжал дальше рассуждать, только уже не на французских примерах, а на отечественных:
     По кругу – значит, по кругу, пусть будет так! Тогда получается, что те, кто командовал в Белом Доме – они вроде декабристов: тоже имели все – и дворцы, и деньги, и положение в обществе, и дети в лицеях... Главное – сиди тихо и царю не перечь. А они не выдержали, поднялись за народ! Тоже – без подготовки, малыми силами, неумело как-то... И думали, что в них стрелять не посмеют – как те, на Сенатской площади! И кончилось это так же быстро. А в истории надолго останется.
     Главных декабристов мы хоть по именам знаем. Но ведь с ними и рядовые были, солдаты, такие же вот, как Витька. У тех судьба еще страшнее сложилась – кого замучили, кого сгноили в тюрьме. А о них не всякий даже догадается вспомнить – сгинули ребята безвестно!..
     Да, говорят, из личной охраны Хасбулатова не осталось в живых ни одного человека, замучили всех. И имен даже не осталось. Мне так рассказывали, будто бы они хотели сражаться до конца, а он запретил, сказал: «Вы молодые, поживите еще, меня арестуют – вас отпустят». Отпустили, как же!..
     Да, говорят еще, что кого-то из личной охраны Илюмжинова тоже то-ли убили, то-ли искалечили, - а те вообще были, как посредники...
     О декабристах с тех пор много чего написано. Но все равно главное – воспоминания современников. Это – свидетельские показания для будущего суда Истории:
          «Во глубине сибирских руд
          Храните гордое терпение:
          Не пропадет Ваш скорбный труд...»
     Он и не пропал, сами видите – до сих пор людей вдохновляет на то же самое. 
     Но надо про всех писать. Не только про командный состав – и про рядовых тоже! Чтобы запомнили навсегда Верховный Совет, как Брестскую Крепость.
     И про Витьку хочу, чтобы написали. Нельзя же это так оставлять! Он же сейчас для всех – хуже, чем без вести пропавший. «Погиб поэт» – ладно, на то война! – но пасть, оклеветанным молвой, вот так вот, ни за что, ни про что?!..
     Хочу, чтобы нашелся писатель или художник, который рассказал бы о нем, - я ничего бы не пожалел для этого человека! Я даже сам пробовал писать, да не получается. Но надо же как-то разъяснять гражданам, что не все ОМОНовцы – идиоты!..

     Ну, а я в тот день просто дошел пешком до станции «Белорусская», и там, в «комке» каком-то грязном, паршивом...
     Вам вот неохота это писать, потому что вы из меня уже положительного героя решили сделать, а вы все равно пишите, чтобы все по правде: купил бутылку водки, - пишите, - в «комке», и «из горла», что называется... И шоколадкой не заедал! Стоял в своей ОМОНовской форме прямо на улице, на глазах у всех, да, и сосал из горлышка! И никто даже замечаний не делал, шарахались от меня, как от зачумленного. Пришибленный народ стал в Москве какой-то – при Советской власти бы обругали.
     ...Да, может, нужно чего-нибудь – деньги, там, или документы, для тех, кому после всего этого скрываться приходится? Могу свой паспорт отдать. Он мне уже ни к чему, меня скоро здесь не будет. После того, что я видел... Хватит! Я больше не сражаюсь за демократию. Ухожу в пограничную охрану к этому, ну, который президентом в Таджикистане. Он как раз набирает себе контрактников – русских. Почему своих не берет? А черт его знает! Свои у него в городе будут службу нести, а мы – границу держать. Но я согласен – пускай! Все – не против собственного народа.

                Москва-Воркута, 1994