Зомбарики идут в зоопарк

Зомбарики идут в зоопарк

Утро в Маскате было ясным и тёплым, но Лиза проснулась с чувством, что этот день будет необычным. Розовый Пёс уже сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

— Просыпайся, — сказал он, не оборачиваясь. — К нам гости.

Лиза подошла к окну и ахнула. Внизу, у входа в отель, стояли вчерашние зомбарики — немецкий рыцарь фон Вайсбах, швейцарский гвардеец де Ренье, самурай из клана Такэда, гусар Аполлон Блок и сержант Василий Петрович. Они держали новый плакат, на котором было написано:

"ХОТИМ В ЗООПАРК"

И ниже, более мелкими буквами: "При жизни не успели. Возьмите с собой".

— Боже мой, — выдохнула Лиза. — Они серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул Пёс. — Собирайся. Такое не каждый день случается.

Через полчаса они спустились вниз. Зомбарики при виде Лизы расцвели — насколько вообще могут расцвести существа с провалившимися носами.

— Сударыня! — воскликнул гусар Аполлон Блок, прикладывая руку к груди (и чуть не оторвав эполет). — Мы тут подумали... Жизнь, она ведь одна. Ну, или не одна, но всё-таки. Мы столько веков пролежали в земле, а зоопарков так и не видели. А говорят, там теперь звери со всего света. Даже из Австралии, где край света.

— Из Австралии, — подтвердил швейцарский гвардеец де Ренье с акцентом, который не смогли стереть даже века. — Там кенгуру прыгают. И медведи сумчатые. Хотим посмотреть.

— Коалы, — мечтательно добавил сержант Василий Петрович. — Они спят двадцать часов в сутки. Это я понимаю — жизнь.

Рыцарь фон Вайсбах важно кивнул, поправляя проржавевший шлем. Самурай Такэда молча поклонился, и его катана тихо звякнула о ножны.

Лиза посмотрела на Розового Пса. Тот пожал плечами:

— А почему бы и нет? Нам всё равно сегодня в зоопарк собирались. Катюша с Пенкиным уже там, кстати. И Виктор Марьянович с Ириной. И Ржевский с Баэлем. Только нас ждали.

— Но... но они же... — Лиза кивнула на зомбариков. — Как мы их проведём? У них билетов нет. И лиц, в общем-то, тоже.

— Не переживай, — махнул рукой гусар. — Мы тихо. Затеряемся среди посетителей. Кто там разглядывать будет? Сейчас мода на неформалов. Подумают — косплей.

Розовый Пёс деловито достал из своей сумки (у него была сумка — маленькая, розовая, с блёстками) пять бейсболок с надписью "I ;; OMAN".

— Надевайте, — скомандовал он. — Козырёк пониже — и никто не заметит.

Зомбарики послушно натянули бейсболки. Рыцарь поправил своё облачение, гвардеец одёрнул мундир, самурай аккуратно пристроил катану так, чтобы она не мешала, гусар поправил ментик, сержант застегнул шинель на последнюю пуговицу, которая чудом держалась.

— Ну как? — спросил гусар.
— Сойдёте за очень уставших туристов, — одобрила Лиза. — Пошли.

Оманский зоопарк встретил их буйством зелени и экзотическими запахами. Пальмы, цветущие кустарники, пруды с лилиями — всё это создавало ощущение рая на земле. Посетителей было немного — раннее утро, жара ещё не набрала полную силу.

— Красотища, — прошептал сержант Василий Петрович, озираясь по сторонам. — У нас на Руси тоже красиво, но по-другому. Там берёзки, а здесь — пальмы. Там снег, а здесь — песок. Везде по-своему хорошо.

— Главное, чтобы мир был, — философски заметил рыцарь фон Вайсбах на ломаном русском. — А то мы за свою жизнь столько повидали... И всё война, война.

Первыми в их маршруте были слоны. Огромные серые великаны неторопливо жевали ветки, обмахиваясь ушами. Гусар замер, открыв рот.

— Это что за звери такие? — спросил он. — У нас в полку таких не было.
— Слоны, — объяснила Лиза. — Они из Африки и Индии. Очень умные. Живут почти как люди — семьями, детей растят, стариков уважают.

— Прямо как мы, — задумчиво сказал самурай Такэда, впервые открыв рот. Голос у него был тихий, как шорох бамбуковых листьев. — Только у нас хоботов нет. А так — всё то же.

Гусар подошёл поближе к ограде. Один из слонов посмотрел на него долгим, мудрым взглядом и вдруг... подмигнул.

— Вы видели? — ахнул гусар. — Он подмигнул!
— Слоны вообще многое понимают, — улыбнулась Лиза. — Говорят, они чувствуют людей. Добрых — любят, злых — не переносят.

— Значит, он меня добрым посчитал, — растрогался гусар. — А я-то думал, во мне от доброты только форма осталась.

Пошли дальше. Жирафы тянули свои длинные шеи к верхушкам акаций, и гвардеец де Ренье, задрав голову, долго смотрел на них с выражением детского восторга.

— Mon Dieu, — бормотал он. — И как они только не падают? Шея длинная, ноги тонкие, а стоят. Чудо природы. Прямо как те швейцарские гвардейцы, что держали строй до последнего.

— А вон там тигры, — показала Лиза.

Тигр лежал в тени, лениво поглядывая на посетителей. Полосатый, огромный, величественный. Рыцарь фон Вайсбах подошёл к стеклу, за которым была его клетка, и тихо сказал:

— Здравствуй, брат. Тоже, небось, навоевался в своё время. Теперь вот отдыхаешь. А мы всё никак не угомонимся.

Тигр зевнул, показав клыки, и отвернулся. Рыцарь воспринял это как знак одобрения.

— Понимает, — сказал он. — Всё понимает.

В павильоне с обезьянами было шумно и весело. Мартышки прыгали по веткам, строили рожицы, просили угощение. Самурай Такэда достал откуда-то рисовый колобок (видимо, память о прошлой жизни) и протянул сквозь решётку. Маленькая обезьянка тут же схватила его, забралась на самую высокую ветку и принялась есть, поглядывая на гостей хитрыми глазками.

— Точь-в-точь наш даймё, — хмыкнул самурай. — Так же ловко всё, что плохо лежит, прибирал.

— А ну не смей! — замахнулся на него гусар. — Даймё дело говорил! Нам без него никак нельзя было.

— Даймё уже нет, — вздохнул сержант Василий Петрович. — Ни у кого. Только память осталась.

В террариуме змеи лениво сворачивались кольцами, греясь под лампами. Питоны, удавы, кобры — всех мастей и размеров. Гвардеец де Ренье долго смотрел на них, потом перекрестился на католический манер.

— Змии, — сказал он. — Символ греха и искушения. А красивые, гады.

— Они не гады, — возразила Лиза. — Они просто такие, какими их природа создала. Как и мы.

— Это да, — согласился гвардеец. — Мы тоже не сами себя такими сделали. Уж поверьте.

Особый восторг вызвал павильон с ночными животными. В темноте светились глаза лемуров, летучие мыши бесшумно порхали над головами, а какие-то мелкие зверьки шуршали в ветвях. Зомбарики чувствовали себя здесь как дома — темнота, тишина, только шорохи.

— Хорошо тут, — прошептал рыцарь фон Вайсбах. — Уютно. Прямо как в могиле.
— Тьфу на тебя, — сплюнул сержант (сплюнул он, правда, сухую пыль). — Сравнил тоже.

— Да я в хорошем смысле, — обиделся рыцарь. — Тепло, спокойно, никто не трогает.

На выходе из павильона их ждала неожиданность. На скамейке сидели Пенкин и Катюша. Пенкин держал в руках огромное мороженое — фисташковое и шафрановое, и пытался одновременно есть и не давать ему таять.

— Лиза! — закричала Катюша, увидев их. — А мы вас ищем! Смотрите, какие тут звери! Мы уже и слонов видели, и жирафов, и даже... — она запнулась, увидев компанию в бейсболках. — А это кто с вами?

Зомбарики смущённо переглянулись. Гусар Аполлон Блок снял бейсболку и галантно поклонился.

— Позвольте представиться: подпоручик Аполлон Блок, Ахтырский гусарский полк. К вашим услугам.

— Рыцарь фон Вайсбах, — важно кивнул немец.

— Гвардеец де Ренье, — щёлкнул истлевшими каблуками швейцарец.

— Самурай Такэда, — поклонился воин.

— Сержант Василий Петрович, — козырнул солдат.

Пенкин поперхнулся мороженым. Катюша широко раскрыла глаза.

— Они... они настоящие? — прошептала она.
— Настоящие, — подтвердила Лиза. — И очень хотят посмотреть зоопарк. При жизни не успели.

— А почему у них лица... — начала Катюша и осеклась.
— Потому что триста-семьсот лет в земле, — философски заметил Розовый Пёс. — Бывает.

Пенкин, придя в себя, протянул гусарскому поручику ложку с мороженым.
— Попробуйте. Фисташковое. Очень рекомендую.

Гусар осторожно взял ложку, поднёс ко рту... и мороженое провалилось сквозь него, упав на асфальт.
— Простите, — смутился он. — Мы не совсем... материальны.

— Ничего, — утешила его Катюша. — Мы вам потом расскажем, какое оно на вкус. Сладкое, холодное, пахнет орехами.

— А пахнуть мы можем, — оживился сержант. — Ветер донесёт.

К ним подошли Виктор Марьянович и Ирина. Виктор Марьянович, как всегда, был безупречен — светлый костюм, лаковые ботинки, на голове панама. Увидев компанию, он на секунду замер, но потом взял себя в руки.

— Доброе утро, — сказал он ровным голосом. — Я вижу, наша экскурсия пополнилась новыми участниками.
— Вы не удивлены? — спросила Лиза.
— После всего, что было? — усмехнулся Виктор Марьянович. — Зомби в зоопарке — это, пожалуй, самое логичное, что могло случиться.

Ирина, которая сначала испуганно прижалась к нему, постепенно расслабилась и даже заулыбалась.
— А у них есть имена? — спросила она.
— Есть, — ответил гусар, представляя каждого. — Я — Аполлон. Товарищи: фон Вайсбах, де Ренье, Такэда, Василий Петрович.

— Очень приятно, — кивнула Ирина. — А я Ирина. А это Виктор Марьянович. Он вообще-то наказывает людей, но сегодня выходной.

— Наказывать — это хорошо, — одобрил рыцарь. — Ordnung нужен. А то без порядка — что мы, что звери — все в кучу смешаются.

Появились Ржевский и Баэль. Ржевский, увидев процессию, присвистнул.
— Ничего себе компания. Лиза, ты где таких нашла?
— Сами пришли, — пожала плечами Лиза. — Фанаты Твёрдого Мотива.

— А, ну тогда понятно, — кивнул Ржевский. — У них вообще публика специфическая.

Баэль подошёл к зомбарикам, внимательно оглядел каждого и кивнул с каким-то особым уважением.
— Давно не виделись, — сказал он. — Со времён, кажется, Бородино. Вы там, в двенадцатом, случайно не лежали?
— Лежал, — подтвердил гусар Аполлон. — И под Бородино, и после.
— И я лежал, — добавил сержант Василий Петрович. — В сорок первом.
— Я знаю, — сказал Баэль. — Я там проходил. Мимо.

Они двинулись дальше. Зомбарики шли в центре толпы, окружённые заботой и вниманием. Люди на них, конечно, оборачивались — компания была та ещё, — но бейсболки и тёмные очки (Пенкин выдал всем по паре) делали своё дело.

В вольере с пингвинами было прохладно. Птицы ныряли в воду, выскакивали на лёд, смешно переваливались с боку на бок. Гусар Аполлон умилялся:
— Глядите, как во фраках ходят! Прямо как мы на балах.
— Только не пьют, не курят и не стреляют, — добавил гвардеец.
— Это пока, — загадочно сказал рыцарь.

В отделе рептилий крокодилы грелись на солнце, разинув пасти.
— Вот это зверь, — восхитился сержант. — Лежит, никого не трогает, а все боятся. Прямо как наш комбат был.
— А наш командир так же спал с открытым ртом, — хмыкнул гусар. — Только тот храпел.

Обезьяны снова развеселили компанию. Один орангутанг, старый и мудрый, сидел в углу и жевал банан, глядя на посетителей с таким выражением, будто знал о жизни всё и даже больше.
— Этот понимает, — сказал самурай Такэда. — Этот точно понимает.

Виктор Марьянович, наблюдавший за зомбариками, вдруг поймал себя на мысли, что они ничем не отличаются от живых. Такие же эмоции, такие же желания, такая же тоска по простым радостям — увидеть, узнать, запомнить.
— Знаете, — сказал он тихо Ирине, — я ведь тоже иногда чувствую себя таким... полуживым. В судах, в контрактах, в наказаниях. А здесь, с ними, вдруг понимаешь, что жизнь — она не в этом. Она в банане, который ест орангутанг. В мороженом, которое тает. В зомбариках, которые впервые видят жирафа.
— Ты становишься философом, — улыбнулась Ирина.
— Я становлюсь человеком, — поправил он.

В сувенирной лавке купили зомбарикам подарки. Каждый выбрал себе что-то по душе: рыцарь фон Вайсбах — маленького плюшевого льва (символ храбрости), гвардеец де Ренье — миниатюрную Эйфелеву башню (напоминание о родине), самурай Такэда — веер с изображением сакуры, гусар Аполлон Блок — фигурку гусара (иронично, но он был тронут), сержант Василий Петрович — брелок с танком. Они бережно взяли игрушки, и те не проваливались сквозь пальцы — видимо, вера в подарок была сильнее нематериальности.

— Никогда не думал, что доживу до такого счастья, — сказал гусар, разглядывая своего гусара. — То есть, не доживу, конечно, но... вы поняли.
— Мы поняли, — кивнула Лиза.

На выходе из зоопарка их ждала последняя встреча. У ворот стоял Розовый Пёс, который всё это время носился где-то по своим делам. Увидев компанию, он подбежал и запрыгал вокруг, виляя хвостом.
— Ну как вы тут? — спросил он. — Не скучали без меня?
— Скучали, Розик, — сказала Лиза. — Ты много потерял. Мы тут с пингвинами подружились.
— Пингвины — это хорошо, — одобрил Пёс. — А я со страусами. Они, оказывается, бегают быстрее лошади. Представляете?

Зомбарики смотрели на него с умилением.
— Хороший пёс, — сказал гусар. — Душевный.
— Я не пёс, — обиделся Розовый Пёс. — Я — Розовый Пёс. Это совсем другое.
— Извините, — поклонился гусар. — Не разглядел.

Солнце уже клонилось к закату, когда они вышли из зоопарка. Зомбарики стояли у ворот, не решаясь идти дальше.
— Нам пора, — сказал сержант Василий Петрович. — Скоро темно. А в темноте мы лучше ориентируемся, но... нам пора.
— Спасибо вам, — добавил рыцарь фон Вайсбах. — За этот день. За зверей. За всё.
— Вы приходите ещё, — сказала Лиза. — Мы тут ещё несколько дней. Может, в музей сходим? Или на рынок?
— Обязательно, — пообещал гвардеец де Ренье. — Только вы не бойтесь, если мы не сразу. Мы тихо. Мы аккуратно.

Самурай Такэда молча поклонился, прижимая к груди веер.

Они поклонились и медленно пошли в сторону заката, растворяясь в золотистом свете. Бейсболки на их головах светились, как нимбы, игрушки в руках они прижимали к груди, как самое дорогое.

Лиза смотрела им вслед и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.
— Они такие... живые, — прошептала она.
— Они и есть живые, — сказал Розовый Пёс. — Просто по-другому. А жизнь, она ведь разная бывает. Главное, чтобы в ней было место для чуда. Для зоопарка. Для друзей. Для фисташкового мороженого, даже если оно проваливается сквозь пальцы.

Виктор Марьянович обнял Ирину. Ржевский смотрел вдаль. Пенкин доедал остатки мороженого. Катюша улыбалась. Баэль стоял чуть поодаль и, кажется, был доволен.

— Завтра идём в музей, — объявила Лиза. — И зомбариков позовём.
— А послезавтра — на рынок, — добавила Катюша.
— А потом — в пустыню, на ночную экскурсию, — сказал Ржевский.
— А потом — домой, — тихо закончил Виктор Марьянович. — Но это потом.

Закат над Маскатом догорал последними лучами, когда компания вернулась в отель. Зомбарики шли чуть поодаль, бережно прижимая к себе сувениры из зоопарка. Рыцарь фон Вайсбах то и дело поправлял своего плюшевого льва, гвардеец де Ренье вертел в руках миниатюрную Эйфелеву башню, самурай Такэда бережно сжимал веер, гусар Аполлон Блок любовался фигуркой гусара, а сержант Василий Петрович крутил брелок с танком, и в его пустых глазницах теплился какой-то тёплый, почти живой свет.

— Вот мы и дошли, — сказала Лиза, останавливаясь у входа. — Спасибо вам за сегодняшний день. Вы сделали его незабываемым.

— Это вам спасибо, сударыня, — поклонился гусар. — Мы столько веков лежали, столько всего пропустили. А вы нам показали... жизнь. Ну, почти.

— Приходите завтра, — добавила Катюша. — Мы в музей собираемся. Там ещё интереснее.

Зомбарики переглянулись. В их взглядах читалась благодарность, но и какая-то тревога.

— Мы бы с радостью, — начал сержант. — Но...

Он не договорил. Потому что из тени отеля, бесшумно, как всегда, появился Мессир Баэль. В своём неизменном чёрном пальто, с чашкой остывшего чая в руках. Он посмотрел на зомбариков долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Только бесконечная, древняя мудрость.

— Господа, — сказал он тихо. — Нам нужно поговорить.

Зомбарики замерли. Даже ветер, казалось, перестал дуть.

— Пройдёмте, — Баэль указал в сторону пляжа. — Там, у воды, никто не помешает.

Они пошли — Баэль впереди, зомбарики за ним, а за ними, на почтительном расстоянии, остальные: Лиза с Розовым Псом, Ржевский, Пенкин с Катюшей, Виктор Марьянович с Ириной. Все чувствовали, что происходит что-то важное.

На пляже было тихо. Волны лениво лизали песок, луна отражалась в воде дрожащей дорожкой. Баэль остановился у самой кромки прибоя, повернулся к зомбарикам и заговорил. Голос его звучал мягко, но с той особенной силой, которая не терпит возражений.

— Вы знаете, кто я? — спросил он.

— Знаем, — кивнул рыцарь фон Вайсбах. — Вы — Владыка. Баал. Вы были там... везде. Мы чувствовали ваше присутствие. Иногда вы проходили мимо наших полей, и нам становилось чуть теплее.

— Я есть там, где нужна память, — ответил Баэль. — А вы, господа... вы — сама память. Живое напоминание о том, что было. О людях, которые любили, воевали, умирали. О времени, которое не вернуть.

Он помолчал, глядя на море.

— Сегодня вы были счастливы. Я видел. Вы смотрели на слонов, на жирафов, на обезьян. Вы смеялись, удивлялись, радовались. Вы были почти как живые. Но...

Баэль повернулся к ним. В его глазах блеснул отблеск луны.

— Но вы не живые. И никогда уже не будете. И чем дольше вы остаётесь здесь, с ними, тем труднее вам будет уйти. Тем больше вы будете привязываться к этому миру, который уже не ваш. А привязанность, господа, — это яд. Особенно для таких, как вы.

Сержант Василий Петрович опустил голову.
— Мы знаем, Господин. Мы чувствуем. Но так хочется... хоть немного побыть среди людей.

— Понимаю, — кивнул Баэль. — Поэтому я и позволил вам этот день. Один день. Чтобы вы вспомнили, каково это — быть частью живого мира. Чтобы вы унесли с собой эти воспоминания туда, где вам предстоит провести вечность.

Гвардеец де Ренье поднял глаза.
— Вы хотите сказать... нам пора?

— Пора, — твёрдо сказал Баэль. — Солнце село. Ночь наступает. И это ваше время — время теней. Но не здесь. Не среди живых. Там, откуда вы пришли.

Гусар Аполлон Блок шагнул вперёд.
— Мессир, позвольте ещё одну ночь? Всего одну? Мы так хотели в музей...

— Нельзя, — отрезал Баэль. — Если вы останетесь ещё на одну ночь, вы уже не сможете уйти никогда. Вы станете призраками, привязанными к этому месту. Будете бродить среди живых, видеть их радости и печали, но не сможете к ним прикоснуться. Это горше смерти, поверьте мне.

Он подошёл ближе и положил руку на плечо рыцаря. Рука не провалилась сквозь истлевший плащ — она легла твёрдо, ощутимо.

— Я знаю, о чём говорю. Я видел таких. Много. Они проклинают тот день, когда не смогли уйти вовремя.

Зомбарики переглянулись. В их пустых глазницах огоньки то разгорались, то гасли.

— Мы поняли, — тихо сказал самурай Такэда. — Спасибо вам, Мессир. За этот день. За предупреждение.

— Идите, — сказал Баэль. — Идите с миром. Вы были хорошими людьми. Вы заслужили покой.

Он повернулся к остальным. Лиза стояла, прижимая к себе Розового Пса, и по её щекам текли слёзы. Катюша всхлипывала, уткнувшись в плечо Пенкина. Даже Ржевский, обычно циничный и невозмутимый, смотрел с какой-то непривычной мягкостью.

— Подойдите, — сказал Баэль. — Попрощайтесь.

Лиза подошла первой. Рыцарь фон Вайсбах взял её руку в свои — холодные, бесплотные, но такие бережные.

— Сударыня, — сказал он. — Вы вернули нам то, что мы потеряли века назад. Надежду. Не на жизнь — на память. Спасибо вам.

— Я никогда вас не забуду, — прошептала Лиза.
— И мы вас, — ответил гвардеец де Ренье. — Вы будете сниться нам. В хороших снах.

Катюша протянула им коробку с остатками фисташкового мороженого.
— Возьмите. Хоть так. Чтобы пахло.

— Пахнет, — улыбнулся сержант Василий Петрович. — Очень вкусно пахнет.

Самурай Такэда молча поклонился Лизе, и в этом поклоне было столько благодарности, сколько не выразить словами.

Виктор Марьянович подошёл последним. Он снял свою безупречную панаму и поклонился.

— Господа, — сказал он. — Я много кого наказывал в этой жизни. Многих отправлял туда, откуда не возвращаются. Но вы... вы напомнили мне, что справедливость без милосердия — это просто месть. Простите меня, если сможете.

— Не за что просить прощения, — сказал гусар Аполлон Блок. — Вы живой. Вы имеете право на ошибки. А мы уже вне этого.

Баэль поднял руку. Луна за его спиной светила особенно ярко, отбрасывая длинные тени.

— Пора, — сказал он. — Ступайте. И помните: вы не одни. Ваши истории будут жить в тех, кто вас помнит. В этих людях. В их детях. В их внуках. Пока жива память — живы и вы.

Зомбарики медленно пошли к воде. Рыцарь фон Вайсбах обернулся на прощание и помахал плюшевым львом. Гвардеец де Ренье поднял над головой миниатюрную Эйфелеву башню. Самурай Такэда раскрыл веер и помахал им. Гусар Аполлон Блок прижал к груди фигурку гусара. Сержант Василий Петрович поцеловал брелок с танком и прижал к сердцу.

Они вошли в море. Волны смыкались над ними, но не с шумом, а тихо, почти благоговейно. Сначала скрылись ноги, потом пояса, потом плечи. И когда вода сомкнулась над их головами, на мгновение над поверхностью взметнулись пять лучей света — золотой, серебряный, бронзовый, красный и синий. А потом всё стихло.

На пляже повисла тишина. Только волны шептали что-то на своём древнем языке.

— Они ушли, — тихо сказала Лиза.
— Они вернулись, — поправил Баэль. — Туда, где им самое место.

Розовый Пёс подошёл к воде, понюхал песок и вернулся к Лизе.
— Я буду по ним скучать, — сказал он.
— Я тоже, Розик. Я тоже.

Виктор Марьянович обнял Ирину. Пенкин прижал к себе Катюшу. Ржевский стоял, глядя на море, и молчал. А Баэль, как всегда, был чуть поодаль, но его присутствие чувствовалось каждым.

— Мессир, — спросила Лиза. — А что с ними будет теперь?
— Они обретут покой, — ответил Баэль. — Настоящий. Не тот, который даёт забвение, а тот, который даёт память. Они будут жить в вас. В каждом, кто их сегодня видел. В каждом, кто о них узнает.

— Значит, они не совсем ушли?
— Никто не уходит совсем, — улыбнулся Баэль. — Пока о них помнят.

Они ещё долго стояли на пляже, глядя на море, на луну, на бесконечную гладь, укрывшую их новых друзей. Тишина была такой глубокой, что казалось, можно услышать, как растёт песок под ногами.

И тогда Мессир Баэль, стоявший чуть поодаль, поднял голову к луне и заговорил. Голос его звучал торжественно, на английском, каком-то особенно певучем и грустном:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale of the land of Oman, bothe fer and neer.
Whan the moon is ful, and the tide is lowe,
A wondrous thing doth the desert showe.

For one day in the yeer, the soules may come
To walk among the living, and to overcome
The thing that they most did repente,
The word unspoken, the love misspent.

They may see the sun, they may smell the rose,
They may wipe the tear from a loved one's nose.
But whan the sun doth synk in the west,
They must go back to their eternal rest.

And if they find a frend who remembers their name,
Their soule doth live, and is not the same.
For memory, lordynges, is the only key
That opens the gate of eternitee."

Закончив, Баэль замолчал. Виктор Марьянович, после долгой паузы, начал переводить. Голос его звучал размеренно, с той особенной интонацией, которую все уже успели полюбить:

"Внемлите, други, повести моей
О древней тайне оманских земель.
Когда луна в зените, и волна
У берега тиха и холодна,

Один лишь день даётся мертвецам
Прийти к живым, увидеть свет глазам,
Исправить то, что сделали не так,
Сказать любви последний, робкий знак.

Они вдохнут цветов и улыбнутся,
Рукой знакомой ласково коснутся,
Но лишь закат погасит неба медь —
Они должны навеки умереть.

Но если тот, кто помнит имена,
Хранит их в сердце, как святыню, дочерна,
То души их не канут в вечный мрак —
Их память воскрешает, как и сяк.

Запомните, друзья: пока мы чтим
Тех, кто ушёл, — мы с ними говорим.
И в этом — дар бессмертия земной,
Что нам дарован свыше, а не мной".

Когда Виктор Марьянович закончил, на пляже снова воцарилась тишина. Только волны шептали что-то на своём древнем языке, да луна светила так ярко, что, казалось, можно разглядеть лица тех, кто ушёл.

— Значит, они теперь... — начала Лиза.
— Они теперь в памяти, — ответил Баэль. — А это лучший из возможных миров. Для таких, как они.

Они ещё долго стояли на пляже, глядя на море, на луну, на бесконечную гладь, укрывшую их новых друзей. А потом пошли в отель — уставшие, но наполненные чем-то важным, что трудно выразить словами.

И только Розовый Пёс, засыпая в номере на руках у Лизы, прошептал:
— Спокойной ночи, зомбарики. Спокойной ночи. Спите хорошо.

За окном шумело море. И в этом шуме чудились голоса — далёкие, тихие, благодарные..