О проблемах современного богословия и догматизма

(фрагмент беседы с православным богословом Дэвидом Бентли Хартом)

«Православным богословам надо начать освобождаться от ожиданий догматиков, которые создали этот миф о патристическом консенсусе былых времен, в котором содержатся безошибочные ответы на все вопросы»

Дмитрий Бирюков: Вы видите какие-то богословские проблемы в православии – не в американском православии, а в православии как таковом? Вы упомянули какие-то проблемные черты в католицизме, в англиканстве, что насчет православия?

Дэвид Бентли Харт: Я думаю, что была очень сильная мифологизация понятия consensus patrum, который понимался как своего рода патристическая система. Учение отцов было превращено в какую-то непогрешимую систему, каждая деталь которой должна пониматься догматически узко, не может подвергаться сомнению — наподобие учения Магистерия католической церкви. Я думаю, дурной аспект неопатристического возрождения был в том, что это было возрождение в форме системы. Поверьте мне, я знаю это лучше, чем кто-либо еще пишущий по-английски в православном мире: если вы ставите вопрос или не соглашаетесь с доминирующей интерпретацией традиции, в ответ вы услышите не принципиальные аргументы, а некое фундаменталистское цитирование пассажей из святых отцов — точно таким же образом, как католики используют Катехизис как руководство по догматике. Это подавляет.

Лично я думаю, что богословие не должно быть фиксированным в каком-то смысле. Я думаю, был золотой век патристической мысли, но мы могли бы представить себе и другой золотой век: вместо естественного и текучего взаимообмена между эллинистическим иудаизмом, платонической и аристотелевской мыслью и мыслью христианской можно представить настолько же богатый период, где христианское богословие черпало бы идеи из восточной философии, творчески использовало бы современную немецкую философию… Что мне нравится у Булгакова и Флоренского — то, что они не думали, что православие закончилось на Иоанне Дамаскине. Они считали, что даже вероучение — это terminus ad quem только в смысле terminus a quo. Оно, возможно, закрывает некоторые линии рассуждений, но открывает намного более просторные направления размышлений.

Нетрудно продемонстрировать, что в значительной мере православный мир проникнут ригидностью, скукой, отсутствием воображения. Не знаю, что с этим делать. В моем случае — мне все равно, поскольку мне все равно, как меня воспринимают. Но вообще это проблема. Православным богословам надо начать освобождаться от ожиданий догматиков, которые создали этот миф о патристическом консенсусе былых времен, в котором содержатся безошибочные ответы на все вопросы, а все другие формы мысли, все другие подходы, будь то немецкий идеализм, психология, веданта — должны быть отвергнуты сходу, потому что их нельзя обнаружить у Василия Кесарийского и некоторых других.

ДБ. Мне кажется, то, что Вы сказали о православии, относится и к католикам. Возможно, это специфика официальных, канонических церквей.

ДХ. В настоящее время у католических мыслителей больше свободы. В католицизме так много разнообразных традиций! Например, томистам хотелось бы думать, что Фома Аквинский имеет окончательный ответ на все, но церковная традиция не канонизировала Фому как ортодоксальный католицизм как таковой. Поэтому вы можете предпочесть Скота, а он сильно отличается от Фомы. Но я думаю, что здесь есть опасность: бремя истории. Также это бремя институциональных императивов, пытающихся создать единство там, где естественным органическим образом оно не присутствует. Когда в Церкви началась эпоха по-настоящему сурового догматизма и авторитарных структур? На западе — после Реформации. Тридентский собор. А кульминацией является Первый Ватиканский собор.

Это не органическая жизнь веры на уровне культуры и богословия. Внезапно авторитет должен быть предписан, установлен как некая бюрократическая должность. В нашей стране происходит во многом то же самое с православием. Люди пытаются установить нечто как абсолют. Это включает в себя фрагментацию современности: нет нужды в авторитарных структурах, постоянно рекламирующих и навязывающих самих себя, если вера проживается органичным образом на уровне культуры. Вызов современности состоит в том, что древние церкви превращаются в современные институты, пытающиеся бороться за свое первенство и за власть над верующими. И, честно говоря, им надо сопротивляться, им нельзя позволять модернизироваться подобным образом. Периодическая французская революция в церкви – неплохая идея. Гильотины как орудие благодати — в переносном смысле.

ДБ. Но видите ли Вы какие-то проблемы в православном богословии как таковом?

ДХ. Я не знаю, что значит православное богословие как таковое. Трудно сказать. Я думаю, есть области, которые до сих пор не были исследованы достаточно полно. Возвращаясь к русским религиозным философам: прямое взаимодействие с немецкой идеалистической мыслью, синтез, позволение себе быть провоцируемым — это происходило слишком редко в православном богословии. Нам не стоит вдаваться в вопросы проблематичных отношений православия с национальными государствами или, до этого, с империей — я думаю, богословие оказывается в стесненном положении в таких институтах, которые слишком откровенно связаны с интересами государства, потому что богослов, который, как кажется, создает разделение, или сомнение, или новшество, в каком-то смысле становится пусть тихим, но бунтарем. Но если Вы имеете в виду какие-то большие общие категории восточной мысли, которые являются проблематичными — я не знаю. Не в такой мере, как после Августина —понимание благодати на западе.

Я не могу говорить от лица традиции большинства: я являюсь открытым сторонником универсализма, веры во всеобщее спасение. И на самом деле я не рассматриваю это как один из возможных вариантов, но как единственный вариант, который позволяет христианству быть связным взглядом на реальность. Я вполне допускаю, что кто-то хотел бы вышвырнуть меня вон. Вероятно, если бы я был католиком, там существовала бы инстанция, которая могла бы это сделать, но она бы не стала использовать это, никого в наше время не отлучают от церкви.
Вопрос в том, кто мог бы сделать это в православном мире. Ведь тут каждый епископ сам по себе. Я уверен, что есть епископы, которые хотели бы, чтобы священники отказывали мне в причастии. Но мне нет до этого дела. Итак, я очевидно расхожусь со мнением огромного большинства в православии — это не нужно как-то называть. До такой степени, что если все разновидности христианства — за единственным на протяжении долгого времени важным исключением Восточно-Сирийской традиции — возвели в ранг абсолюта согласие с представлением о частном или общем суде, результатом которого будут вечные мучения для отверженных, то все христианское богословие, на мой взгляд, не только ложно, но является злом.

И если это на самом деле христианство, то я предпочел бы, чтобы христианство вымерло, чем чтобы оно проповедовалось бы в таких понятиях. Потому что я верю, что если вы хотите добраться до корней неудачи христианства в создании моральной культуры сострадания, которая была бы необходима для подлинно христианского общества, понять, почему только христианство из всех великих мировых религий само себя уничтожило исторически, почему оно создало лаицизм, антихристианский секуляризм, современное просвещение, особенно в плане отвержения веры, — причину этого следует искать в двух внутренних напряжениях.
Первое — между Евангелием и империей. Никогда не было возможно, чтобы слова Христа, учение Христа и реальность национальной и имперской власти поддерживали, а не подрывали друг друга, и в конечном итоге противоречие между ними должно было привести к краху христианского мира.
Другое противоречие содержится в самой христианской догматике, в которой Бог одновременно герой и злодей. Потому что, что бы мы ни говорили о смерти, грехе, дьяволе — если серьезно рассматривать христианское учение в его узком мейнстримном понимании, выходит, что Христос пришел спасти нас от гнева злого Бога, позволившего нашему человеческому роду пасть в рабство греху и смерти, и выбрал спасти только тех, кто сознательно может принять Его и быть интегрированным в Тело. Значит, Бог и есть чудовище, от которого избавляет нас Сын. Таким образом, я могу эксплицитно сказать, что проблема с восточным православным богословием — та же, что проблема всего христианского богословия: очевидное противоречие именно в этом пункте.

И в какой-то решающий момент, неузнанный и игнорируемый в христианской мысли, дьявол и Бог-Отец незаметно слились друг с другом и поменялись именами. Ничего более спорного я не могу сказать, не правда ли? Да, я считаю, что 95 процентов христианства с исторической точки зрения никуда не годится. С точки зрения учения. С точки зрения практики дело обстоит иначе. Поймите, причина говорить такие вещи такая: верят ли люди в то, во что они верят, или они верят в то, что они делают? Вы можете сказать мне, что огромное большинство христиан на протяжении истории верили в вечный ад или мучения — но они не верили. Они не могли. Они могли думать, что верят.

Но прежде всего, что касается лучших из них, любовь и милосердие, которые они практикуют, проистекает от Бога любви и милосердия, неспособного на то зло, которое они приписывают Ему. Более того, они не были бы способны логически последовательно делать что-либо из того, что им заповедано, например, любить своего ближнего как самого себя. Как ты будешь любить ближнего, как самого себя, если ты веришь в проклятие… Вот, скажем, история: предположим, мы друзья с детства. Я верю, что, возможно, один из нас будет проклят навеки, а другой спасен. И я верю в то, что, возможно, я второй: я буду спасен, а ты проклят. Это означает, что я должен буду принять — пролептически — независимо от того, какая долгая наша дружба, насколько глубокая между нами привязанность — что, возможно, ты пойдешь в вечную муку, а я — в вечное блаженство. И я сделаю это без сожалений. И это не уменьшит, не ограничит меня как духовное существо, нет — я буду обожен, таким будет этот опыт. В самой глубине своего сердца я уже предал тебя вечному проклятию, если такова цена моего блаженства. Я не могу любить тебя, как себя. Я могу любить тебя… почти как себя. Но в конечном счете я должен любить себя больше.

Именно об этом говорит учение об аде: каждый человек сам за себя, каждая душа сама за себя, если ад вечен. Это абсолютный антитезис христианского милосердия. Поэтому мне представляется, что это противоречие — не противоречие между христианством и христианским миром, но противоречие, зафиксированное в самой сердцевине догмата. Необязательно с точки зрения практики, опять же. Как христиане живут, что они говорят или думают о том, во что верят, — это все разные вещи, часто непримиримые друг с другом. Но я думаю, что именно эта непримиримость ускоряет крах христианской культуры. Христианство в этой форме не могло оставаться господствующей логикой культуры, потому что оно ненавидит само себя, ниспровергает само себя, разрушает само себя. Так что да, богословские проблемы существуют и на востоке.

Беседовал Дмитрий Бирюков,
Доктор философских наук, исследователь
переводчик — Кирилл Меламуд