Казус Казуми

    То, что к японцам в гости без приглашения не придёшь, не то, что к русским, - известно.
    А вот то, что к себе в дом японцы приглашают редко, известно меньше.
    Во всяком случае для меня неожиданным оказалось сообщение немки Марион, что за 20 лет работы в университете она ни разу не была в гостях у коллег. Всякие приглашения в рестораны, на пикники и совместные выезды происходят, конечно, с поводом или без повода, но пригласить домой?..

    Другая моя подруга Анна проработала в университете 30 лет и тоже ни разу не была в гостях у коллег. При этом она-то (русская, с нашим обычаем дружеских контактов) и домой к себе приглашала, и обеды в русском стиле устраивала!

    Удивляло меня не то, что рассказала Марион. Немцы, может быть, и у себя в Германии не очень ходят на праздники в дома коллег и даже друзей. Соответственно, культурные обычаи, особенности гостеприимства невольно перенимаются теми, кто владеет немецким языком, изучает или преподает его.
    Но вот Анна… Её коллеги-японцы должны бы впитать «русскость» в своём поведении.  Я в этом уверена, наблюдая много лет, как меняется менталитет иностранцев под влиянием изучаемого языка и культуры. В университете, где много языковых кафедр, заметно, как отличаются, например, японские «американисты» или «испанисты» от русскоговорящих японских коллег, которые за много лет работы словно становятся чуть-чуть русскими. Ну, наверное, далеко не всегда.

    Или мне больше везло в моём университете Тенри?
    За два года работы я побывала в гостях… не сосчитать – раз двенадцать? пятнадцать? Обычно поводы для приглашения были приятные, хотя случались и неожиданно печальные. Но об этом в другой раз.

    Но однажды... Меня никто не приглашал – а я пришла. Вот это была история!
    
   Анна занималась латинскими танцами с аргентинцем  Гонзало и как-то убедила меня попробовать, и мне очень понравилось танцевать с ним.   Красивый, пластичный, обаятельный, он как-то незаметно направлял тебя в танце, делая замечания и одновременно восхищаясь тобой – ну, латиноамериканец, что тут скажешь! К третьему занятию он казался мне почти другом.
    И потому я согласилась, хоть и не без колебаний, поехать с ними в Осаку на какое-то латинское пати в честь дня рождения какой-то певицы, где будут песни и, конечно, танцы.

    Я бывала в Осаке несколько раз. Разумеется, поднималась в знаменитый Осакский замок, с которого открывается вид на парк и большую лужайку, где собирается в том числе молодежь, много ряженых и раскрашенных фриков. Дважды я с огромным удовольствием наблюдала десятка полтора «Элвисов Пресли»: они танцевали, образовав большой круг. Посреди круга стоял какой-то проигрыватель, песни Элвиса сменяли одна другую, поклонники рок-н-ролла демонстрировали большую или меньшую степень искусства танца… Народ вокруг был захвачен зрелищем, кое-кто хлопал и подпевал, было весело.

    Осака многолюдна как настоящая туристическая Мекка.  Здесь всегда множество людей – особенно в Умеда – торговом и развлекательном центре города. На мой взгляд, Осака днём - огромный многомиллионный и довольно уродливый город: узкие беспорядочные улочки, этажи извивающихся дорог над головой, серые рёбра многоэтажек и бесконечные гирлянды проводов… Но вечером всё меняется. Мерцающие, в разноцветных рекламных плакатах, со светящимися зазывными телеэкранами улицы затягивают в свои сети. Прямо в центр огромного шопа врезано колесо обозрения. Пятьсот йен – и вся вечерняя Осака в огнях под тобой. Очень красиво.

    Но ориентироваться там… Анна с Гонзало искали нужное кафе полчаса, при том, что они здесь не однажды были. Это говорит не об их топографическом идиотизме, а о лабиринте одинаковых узеньких, одинаково напичканных рекламой улочек без названий и без нумерации домов – характерной чертой Японии.

    Кафе где-то на верхнем этаже обшарпанной многоэтажки оказалось величиной метров 30, с мексиканской кухней, напитками малого выбора и разношёрстной публикой. Публика подтягивалась постепенно. Многие курили и было душно, но кондиционер работал и сначала я просто замерзла около него. Появились четыре русских девушки, очень миленьких. Сидела группа важных пожилых японцев, они всё заказывали пиво и курили не переставая. Не танцевали ни разу, но на всё реагировали бурно и без конца буравили глазами светловолосых славянок.  Появилась супердива – высоченная, босоножки на платформе, очень красивая блондинка с голым плечом в чёрной майке, всё хохотала и давала обнимать себя спутнику – старикашке значительного вида – то ли японец, то ли метис, ниже её на две головы. Пришёл чёрный-пречёрный, лохматый-прелохматый латиноамериканец, у которого в Киото своя маленькая школа обучения испанскому языку, как он немедленно рассказал при знакомстве.

    Певицу мне расхвалили, и я ждала… Но она пела в микрофон - в таком-то зальчике! Звук искажался, бил по ушам. Её толстый маленький муж играл неплохо на электронных, но тоже так громко, а пел… мог бы и не петь. Правда, один парень в их ансамбле мне понравился: и тембр голоса был приятный, и песни звучали тепло и меланхолично.
    Но певица всё молола языком, то пуская слезу, то громко хохоча, повторяя, что счастлива всех видеть, что с утра её все поздравляли с днём рождения, а муж написал песенное признание в любви. Мексиканка или чилийка, песни она пела, однако, только на английском языке, и такие все расхожие, ничего свежего я не услышала. 
    Я уже просто скучала. Но публика была более чем благожелательна к певцам.  Было такое ощущение, что эти люди приходят сюда, чтобы чувствовать себя среди своих, и вообще – не живут полноценной жизнью, а просто выживают.

    Наконец начались танцы. Но Гонзало, казалось, забыл о нас, просто разглядывал публику и не торопился приглашать ни Анну, ни меня. А когда всё же снизошёл до нас и мы стали танцевать  – время приблизилось к одиннадцати.

    Подруга моя к себе меня что-то не звала, на что я в принципе рассчитывала, собираясь на вечеринку... Надо было уходить, а я всё медлила в надежде, что не придётся ехать ночью одной из Осаки. Это промедление оказалось роковым.
     Пока я переходила в метро на своё направление - еле успела на последний поезд. Причем, не до Тенри, а до Нары. И хорошо, ещё, что я не вышла для привычной пересадки в Сайдайджи: вот уж там-то было темно и пусто! Но и в Наре, хотя платформа ещё была освещена, поезда уже не было.  Я видела, как одни расторопные японцы, которым не терпелось домой, уже спустились на рельсы, собирая мусор, как другие стояли наготове с мусорными голубыми пластиковыми мешками... Огни всюду гасли… Я спросила: а может, есть поезд на ДжиЭр? Оказалось - тоже нет, и автобусов нет, только такси. А у меня с собой всего три с половиной тысячи йен, надо же пять минимум.

    Я уже представила себя жмущейся к магазинам «Двадцать четыре часа»... Впрочем, есть же кобан – полиция! Стучу - закрыто и не отвечают. А на меня уже с интересом посматривают одинокие прохожие.
Пустой чужой город, бесприютность и безвыходность, и становится довольно прохладно, и уже почти час ночи… И тут я вспомнила, что в десяти минутах ходьбы живёт Казуми!

    
     Казуми - это ещё одно моё японское везенье. Почти ровесница мне, она 30 лет назад закончила русское отделение в университете Тенри, работала вообще не по специальности и без потребности использовать как-то русский язык. Но она его сохранила! Она любила и наш язык, и литературу, и песни.  Мы с ней стали почти подругами за последние полгода, она возила меня по храмам и приглашала на выставки её 90-летней матери-художницы. Дома – в обычной городской квартире - я у неё была только раз, но позже, намного позже.
     И в эту ночь звонок к ней был почти невозможным, неприличным! Но я позвонила, едва веря в спасение.

     Казуми ответила сразу. 
     Ну, потом она долго объясняла таксисту, куда меня везти, а он так и не понял и высадил не там. К счастью, на углу пустой улицы оказался магазинчик, а в нём – о, моё везение! – парень говорил по-английски, звонил со своего телефона Казуми, выяснял дорогу... Меня слегка потряхивало от волнения, но я уже очертя голову обращалась за помощью и получала её от незнакомцев.

    И наконец я была у Казуми. Она не могла меня встретить, потому что сломала ногу и была в гипсе, а сын уехал на соревнования. Но она мне рада, я ей совсем не помешала…
    Меня потихоньку отпускало. Я помогала Казуми приготовить чай и просто таяла от нежности к ней, худенькой, скромной, такой милой и доброй!.. Мы всё говорили и говорили: о детях, о нелёгкой жизни одинокой женщины, о России, где она была, оказывается, некогда на полугодовой стажировке и где полюбила нас… Вот чем объяснялось её постоянное внимание ко мне, желание общаться! А я и не знала.
   
    Мы улеглись в третьем часу. Я встала в девять, мы позавтракали… При дневном свете видно было, что квартира нуждается в хорошей уборке: сын ничего не делает по дому, пока мать болеет, и Казуми всё извинялась за пыль и беспорядок. И тогда я вымыла полы! Я понимала, что делаю нечто немыслимое для японки! Казуми не знала, как меня остановить, ведь я для неё - сенсей, просто высшее существо, тем более преподаю в том университете, где она когда-то училась. И вот так себя роняю, видимо.
    Но я-то не японка. Я просто должна была бедняжку отблагодарить. Чтобы как-то успокоить Казуми, я сказала, что мой труд – это не благодарность ей, но хинокисин – благотворительность, типа помощи нуждающимся: а ты ведь сейчас нуждаешься в помощи, Казуми? Почему же не я тебе помогу?

     Вернувшись в Тенри к полудню, я увидела, что у нас во дворе после воскресника (настоящего хинокисина) под велосипедным навесом идёт пир горой. Все смеются, дети в какой-то квартире под присмотром кого-то одного, на столах куча еды и питья. Меня зовут, я давай извиняться, мол хотела, не смогла, а мне в ответ дайдзёбу, дайдзёбу и протягивают чашку чая.