процедура как смысл

Дорога из жёлтого кирпича оборвалась без предупреждения. Только что под ногами были странно чистые, идеальные жёлтые кирпичи, мягко отзывающиеся на каждый шаг, и…
— Мальчик, одень меня! — мгновенно среагировал Сашка.
Сколько информации и какой именно прокрутилось в дебрях «Мальчика» за те сотые доли секунды, что длился первый шаг с дороги в иной мир, сказать было затруднительно. Но уже следующий шаг в странном мире совершила нога, обутая в тяжёлый, но изысканный ботфорт.
Огромная шляпа практически закрывала всё лицо Сашки. Обруч из драгоценного металла удерживал ниспадающие на плечи волосы пепельного цвета. Сам обруч казался простым, а значит — невероятно дорогим; в его середине сиял неизвестный драгоценный камень матовой полировки. Куртка тонкой выделки была стянута простыми и изящными шнурами с серебряной нитью. У пояса болтался туго набитый кошель, а на боку висела сумка, застёгнутая «ведьминым замком».
Но главным украшением Консехеро де Эстадо Александра были два меча, небрежно выглядывающие из-за спины. Узкие холеные клинки от мастеров Тайных Гор венчали не менее изысканные гарды работы лучших оружейников величайшей со времён сотворения Мира столицы — Caput Mundi.
От темп-анализа Сашку отвлёк знакомый, но непривычный звук. Он обернулся и чуть не свалился от хохота. Вместо панды рядом стоял жеребец масти «вороное крыло»: чёрная шкура отливала синевой и серебром, словно была выкована из ночного неба. Каждая мышца под ней перекатывалась волной, демонстрируя скрытую, взрывную силу. Лишь забавный узор на морде выдавал в этом мощном коне бывшую Панду.
— И нечего ржать, — раздалось в голове у Сашки. — Ты же не думал явиться в город в виде цыгана с медведем? И ещё, так, к сведению: в тех краях, откуда ты имел честь припереться, не принято ездить верхом ни в городе, ни ближе чем в тысяче шагов от крепостных стен. Груз, так уж и быть, могу потаскать, но в рамках, приличествующих моему чину и положению.
— Договорились, — сказал Сашка. — Кстати, а как тебя величать? Росинант тебя устроит?
— Буцефал, — беззлобно огрызнулся конь. — А вообще-то зови меня просто Панда. Тем более они понятия не имеют, кто это или что это, равно как и кто такие Буцефал или Росинант.
Сначала Сашка пытался аккуратно обходить, насколько это возможно, лужи, состоящие из вонючей воды и грязи. Но потом понял, что это бесполезно, и теперь топал оптимальным с точки зрения планиметрии путём — напрямую. Панда пришёл к этому выводу раньше, и брызги из-под его мощных копыт дружно разлетались во все стороны.
Корявый скользкий булыжник, пришедший на смену жёлтому кирпичу, уныло петлял среди невесть откуда взявшихся бугров и впадин, периодически ныряя в гадкие болотца. Растительность — нечто среднее между кустами, высокой травой и лианами — казалось, только и искала случая вцепиться в Сашку и Панду. Люди, изредка попадавшиеся навстречу, производили в высшей степени неприятное впечатление: грязь, вонь и потухший взгляд
Хорошо было только одно: дорога наконец-то закончилась, и Сашка с Пандой оказались перед воротами крепостной башни. Хотя уныние и разруха прошлись по этим «шедеврам» архитектуры не один раз.
Стена, центром которой была Сторожевая Башня, местами осела и разрушилась. Сквозь каменные осыпи пробивалась чахлая растительность; все стены, как и башня, были покрыты мхом и плесенью. Морось, переходящая в мелкий пакостный дождь, всё не прекращалась, и Сашка с Пандой с удовольствием оказались под сводчатым потолком надвратной башни. Ворота были распахнуты и держались лишь за счёт того, что верхняя петля была ещё жива, а нижний край утопал в грязи. Защитная решётка была поднята и, судя по виду, являлась единственным устройством, которым время от времени пользовались.
В нише, закопчённой зимними кострами, прислонившись к стене, стоял верзила в каком-то подобии лат, простом мятом шлеме и с алебардой в руках. В одной руке, как уже отмечалось, у него была алебарда, в другой — огромная ёмкость с прорезью сверху.
— Въездная подать, — равнодушным голосом просипел страж.
Сашка извлёк из кошеля на поясе неровный медный диск и бросил монету в подставленную кружку.
— За кобылу… — снова просипел страж.
Сашка бросил ещё одну монету, хотя очень хотелось сказать что-нибудь вроде: «А кобыла пусть сама за себя платит», но он удержался.
Страж аккуратно поставил кружку на лавку, рядом с которой подпирал стену, и протянул вперёд грязную лапищу с обкусанными ногтями.
— Минэ…
Сашка положил в протянутую лапу самый маленький грошик. Когда верзила попытался открыть рот в очередной раз, Сашка выразительно потянулся к одному из мечей за спиной.
— …к эргомистру, — буркнул верзила и ткнул заскорузлым пальцем в сторону грязного ущелья, которое, по всей видимости, и было улицей.
Сашка и Панда, выйдя из ворот, тут же попали под мелкий гнусавый дождик. Они старались держаться центра улицы, опасаясь попасть под мусор и помои, которые то и дело вылетали с верхних этажей. Благо, путешествие было коротким, и оба странника умудрились пройти этот квест без потерь.
Здание, в котором обитал эргомистр, отличалось от окружающих домов с узкими окнами и остроконечными крышами только тем, что перед крыльцом было небольшое пространство, по которому кто-то поелозил метлой. Оставив Панду на более-менее чистой поверхности, Сашка поднялся по скрипящей лестнице на второй этаж. Кабинет того, кого стражник назвал эргомистром, определить было достаточно просто: это было единственное помещение с дверью, а перед этой дверью стоял верзила с алебардой, изображая швейцарца.
Сашка уверенной походкой направился к двери. Когда стражник попытался его остановить, он легко ушёл от захвата, толкнул тяжеленную дверь ногой и оказался в огромной комнате с грязными окнами в пол.
Модель поведения была разработана Сашкой и Пандой на основе личных наблюдений и анализа, предоставленного «Мальчиком». Суть анализа была в том, что всё было тривиально и странно одновременно.
Город был типичным европейским средневековым городишком. Официальная верховная власть, точнее её представитель — эргомистр. В его подчинении пара десятков солдат и небольшая кучка шпионов. Реальная власть, власть денег — несколько богатых семей, живущих на противоположных сторонах города. Церковь, во главе которой стоял Самый Недостойный Сын Человечий. У всех домов и у церкви были свои солдаты и шпионы. Эргомистр играл роль чего-то вроде третейского судьи, хотя единственным доводом в пользу того или иного клана был только размер кошелька. Город населял народ.
Из странностей: непонятно, как и чем жил город.
Огромное помещение было увешано оружием и охотничьими трофеями. Стол с креслом, больше похожим на трон, стоял в дальнем конце комнаты на высоком подиуме. От двери к подиуму тянулась грязная красная дорожка шириной метра полтора. Личность, сидящая за столом, мало чем отличалась от стражников. То же самое толстое, одутловатое лицо, тот же давно нестиранный камзол. Разве что на шее на толстенной цепи висел медальон, да пальцы были утыканы кольцами. И пока Сашка двигался к подиуму, особь рычала:
— Эй ты! Как тебя там! Кто ты? Стой где стоишь, больше ни шагу!!! Стражник!
Сашка лёгким шагом приблизился к подиуму, взбежал наверх и уселся на край стола. Зал просто не предполагал, что кто-то, кроме представителя власти, может восседать здесь. Этим простым решением Сашка напрочь лишил эргомистра возможности смотреть на присутствующего свысока или поверх него, вводя в шок. А после того, как Сашка пресёк попытку эргомистра оторвать зад от кресла, положив ему руку на плечо, инициатива полностью перешла к нему.
— Ты должен, — с угрозой и испугом пробормотал эргомистр, — заплатить десять золотых за нахождение в городе без моего соизволения. Ты должен…
Сашка не очень вежливо перебил:
— Так я и пришёл за этим самым соизволением.
— Так у тебя его нет? — приосанился чинуша.
— Нет, — простодушно улыбаясь, ответил Сашка.
— Двадцать монет! — радостно возопил тот.
— У меня есть кое-что получше, — так же простодушно улыбаясь, проговорил Сашка и залез в дебри поясной сумки. Эргомистр почти оправился и опять начал смотреть на Сашку как на недоразумение. Но торжество длилось недолго. Сашка извлёк из глубины сумки свиток и протянул его эргомистру.
«Мальчик» потрудился на славу! Кусок пергамента был перетянут богатой, с золотой нитью, шёлковой лентой, скреплённой серебряной печатью. Текст, начертанный готическим шрифтом, смотрелся высокопарно, таинственно и богато.
— Консехеро де Эстадо Александр, — будничным голосом представился Сашка. — Личный представитель Верховного во всех подвластных землях, с высочайшим правом решать и судить от имени Верховного и Бога, ему покровительствующего. Так что я там тебе задолжал?
Сашка с любопытством наблюдал, как трясущимися, неуклюжими движениями эргомистр разворачивал пергамент. Лента, печать и первая буква, выведенная вязью кроваво-красными чернилами, произвели на чиновника неизгладимое впечатление. Щёки отвисли, руки затряслись ещё сильнее, бисеринки пота покрыли толстое лицо, и редкие грязные пряди мгновенно прилипли ко лбу.
Кроме того, что эргомистр был трусом и сволочью, он был ещё и абсолютно безграмотен. Текст, сгенерированный «Мальчиком», так и не нашёл достойного читателя. Эргомистр держал грамоту вверх ногами и даже не понимал, что с ней делать. Хотя нужный результат всё-таки был достигнут благодаря ленте и печати.
— Исключительно из благородства и уважения к тебе, — проговорил Сашка, не вставая со стола, — ставлю тебя в известность: пробуду несколько дней. Сколько — не твоё дело. Предупреди всех: буду смотреть всё, что мне покажется подозрительным или любопытным. Пусть не вздумают мешать. Остановлюсь… — Сашка ткнул пальцем в сторону постоялого двора. — Все комнаты — мне. Коню — отдельный загон с крепкой дверью. В гостинице никого, кроме хозяина и его жены. Хозяин даже не пытается подняться в апартаменты или зайти в конюшню. Никто не приближается к постоялому двору ближе чем на десять метров.
Легко спрыгнув со стола, новоиспечённый вельможа покинул приёмную эргомистра, оставив с открытыми ртами стражника, писаря и самого главу городка.
Сашка стоял возле грязноватого окна и сквозь жирные разводы на стекле и непрекращающуюся морось без особого любопытства смотрел, как шпики и скороходы разлетаются по городу с вестью от эргомистра.
— Не перегнули? — поинтересовался Панда из глубины комнаты.
Сашка обернулся. Стараниями всё того же «Мальчика» помещение было приведено в относительно подобающий вид. Кроме нормальных стола, рабочего места и гигиенического блока, в углу стоял поварской модуль и экран, отображавший обстановку внутри и вокруг дома. Хозяин с супругой возились на кухне, стражники занимались любимым делом — подпирали стену. Несколько пар любопытных глаз пытались рассмотреть, что происходит на постоялом дворе.
— Да нет. Всё нормально. — Сашка вздохнул. Связи с базой не было, а физическая константа мира противоречила здравому смыслу. Всё остальное вписывалось в понятие «окружающая действительность».
— Ты действительно хочешь пойти один? — задал очередной вопрос Панда.
— Да. Хотя есть и тебе работа. Может, какая птица?
— Я об этом думал. Ворон здесь хватает… Но на плече у тебя я сидеть не собираюсь. — Панда хитро улыбнулся.
Сашка уверенным шагом шёл по центральной улице с презрением, к чему обязывал образ, посматривая по сторонам. Казалось, что грязь не прилипает к его высоким замшевым ботфортам, а нечистоты, то и дело вылетающие из окон, каким-то чудом минуют его досточтимую персону. Хотя чуда не было: были «Мальчик» и технологии.
Это был очень странный город. Теоретически средневековый город — это центр власти и средоточие ремёсел и торговли. Власти, условно скажем, как светской, так и духовной. В Городе присутствовало и то, и другое. По улицам вышагивали громилы с алебардами и щитами, изображая власть светскую. Учитывая, что корявые рисунки на щитах групп не совпадали, претендентов на светскую власть было явно больше одного. Периодически попадались монахи в своих серых плащах с надвинутыми чуть ли не до подбородка капюшонами и подвязанные вервием. Своим внешним видом они больше напоминали крыс, с одной поправкой: под балахоном плаща явно угадывалось оружие. Были, как и положено, и шпионы. Панда с высоты птичьего полёта, в буквальном и переносном смысле, визуализировал Сашке на сетчатку картинку, где среди массы люда две особи были подсвечены оранжевым: монах и как бы зевака, которые следовали за Сашкой по пятам уже который квартал.
В Городе было всё как надо, но как-то не так. Город больше напоминал съёмочную площадку какого-то мрачного фильма из средневековья из далёкого толи двадцатого, то ли двадцать первого веков. И дело было не в том, как люди выглядели, выглядели они одинаково неприятно — слово «неприятно» было единственным, чтобы их не оскорбить. И не в том, как и о чём они говорили, а точнее, орали друг другу, хотя на их фоне словарный запас эргомистра выглядел как запас слов Цицерона. Дело было в том, что они делали.
Сашка поначалу даже подумал, что ему это кажется. Например, кузнец с подмастерьем упорно долбит раскалённую железяку. Искры, грохот — всё как положено. Но у Сашки сложилось такое впечатление, что кузнецу абсолютно всё равно, что из этой железяки выйдет. Это был чистый процесс. Молотом по куску раскалённого железа, зажатого клещами, искры во все стороны, кусок железа в горн. И всё сначала.
Пекарь просто месил тесто. Не замешивал, не ставил, а именно только месил. Но, как и у кузнеца рядом висят подковы, серпы и ножи ювелирной работы, так и у пекаря, месящего тесто рядом с печью, где горят дрова, не дающие жара, лежат наисвежайшие хлеба, калачи и булки.
Сашка остановился возле грязного базарчика и с пренебрежением знатного вельможи, зажав нос кружевным платком, стал исподтишка наблюдать за происходящим, закутавшись в плащ от висящих в воздухе мелких капель.
Какой-то, судя по одежде, ремесленник во всю глотку препирался с толстой торговкой, стоящей за прилавком с кровяными колбасами. Оба таращили друг на друга глаза, орали, размахивали руками. При этом, с точки зрения Сашки, вся эта брань никак не вязалась с предметом торга. В конце концов они ударили по рукам, в прямом смысле: ремесленник достал из кошеля кривую монетку и с довольным видом обменял её на круг колбасы.
Сашка догнал странного покупателя практически в десятке шагов от рынка. Положил руку на плечо и как можно более грозным голосом спросил:
— Откуда деньги?
— Из кошелька… — пробормотал испуганно растерянный ремесленник.
— А в кошельке они откуда? — не менее грозно поинтересовался Сашка.
Ответ его не просто удивил, он поставил Сашку в тупик:
— Как откуда? Они там всегда…
— Что значит «всегда»?
Позже Сашка задал этот вопрос ещё нескольким горожанам, и ответ был всегда один и тот же. Деньги из кошелька, а в кошельке они «всегда». С небольшим уточнением: их можно было израсходовать в течение дня, и в какой-то момент они заканчивались. Но утром всегда было несколько монет. Причём количество монет зависело «от статуса». Именно от статуса, потому что за работу никто никому практически не платил. Люди что-то делали, но работой это было сложно назвать, и всё происходило под лозунгом: «А как же иначе?».
Всё в этом городе было странным. Как и сам город, будто надетый на дорогу из жёлтого кирпича. Во всяком случае, так выглядел аэроснимок, сделанный «Мальчиком». В одни ворота, через которые Сашка и Панда вошли, дорога входила, а из ворот с противоположной стороны — выходила. Сам город напоминал тележное колесо, где спицами были улицы, а ободом — крепостные стены, с той лишь разницей, что между спицами обязательно пролегали кривые и безобразно грязные улочки. И ещё странность: полуразвалившиеся стены и башня были только с той стороны, где зашли путешественники. Остальные стены были сооружены из идеально гладкого камня, не имеющего ни одного шва, и возвышались почти на километр.
Сашка шёл по городу «методом грибника», чтобы с минимальными затратами охватить максимальную площадь. Но всё было одно и то же. Странные люди, занимающиеся обычными делами без видимого смысла, и потрясающая убогость захолустного средневекового городишки.
Из отчёта пластуна экспедиции к Шуньяте:
«…Судья. Высший должностной чин, главной задачей которого является наблюдение за соблюдением процедуры населением города. В процедуру входит, во-первых, работа. Под работой подразумевается то, что каждый горожанин «должен» делать. Например, кухарка должна ходить на базар за продуктами и до хрипоты торговаться за каждую покупку. Стражник с утра ходить с алебардой по улицам и смотреть за порядком, в том числе за исполнением процедур. По вечерам стражники должны быть в кабаке и упиваться вонючей жидкостью, которую именуют "эль". Хотя, может, вонючая жидкость и эль — синонимы. Булочник должен месить тесто, которое никогда не ставит в печь. Кузнец — лупить по раскалённому куску железа, и так далее.
 Главная странность города  в том, что город потреблял то, что он не производил. Каждое утро города, во всяком случае пока Сашка в нём находился, выглядело как две капли воды.
В том месте, где дорога из жёлтого кирпича уступала место корявому булыжнику, появлялась взвесь, отчасти напоминающая туман, и закрывала всё пространство со стороны дороги. Из этой взвеси появлялись пары волов, запряжённые в грубо сделанные телеги. Каждую телегу встречал погонщик-горожанин. Затем в течение нескольких часов товар доставлялся "по назначению". "По назначению" выглядело так же странно, как и всё в городе. Колбаснику привозили колбасы, которые он продавал ругающимся кухаркам. Свежий хлеб привозили булочнику, который выкладывал его на прилавок, при этом продолжая месить никому ненужное тесто. Так же продавались утварь, одежда, галантерея. Но если условный ремесленник был фигурой обязательной, то знать образовывалась из наиболее вёртких граждан и не была застрахована от возвращения к источнику своего существования».
Сашке даже удалось присутствовать на суде, который больше напоминал упрощённый вариант суда из старинной мыльной оперы.
Суд. Действующие лица: судья в парике и мантии. Вельможа в бархатном камзоле без шляпы, но с ронделем на боку. Присяжные — двенадцать серых личностей в серых же одеждах. Свидетели — пара монахов с надвинутыми до подбородков капюшонами. Прокурор — лимонообразная личность с тоненькими ножками в чулках и в лакированных туфлях с огромными пряжками. Народ — мужчины и женщины настолько разные, что казались одинаковыми.
— Господин прокурор, вам слово.
— Подсудимый поносил светлейшее имя Первоцерковника при народе, будучи трезвым.
— Свидетели, вы подтверждаете?
Свидетели одновременно кивают головой.
— Обвиняемый, тебе слово.
— Я не виноват.
— Присяжные, считаете ли вы вину подсудимого доказанной?
Присяжные дружно кивают.
— Вина доказана. Обвиняемый, ты приговариваешься к возвращению.

Народ ликует.
На следующий день Сашка, уже привыкший ко всему, увидел вчерашнего «преступника» месящим глину среди различных черепушек, выставленных на продажу.
Хотя были две встречи, которые заставили Сашку и Панду призадуматься.
Сашка шёл по очередной «спице», когда его внимание привлекла дверь. Нет, дверь была как дверь, только перед ней было подметено. И над дверью висела вывеска со знаками, напоминающими готический шрифт. И впервые «Мальчик» перевёл вывеску: «Галерея». Сашка толкнул дверь и оказался в узком коридоре. Колокольчик над дверью протяжно дзинькнул, и из темноты появился человек. Всё в его облике противоречило миру, оставшемуся за дверями.
Человек был не только умыт, но и выбрит. Одет он был в строгий, не новый, но аккуратный и ухоженный чёрный камзол. Да и речь его абсолютно не соответствовала окружающей действительности.
— Что вам угодно, сударь?
Сашка настолько вжился в роль представителя высшей власти, что чуть было не нахамил в ответ. Но, глядя в спокойные и умные глаза, он впервые, если не считать общения с Пандой и «Мальчиком», заговорил по-человечески.
— Честно? Сам не знаю… Я изучаю город…
— И как вам? — в глазах незнакомца мелькнула смешинка.
— Не знаю…
— Значит, я жду вас. Пойдёмте… — и смотритель (другого слова Сашка придумать не смог) сделал приглашающий жест.
Пройдя несколько коридоров, они неожиданно оказались в огромном светлом помещении. Ровный свет, лившийся через потолок, мягко освещал стены, а на стенах… На стенах висели картины. Картины были исполнены настолько мощно, что у Сашки даже перехватило дыхание.
Сначала Сашка был просто под впечатлением от увиденного. Он упивался тем, что и как было написано. Спустя какое-то время пластун в душе Сашки всё-таки взял верх над эстетом, и огромная комната стала наполняться только ей понятной логикой.
Несмотря на огромное количество картин, их можно было смело разбить на несколько групп.
Первая — красивый, юный город, наполненный смеющимися людьми. Светлые улицы, дома, стремящиеся в небо, странный транспорт и, скорее всего, провода. На некоторых картинах «солнечного периода» какие-то непонятные механизмы, которыми занимаются мужчины и женщины в комбинезонах.
Вторая группа. Улицы те же, но основной цвет картин не солнечный, а коричневый. Люди в серых одеждах. Угрюмые. Смотрят под ноги. На стенах плакаты со странным символом: пирамида со вписанным знаком бесконечности, чёрное изображение в жёлтом круге на красном фоне. Небо затянуто тучами.
Третья группа — руины. Скорее всего, это тот же город, что и на предыдущих картинах. Картины выполнены с фотографической точностью. Вот группа людей рассматривает экипажи, которые попадаются в двух первых группах. Вот растерянные люди ходят среди развалин, явно не понимая предназначения не только механизмов, но и элементов зданий. Человек держит книгу, но, судя по рисунку, держит её вверх ногами, не как книгу, а как какой-то кирпич, не зная, куда и как это приспособить.
Четвёртая группа — город, из которого Сашка только что вышел. Вместо огромных зданий с колоннами и статуями (пусть даже полуразрушенными) — дома, кое-как слепленные из грубых балок, глины, хвороста и соломы. Грязь, запустение. Убогие и несчастные люди. Толстые рожи стражников и чинуш, крысиные фигурки монахов…
Сначала Сашку удивила странная компоновка картин на стене, а потом…
Знакомое здание возле центрального базара. Кругом грязь и нищета. Остроконечная крыша упёрлась в сочащееся мелким дождём небо. Крышу венчает фигура странной птицы, задравшей голову. Высокие стрельчатые окна. Местами видно, что отдельные пролёты совсем недавно заложены неровно обожжённым кирпичом, явно диссонирующим с изначальной идеальной кладкой. Из огромной двери выглядывает крысиная мордочка, прикрытая серым капюшоном.
Руины. Знакомое здание наполовину разрушено. Крыши нет, соседние дома тоже состоят из полуобвалившихся стен. Сквозь провалы проглядываются изысканные интерьеры, статуи. В отдельных комнатах видны разбросанные бумаги. По развалинам бродят люди, явно не понимающие, где они находятся. Их как будто перенесли из другого мира, мира более примитивного. Они с удивлением и страхом рассматривают высокие здания, останки машин. Пытаются, сняв с себя лохмотья, натянуть чужую одежду…
Третья картина — картина в коричневых тонах. То же самое здание, только ещё целое. Окон больше, чем на первой картине, и все они защищены грубыми решётками. Из окон свисают узкие красные полотнища со знакомым жёлтым кругом, со вписанной пирамидой и знаком бесконечности. Перед зданием — механические экипажи, в которых сидят люди. Вообще на этой картине много людей, но все они практически одинаково одеты в коричневую униформу с повязками на рукавах. Повязки кроваво-красного цвета с жёлтым кругом и пирамидой с бесконечностью. И это не толпа. Это строй. Точнее, несколько строев. Но всё равно это строй.
И последняя картина серии. Безукоризненно ясное здание, устремлённое в чистое глубокое небо, в окружении даже не зданий, а скорее дворцов. Счастливые люди: мужчины, женщины, дети. Сашка неожиданно поймал себя на мысли, что за всё время в Городе он не видел ни одного ребёнка. И на всех предыдущих картинках детей нет, как будто их вообще не существует. И только на этой картине есть зелень: деревья, кусты, цветы. Люди общаются. По дороге движутся какие-то устройства, в небе — странные аппараты, в которых можно рассмотреть людей.
— Вы смотрите не в том порядке, — раздался тихий голос. — Эта картина первая…
Сашка обернулся. Смотритель глядел на него с грустью и интересом.
— Вы, наверное, «Проходящий»? Да, скорее всего, Проходящий, — сам же ответил он на свой вопрос. — Но всё равно, я Вам всё расскажу. Во всяком случае, всё, что помню.
Я родился в счастливом городе. С детства я изучал науки и искусства. Потом Учитель сказал, что у меня талант живописца, и я оказался в Академии. Я очень любил рисовать мой город. Рисовать счастливых людей и светлый мир. Кстати, видите эти башенки по углам на крыше? Это тропы. Вы входите в один из тропов и выходите из другого. А когда вы находитесь внутри тропа, вы просто выбираете арку, через которую хотите выйти. Это может быть соседний дом или загородная беседка в парке…
А это огромное окно — окно в балет. В амфитеатре просто не могли собраться все желающие, а эти окна позволяли каждому прикоснуться к красоте. А это… — он запнулся. — Я не помню, что это…
Я был очень хорошим художником, и у меня были мастерская и собственная галерея. Между прочим, сейчас она находится в единственном чудом уцелевшем зале…
В ту первую злополучную ночь я остался ночевать в галерее. У меня была небольшая уютная комнатка с огромным окном. Я специально поставил стекло так, чтобы снаружи через него не было ничего видно, а я мог видеть Главную площадь. Просто я почему-то терпеть не могу шторы. — Смотритель говорил ровным тихим голосом. Казалось, будто он повторял одну и ту же историю сотни и сотни раз. Хотя, может, оно так и было.
— Я проснулся от того, что начала болеть голова. Я посмотрел на часы и увидел, что скоро середина дня. Я так долго никогда не спал. А потом я понял, почему я заспался… На улице был коричневый сумрак. Небо, когда-то голубое, было покрыто медленно ползущими тучами.
Я выскочил на улицу… и… Чуть не оглох. Кругом орали громкоговорители, раздавались визгливые команды и мерный топот сотен ног. И вечные марши. Днём и ночью. Но я даже не испугался. Я как-то сразу понял, что это странно только для меня. А все кругом этим жили, и с этим жили. Спустя какое-то время я заметил, что в новом мире нет детей и цветов. И мне показалось правильным, что в коричневом мире не должно быть детей и цветов.
В этом мире я научился главному для выживания. Даже не молчать. Молчать умеют все. Я научился не думать, как я думаю, если рядом был кто-то. Или было что-то. Я думал «как я» только у себя в маленькой комнате с огромным окном, которую превратил в мастерскую.
Власти я уверил, что просто хочу увековечить её великие свершения. И даже написал несколько помпезных картин для штаба, для суда и для банка. Но на самом деле я начал создавать, так сказать, свою серию «ведута». Я брал сохранившиеся картины и писал те места города, которые когда-то отобразил при ясном свете ясного дня.
А потом я проснулся и увидел руины. Не было ни грохота землетрясения, ни дыма пожара, ни разрушительного тайфуна. Просто я проснулся, а мир вокруг меня — мир развалин и тления. По улицам бродят какие-то дикари, не представляющие, куда они попали. Они даже не пытались что-то понять. Их примитивный язык я выучил буквально за пару недель. Они просто пытались приспособить то, что видели, под свои примитивные нужды. Например, на изысканном ручном зеркале поджарить невесть откуда взявшиеся яйца. Я пытался их чему-то научить, но… У них было то, о чём они и мечтать не могли. А простая еда: овощи, куски мяса появлялись ниоткуда каждое утро в возах на центральной площади…
А потом… Потом то, что вы видите. Но эти хоть что-то делают. Хотя то, что они делают, трудом назвать невозможно. Процедура. Понятие, которое в этом мире вылезло на первое место. Не важно, что и как ты делаешь. И что это даёт. Главное — процедура. Несоблюдение процедуры — суд. Хотя и суд — это только процедура.
Смотритель замолчал. Помолчав пару минут, он неожиданно завершил монолог:
— Извините, я сказал всё, что знаю. Точнее, всё, что помню. И я даже не знаю, переживу ли я ещё один шаг энтропии. — Он на мгновение запнулся и совсем уже тихим голосом пробормотал: — У мира, где марши, повязки и процедуры, детей быть просто не должно.
Сашке оставалось только пожать неожиданно сильную ладонь смотрителя и откланяться.
Вторая встреча произошла на следующий день. Он шёл по перпендикулярной улице-спице, когда за спиной раздался тихий, но пронзительный шёпот:
— Милостивый сударь, будьте любезны, следуйте за мной…
Сашка обернулся. Это был всё тот же монах, который следовал за ним с первого дня пребывания в Городе. Сашка величественно кивнул и последовал за семенящим впереди человеком в крысино-сером клобуке.
— Всё в порядке, — раздался у Сашки в голове голос Панды, — мы рядом.
И Сашка вошёл в памятное по картинам здание «то ли церкви» через огромные врата. Пройдя огромный зал, они недолго покрутились по узким коридорам и оказались в огромной мрачной келье без окон. Антураж помещения мало чем отличался от зала эргомистра, с некоторыми поправками. Вместо стражника — монахи, вместо тщедушной личности, изображавшей писаря, — тщедушный монах. А на подиуме…
Здесь различия заканчивались. В кресле с высоченной готической спинкой сидел человек с вытянутым, неприятным и умным лицом. Тело скрывала идеально серая мантия, а откинутый назад капюшон подчёркивал неприятность лица и колючих, немигающих глаз.
Человек сделал неопределённый жест, и рядом с Сашкой тенью пронёсся монах, оставив грубо сколоченную табуретку. Второй жест — и все присутствующие растворились в сумерках углов, ниш и открытой двери.
Следующий жест можно было однозначно трактовать как повеление Сашке сесть. Сашка внутренне усмехнулся, легко поднял табурет, прошествовал на подиум и уселся так, что исключил стол как барьер, чем заставил повернуть хозяина кабинета голову и свёл на нет его усилия для достижения преимущества в невербальной битве.
Монах поморщился, попытался зацепиться колючим взглядом за Сашкины глаза. Сашка ушёл от этого странного рептилоидного взгляда, изображая неспособность сидеть ровно на одном месте. Монах опять поморщился и не предполагающим возражения тоном заговорил:
— Вы не можете быть представителем Высшего или как там его, в связи с отсутствием такового. Ваша грамота бессильна. В этом городе читать умеют только три личности: я, вы и смотритель. Поэтому у этой грамоты ценность имеет только антураж, а не смысл.
Пока монах думал о продолжении своей речи, Сашка успел подумать две мысли: во-первых, он не знает о Панде, и это хорошо. И, во-вторых, «Мальчик» зря старался.
— Ты — Проходящий, — бесцветным голосом произнёс монах.
— Вы, — не повышая голоса, исправил его Сашка.
— Хорошо, Вы — Проходящий. Учитывая, что вы посетили Смотрителя и, скорее всего, побывали в галерее, вы приблизительно знаете, что и как здесь происходит. Я не хочу вдаваться в подробности, но, наверное, Вам, — на слове «Вам» монах сделал ударение, — пора покинуть наш прекрасный город. Вы здесь лишний, и вы здесь не нужны. Ваше присутствие вызывает беспокойство, и у народа возникают вопросы. А кое-кто хочет странного. Я дам Вам, — монах опять сделал ударение на «Вам», — провожатого, и он покажет вам дорогу.
Закончив монолог, монах величественно сделал жест «свободен» и изобразил на лице потерю интереса к Сашке.
Сашка, сидя на чертовски неудобной табуретке, и не собирался проваливать, повинуясь жесту. Он даже на мгновение подумал: «А не набить ли этой крысе лицо?». Но врождённая интеллигентность и опыт пластуна подсказывали, что это лишнее.
Минут через пять он величественно поднялся, намеренно опрокинув табуретку с жутким грохотом, и не менее величественно сквозь зубы процедил:
— Не Вам, — на «Вам» он сделал ударение, — указывать, когда и как мне покинуть эту вонючую дыру. Насчёт, — в этом месте Сашка выразительно закатил глаза вверх, — Вы не просто ошибаетесь. Возможно, вы смертельно ошибаетесь. Ведь не все проходящие могут быть именно такими. Кто-то может быть и подзадержавшимся.
Сашка положил руку на эфес меча и величаво прошествовал к двери. Возле предусмотрительно распахнутой монахом двери он обернулся и даже неожиданно для себя самого произнёс:
— Кстати, Аннушка уже пролила масло…
Пару минут он наблюдал за меняющимся выражением лица служителя культа и покинул негостеприимное сооружение.
— А может, действительно пора валить? — поинтересовался Панда. — Что ты хочешь ещё увидеть? «Мальчик» задокументировал всё, что можно. Тем более что документировать нечего. Личных впечатлений ты набрался.
— Наверное, ты прав, — подумав, ответил Сашка.
***
В день отбытия все улицы-спицы почему-то вели только в одну сторону. К выходной башне. Друзья прошли сквозь ворота, Сашка бросил клону стражника на входных воротах кривую монетку и, пройдя через разваливающийся перекидной мост, они наконец-то оказались за пределами постылого города.
Они какое-то время молча шли по скользкой кривой брусчатке среди топей, как неожиданно булыжник закончился, и Сашка ступил на дорогу из жёлтого кирпича. Цокот копыт прервался, и Сашка, обернувшись, увидел улыбающегося Панду, стоявшего на дороге из жёлтого кирпича.
Дорога уходила в одну сторону в бесконечность, а с противоположной стороны таял Город. Таял так, как будто удалялся от друзей.