Как колбаса рыбу ловила

Кажется, я не спал вовсе. Или спал урывками. Я ворочался и крутился, простыня обмоталась вокруг ног, а подушка за ночь совершила несколько круговых путешествий по кровати. Я прислушивался к ночным звукам: старый дом поскрипывал, где-то за стеной храпел дед (ровно, как мотор трактора), за окном шелестел листьями ветер. Мои мысли скакали быстрее лягушек в камышах: «А вдруг я просплю? А вдруг вся рыба уже переловилась? А вдруг я что-то сделаю не так? А если леска порвётся? А вдруг я дёрну слишком рано? Или слишком поздно? А если я упаду в воду? А если дед проспит?» В груди трепетало что-то маленькое и взволнованное — первая в жизни рыбалка.
Под утро я забылся странным сном, где огромные рыбины с усами, как у деда, клевали на часы-будильник, а я все никак не мог закинуть удочку, потому что вместо лески у меня была бесконечная спагеттина. И тут одна рыбина самая усатая оторвалась от стаи, подплыла ко мне и сказала басом: «Что, Васятка, проспал? Вся плотва уже закончилась!». Спагеттина в это время стремительно расползлась и облепила мне руки. Пытаясь освободиться от макаронного плена, я дёрнулся так сильно, что рухнул с кровати, окончательно запутался в простыне, а подушка вылетела в угол, как снаряд. Сердце колотилось в пятках. В комнате было темно и тихо — храп деда внезапно заглох, что напугало меня еще больше: а вдруг он уже ушёл, оставив меня на растерзание рыбам?
За окном небо стало напоминать разбавленный водой черничный кисель. На цыпочках, напоминая хромую мумию в своей простыне, я прокрался в соседнюю комнату. Дед лежал, раскинув руки, и выглядел так безмятежно, словно караси сами должны были приплыть к нему на поклон. В его комнате пахло яблоками и сеном.
— Дед, — прошептал я. — Деда, проснись.
Дед захрапел ровно и уверенно, как и положено трактору на холостом ходу.
— Дед! — повторил я прямо ему в ухо. — Вставай! Нам пора! Мне приснилось, что вся рыба кончилась, а у меня вместо лески… спагеттина!
Дед открыл один глаз, посмотрел на меня, завернутого в кокон из белья с всклокоченными волосами, на часы, которые показывали половину четвертого утра, и невозмутимо произнёс:
—  До рассвета еще полчаса, а караси, в отличие от тебя, по расписанию не только клюют, но и спят. … А вот спагетти у нас на завтрак будут, если ты сейчас успокоишься и дашь поспать.
Он зевнул так, что у него хрустнула челюсть, и сел на кровати.
— Иди распутывайся, ихтиандр комнатный. Раз уж ты тут, давай собираться.

***
 
Я стоял на кухне и чувствовал себя неуютно. Дед, тем временем, уже вовсю хозяйничал.
— Первое правило кухни, Васятка, — объявил дед, завязывая на животе фартук, который когда-то был зелёным, но сдался под натиском времени и жира, — никогда не жалеть масла.
Я держал тарелку и смотрел, как он бросает кусок сливочного масла на сковороду. Масло зашипело, расплескав свой аромат по сковороде.
Дед взял луковицу и, не глядя, с размаху ударил её ребром ладони. Луковица с хрустом развалилась на две половинки. Он принялся рубить лук с такой скоростью, что нож в его руке превратился в серебряный метеор. Слёзы ручьём потекли у меня из глаз. Морщинистые щёки деда оставались сухими, а глаза — хитро прищуренными.
Через тридцать секунд на доске лежала идеально ровная горка кубиков. Он сгрёб рубленый лук в сковороду, где уже булькало золотое масляное озеро. Шипение усилилось.
— Картошку почистил? — бросил он мне, не отрываясь от сковороды.
— Почистил. Вот.
Я протянул миску с бледными, уже нарезанными кубиками. Дед оценивающим взглядом окинул мою работу.
— Резал, как хирург-педант. Но сойдёт. Для первого раза.
Он высыпал картошку в сковороду, и тут началась настоящая симфония. Тихое шипение сменилось громким, влажным шкворчанием.
— Теперь, — таинственно понизил он голос, выдвигая ящик со специями, — самое важное.
Щепотка соли полетела в сковороду. Затем чёрный перец, который он смолол прямо над картошкой. Потом — щедрая пригоршня паприки, окрасившая всё в кирпичный цвет, и какая-то таинственная смесь трав из заветной жестяной баночки без этикетки.
— Это мои секреты, — подмигнул он. — Без них всё — просто еда. А с ними — магия!
Кухня наполнилась таким густым, многослойным запахом, что его, казалось, можно было потрогать. Запах детства, деревенского дома, беззаботности. Дед накрыл сковороду крышкой, и шкворчание приглушилось до довольного урчания.
— Правило второе и главное, Васятка, — сказал, вытирая руки о фартук. — Самую вкусную еду нельзя приготовить по рецепту. Её можно приготовить только с душой и с небольшим беспорядком.
Он извлёк из холодильника шматок солёного сала.
— Запомни, адмирал. Сало — это тебе не заморское авокадо. Это — высокотехнологичное топливо. Съел ломтик — и у тебя уровень заряда в теле сразу сто процентов.
Дед выдал мне охотничий нож, и я принялся увлечённо пилить сало, высунув язык от усердия.
Через двадцать минут он выключил плиту и поставил передо мной тарелку. На ней дымилась золотистая, хрустящая картошка, сквозь которую проглядывали карамелизированные луковые нити.
— Деда, а не многовато холестерина? — робко пискнул я, глядя на расплывающееся масляное пятно в тарелке.
Дед поднял глаза, и в его взгляде читалось искреннее сочувствие к моему поколению.
— Холестерин, внучок, это смазка для суставов. Без него ты заржавеешь к тридцати годам, как дедовский велосипед в гараже. А теперь доставай вилки!

***
Пока я облизывал тарелку после третьей добавки, дед занимался термосом. Он засыпал туда заварку, добавил горсть разнотравья и ложку мёда.
— Давай, Васятка, начинай операцию «Бутерброд», а я пока снасти проверю. — подмигнул дед, аккуратно ставя термос в рюкзак.
Я взял ножик начал строить бутербродную башню: первым слоем шёл ржаной хлеб. На него намазал кусок уже подтаявшего сливочного масла. Далее разместил дольки огурца, и накрыл всё это пластом сыра. Вдруг я вспомнил, что забыл про мясную прослойку. Пришлось аккуратно приподнять башню, внедрить туда тёти Нюрину колбасу. Завершил всю эту конструкцию долькой помидора. И всё это великолепие запечатал в пергаментную бумагу.
Закончив с провизией, я отправился помогать деду. Он уже вынес на веранду свою сокровищницу — ящик со снастями и собирал снаряжение при тусклом свете лампочки. Ящик был пропитал запахом старого лака, речной тиной и свинцом. Пока дед, бормоча что-то себе под нос, выбирал грузила, я заглянул внутрь.
В первом отделении теснились блесны — тяжёлые, выточенные из старых латунных ложек. Чуть ниже, в узких ячейках, лежали поплавки из гусиных перьев. Их кончики были раскрашены в алый цвет. Я осторожно коснулся одного: он был лёгким, почти невесомым. Рядом стопкой разместились мотки потемневшей лески. Они пахли речкой. В коробочке из-под леденцов, перекатывались свинцовые грузила разной формы: от крошечных дробинок до тяжелых «оливок». Самым загадочным предметом был старый складной нож с костяной ручкой. Его лезвие от частых заточек стало тонким, как игла, но дед доверял ему больше, чем любому новому инструменту.
— Вот это, смотри, — он бережно поднял спиннинг, — орудие для хищника. Щука, окунь. А это — удилище для карасиков, для души. Леска на нем — как паутинка, но держит отлично. Поплавок из гусиного пера, сам делал. Чувствительный, как моя поясница перед дождём.
В этот момент я решил проявить инициативу и потянулся за коробкой с грузилами. В темноте рука наткнулась на что-то холодное, локоть дёрнулся, и раздался звонкий, фатальный стук металла о половицы. Мой поплавок, который дед разрешил взять «под честное слово», бесследно исчез в глубокой щели под крыльцом.
— Деда, я поплавок потерял! — пискнул я, шаря руками в пыли.
  — Ну всё, приплыли! — Дед всплеснул руками, и его тень на стене стала похожа на разгневанного великана. — Рыбак без поплавка — что адмирал без штанов. Мы еще до воды не дошли, а ты уже инвентарь в подполье эвакуировал! Ну что за мазута на мою голову! Теперь будем как два крота в пыли ковыряться, пока солнце зенит не перевалит. Ищи давай, а то черви в банке над нами уже в голос хохочут!
Минут десять я, под аккомпанемент дедовских рассуждений о том, что современная молодежь даже сухарь в сумке не удержит, не то что снасти, возил носом по доскам, пока наконец не выудил потерю.
— Нашёл, — выдохнул я, отряхивая коленки.
— Чудо вселенского масштаба, не иначе, — проворчал дед. — Бери банку с Нюриными гадами. Экспедиция «Рассветная спагеттина» готова к выдвижению.
***
Дед вёл нас тропкой, знакомой только ему да, наверное, лисам. Воздух был свежим и густым. Небо на востоке тлело розовым пеплом. Дед нёс снасти, я — рюкзак с провизией и ту самую банку. Кусты хлестали по сапогам. Каждый шаг отдавался в моей груди гулким, радостным эхом.
Река лежала в молочном тумане, как огромная спящая рыбина. Тишина была такая, что слышно было, как падает роса с листа.
— Место знатное, — дед подошёл к берегу и стал разматывать удочки. — Здесь дед моего деда вытащил сома кило на сорок.
Он открыл банку, в которой копошились черви. Выбрав самого крупного, дед ловко нанизал его на крючок. Червяк, судя по всему, был крайне недоволен таким поворотом судьбы, но дед лишь усмехнулся:
— Гляди, Васятка, червяк должен сидеть так, будто он просто зашёл в реку освежиться. Рыбе подавай, чтоб выглядело аппетитно.
Он протянул мне удочку.
— Теперь слушай сюда, — дед понизил голос. — Закидывать надо не просто так. Локоть прижми, плечом сработай, и чтобы поплавок вошёл в воду без брызг, как шпион в чужой огород. Если плюхнешь со всей дури, рыбу мы не увидим до следующего дня.
Я напрягся, готовясь к мощному рывку.
— Спокойно! — шикнул дед. — Ты же не дрова рубишь. Отпускай плавно. Раз, и…
Я забросил свою удочку так старательно, что чуть не слетел в воду. Леска со свистом разрезала влажный воздух. Поплавок упал с глухим «плюхом» и замер.
— Неплохо, — одобрил дед. — А теперь главное правило рыбака: сиди тихо, не дыши и делай вид, что тебя здесь нет. Рыба должна поверить, что этот червяк — подарок судьбы, а не часть хитроумного плана по превращению её в котлеты. И помни: если клюнет что-то больше тебя — бросай удочку и кричи «Пожар!», так хоть свидетели будут.
Дед бросил снасть одним движением и присел на корточки.
— А что было с тем сомом? — спросил я, глядя на неподвижный поплавок, застрявший среди лилий.
— А? — зевнул он. — Да он его так и не поймал — сорвался. Но легенда живёт.
...Мы сидели молча. Минута, пять, десять… Поплавок стоял как вкопанный.
— Дед, — прошептал я, когда стрелка моих наручных часов (подарок от мамы за хорошее поведение) переползла отметку в час. — Мне кажется, или наш поплавок… умер?
Дед снял кепку и почесал лысину, глядя на воду с видом учёного, столкнувшегося с загадкой.
— Не понимаю, — пробормотал он. — Тут всегда был такой клёв, что только успевай удочку выдергивать. В прошлом году здесь Семёныч окуня вытащил размером с тапочек. А сегодня что? Тишина, как в библиотеке. Может тётя Нюра нам подкинула некачественную наживку?
Он подозрительно посмотрел на банку. Черви насмешливо переплелись в форме вопросительного знака.
— Ладно, — вздохнул дед, сдаваясь. — Война войной, а обед по расписанию. Доставай припасы. Может, если мы начнём трапезничать, у них там проснется совесть или хотя бы зависть.
Я с радостью полез в рюкзак. Мой желудок уже давно исполнял грустные песни. Достав два внушительных бутерброда, я протянул один деду.
— Эх, классика! — крякнул дед, вонзая зубы в бутерброд.
Я поднёс свой бутерброд ко рту, но в этот момент какой-то наглый комар атаковал меня. Я махнул рукой, и ломоть колбасы, щедро смазанный маслом, выскользнул из бутерброда, и совершив в воздухе сальто, медленно погрузился в воду, описывая ленивые круги.
— Ой, — только и успел сказать я, глядя как исчезает колбаса.
— Ну вот, — фыркнул дед, — теперь караси будут знать, что сверху падает гуманитарная помощь...
Он не успел договорить. Вода в том месте, где утонула колбаса, внезапно закипела, как кастрюля с макаронами. Хвосты мелькали, чешуя сверкала, а через минуту от моей колбасы не осталось даже воспоминания. Вода успокоилась, оставив лишь несколько расходящихся кругов и наше полное онемение.
Дед замер с открытым ртом, в котором всё еще находился кусок его собственного бутерброда.
— Это... это что сейчас было? Они что, всю колбасу съели?
— Кажется, им понравилось, — я во все глаза смотрел на место побоища.
Мы переглянулись. Дед мгновенно преобразился. Его глаза азартно блеснули. Мы молча поняли друг друга. Я быстро начал вытаскивать из сумки остатки колбасы. Он нарезал несколько небольших кубиков, аккуратно нацепил на крючок и с торжественным видом забросил. Не успел поплавок коснуться воды, как он тут же ушёл на дно с такой скоростью, будто к нему привязали гирю.
— Есть! — взревел дед, подсекая так, что камыш зашуршал. — Иди-ка сюда, любитель колбасных изделий!
Через минуту на траве прыгал жирный, золотистый карась.
— Ну что, — дед вытер пот со лба и посмотрел на меня. — Пиши тёте Нюре, пусть червей обратно под малинник выпускает, у нас тут смена концепции!
Тут мой поплавок дрогнул, качнулся и… медленно пошёл ко дну.
— Дед! Клюёт! — закричал я, поднимая удочку. 
На крючке болталась шустрая краснопёрка размером меньше ладони. Но для меня это был кит, акула и марлин в одном лице!
— Дед, смотри! — я закричал так, что, наверное, в соседней деревне проснулись.
— Вижу, вижу, — дед хитро прищурился. — Молодец, теперь ты настоящий рыбак. Только вот кричать так не надо. Рыба ж не глухая, она обидится и уйдёт.
Рыбалка превратилась в скоростное многоборье. Рыба клевала еще в воздухе, не дожидаясь, пока наживка коснётся воды. Уже через пятнадцать минут ведро у наших ног напоминало переполненный лифт в час пик. Караси, подлещики и парочка окуней теснились в мутной воде, устраивая мелкий бунт.
— Ну всё, — с чувством выполненного долга выдохнул дед, откидывая очередного карася. — Лимит на щедрость исчерпан. Пора домой.
Именно в этот момент, из-за кустов, чеканя шаг, вышли они… гуси. Штук пять. Возглавлял шествие крупный белый гусак с таким видом, будто он как минимум владелец этого водоема.
— О, элита подтянулась, — пробурчал дед. — Васятка, аккуратней, эти ребята за палец тяпнут — полдня здороваться не сможешь.
Гуси, удовлетворив любопытство, переключились на поиск чего-то съестного. Шумной гурьбой они прыгнули в воду и принялись методично прочёсывать дно в поисках завтрака.
Мне, как назло, захотелось сделать последний, прощальный заброс. Я нацепил на крючок последний кусочек колбасы и размахнулся. Блесна, сверкнув на солнце, совершила полёт по курсу «земля-воздух-гусь» и… чпок… леска бесшумно обмоталась вокруг крыла вожака.
На секунду воцарилась тишина. Гусь замер. Дед замер. Я остолбенел с удочкой в руках.
Гусь медленно повернул голову. Его маленькие глазки-бусинки встретились с моими. Он дёрнул крылом. Удочка в моих руках дёрнулась в ответ. Раздалось шипение, от которого по спине побежали мурашки. Гусь, расправив крылья, ринулся в атаку.
— Дееед! — визгнул я, вскакивая.
— Брось удочку! — рявкнул дед, срываясь с места.
Но было поздно. Я, охваченный ужасом, бросился наутёк, крепко сжимая драгоценную удочку. Проще говоря, я тащил за собой на леске разъярённого гуся, который, в свою очередь, гнался за мной, пытаясь клювом дотянуться до моей пятой точки. А за нами, кряхтя и ругаясь на чём свет стоит, бежал дед. Картина была презабавная: мальчик с удочкой, за ним – шипящий гусь на прицепе, и замыкал процессию дед с подсаком в руках.
— Стой! — орал он мне. — Если он взлетит, ты на этой удочке в соседнюю деревню улетишь!
Но я, охваченный паникой, продолжал тянуть леску. На третьем круге дед проявил тактическую хитрость. Он метнул подсак и накрыл-таки пернатого агрессора. Я, почувствовав натяжение, по инерции пробежал еще два метра и сел в траву.
— Тише, ирод, — пыхтел дед, прижимая бушующий сетчатый комок к земле и пытаясь отцепить крючок от гусиного крыла. — Ты чего щиплешься? Мы ж тебя освобождаем!
Через минуту, показавшуюся вечностью, гусь был освобождён. Дед крепко держал гуся, который внезапно затих.
— Ну всё, милый, свободен, — он осторожно поставил птицу на землю. — Иди, и больше не суйся под раздачу.
Гусь отряхнулся, поправил крылья, окинул нас долгим, испепеляющим взглядом. Потом он гордо, не спеша, повернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно к камышам, к своим собратьям. Лишь на прощание бросил короткое, но ёмкое:
— Шшшык.
Наступила тишина.
— Ну что, жив? — вытер лоб дед, глядя на меня, сидящего на земле. — С пернатыми на сегодня закончили.
Я, сидел на корточках и пытался отдышаться, лишь махнул рукой.
 — Ничего, — сказал дед, бодрясь. — Такой подвиг просто обязан быть вознаграждён! Пойдём уху варить.
Я встал, пошёл к ведру с уловом, которое оставили в тени кустов, заглянул внутрь и замер. Ведро было пусто. Волна возмущения мгновенно ударила в голову, а к глазам подступили жгучие слёзы. Я повернулся к деду.
— Деда! Рыбы нет! Мы же только что…
Дед фыркнул, подошел к ведру, постучал по дну пальцем. Звякнуло звонко и пусто.
— Так-так... профессионалы работали, — присвистнул он. — Чисто ушли, даже отпечатков плавников не оставили.
— Тебе смешно, а это моя первая рыбалка! — глотая слёзы, промычал я.
Дед перестал улыбаться, заметив, как задрожал мой подбородок. Его ладонь, сухая и шершавая легла мне на макушку и ласково взъерошила волосы.
— Ну-ну, будет тебе, — мягко проговорил он. — Первая рыбалка — она не про рыбу. Она про тишину, про поплавок на воде и про пустое ведро в конце. Всё как положено. Вытирай нос, завтра будем брать реванш.
  Тишину разорвал громкий, довольный звук.
— Мур-р-р-р-р.
 Мы обернулись. На старом поваленном дереве, в трёх метрах от нас, сидели в ряд три кота. Один из них, рыжий, лениво дожевывал хвост рыбы и смотрел на нас с видом глубокого удовлетворения. Полосатый прикрыл глаза от удовольствия, вспоминая, видимо, вкус карася. Третий лениво вылизывал свои лапы.
— Так... — протянул дед. — Понятно. Пока мы тут... — он ткнул пальцем в сторону реки, — устраивали Олимпиаду по гусегонке, эти три... ресторанных критика устроили себе шведский стол.
Коты, будто бы по сигналу, одновременно отвернулись и стали разглядывать горизонт, словно были не при делах.
— Но они всё съели, — сдавленно пробормотал я.
— Всё, — дед хлопнул в ладоши. — И, судя по довольным мордам, получили не только обед, но и бесплатное цирковое представление. Надеюсь, им понравилось наше па-де-де с гусём.
Один из котов, рыжий, медленно потянулся, демонстративно выгнув спину, и спрыгнул с бревна. Он прошёлся мимо нас, задев деда пушистым хвостом, и бросил взгляд, полный снисходительной благодарности: мол, развлекли от души, и закуска была ничего так.
— Видал, каков артист? — дед залихватски свистнул вслед уходящему коту, и тот, дёрнув хвостом, окончательно скрылся в кустах. —Даже чаевые не оставили. Но это был их последний бесплатный обед. Пусть попробуют подойти к нам завтра. Ну, Васятка, сматывай удочки, сегодня сеанс благотворительности завершён.
Мы поплелись к разбросанным снастям. Я в сердцах пнул пустую консервную банку, и она со звоном покатилась к воде. И тут прямо у берега, показались… две лоснящиеся, мокрые головы. Две пары чёрных бусинок уставились на нас с невозмутимым любопытством.
— Дед, смотри, бобры!
Тогда дед сделал нечто странное. Он сложил губы трубочкой и издал короткий, мелодичный свист. Бобры, не моргнув (а моргают ли они вообще?), развернулись и нырнули, оставив на воде лишь расходящиеся круги.
— Дед, ты чего это? — обалдело спросил я. — Ты с… с бобрами разговариваешь?
— Помолчи и погляди, — таинственно сказал он.
Минуты через три вверх по течению реки началась небывалая суета: бобры накидали ветки, собрали ил и вскоре прямо у нас под носом выросла запруда. Вода за наспех возведенной стеной начала стремительно уходить, и в небольшом углублении забились, заплескались жирные караси, плотва, даже парочка окуней. Рыбы там было столько, что хоть руками собирай.
Я стоял, открыв рот. Дед даже не выразил ни капли удивления. Он лишь крякнул, закатал штанины повыше и деловито подошёл к краю запруды. Из-за плотины снова показалась морда бобра. Они с дедом встретились взглядами. Дед выдал сложную серию свистов: сначала звонко, потом с придыханием, закончив какой-то витиеватой трелью. Бобёр ответил коротким, деловитым «фьють-бульк».
  — Ты понимаешь их язык?!
— А чего тут понимать? — дед хитро прищурился. — Он мне сказал: «Это возврат за старые заслуги». Я этого бобра, Васятка, еще лет пять назад из браконьерской сети спас. Он тогда был мелкий, злой и зубастый, как бензопила. А видишь — память у скотины получше, чем у тёти Нюры, которая вечно забывает, где ключи.
  Мы наполнили ведро до краёв рыбой. Дед громко, уже не свистом, а просто сказал в сторону плотины:
— Всё, хозяин! Спасибо за улов!

Из-за веток донеслось довольное урчание и ещё один громкий шлепок по воде — явное «Пожалуйста! Всего доброго!».
Мы пошли домой. Я нёс ведро. А дед шёл впереди, насвистывая тот самый мотив, и я теперь точно знал – это был не просто свист, это был пароль подтверждающий, что мы свои.
— Дед, а ты меня… их языку научишь?
— Научу обязательно, — пообещал дед. — Но сначала выучишься уху варить.